Beastmaster

      Солнце будто бы зависло в полуденной высоте и теперь нещадно палило открытые плечи и перетянутые ремнями ножен спины, звенящим знойным золотом расплёскиваясь по белым камням зданий и белому же оперению крыльев. На главной площади города-крепости, несмотря на ужасающую жару, стояли вперемешку люди и ангелы, и их шумные взгляды все до одного были обращены на что-то, находящееся в сердце собравшейся толпы.       Там, на грубой каменной мостовой, раскалённой медленно отступающим полуднем, на коленях стояли несколько ангелов, покорно склонив головы. Их одежды были изорваны и покрыты грязно-кровавыми пятнами, а их тела всё ещё помнили жар и ад битвы, отгремевшей здесь всего пару часов назад. Теперь же, когда всё успокоилось, их славили как тех, кто выстоял, кто силён и храбр, и их же наставляли быть столь же храбрыми и угодными Господу впредь.       Амалиэль слушал длинную речь вполуха. Его правая рука, распоротая от локтя до плеча, не унимаясь кровоточила и пульсировала жгучей болью, спускающейся вязким потоком к самым кончикам пальцев. Юный ангел, ещё зелёный и честолюбивый, как все они здесь, уже множество раз успел пожалеть о своём скоропалительном решении принять серебряный меч сейчас, вместо того, чтобы подождать немного и хотя бы разобраться с раной.       И всё же, несмотря на боль, когда над площадью с громогласной строгостью грянуло его имя, Амалиэль плавным движением поднялся с колен и, как и подобает ангелу, правой рукой принял свою награду. Долгожданный серебряный меч – доказательство его храбрости, его силы и его верности Свету, подтверждение того, что он наконец готов встать бок о бок со старшими ангелами и сражаться на этой Священной войне по праву – слабо жёг усталые намозоленные ладони. Ничем пока не оплетённая рукоять раскалилась на солнцепёке, и заточённая в ней светлая энергия буйствовала, желая, найдя своё пристанище, теперь скорее пуститься в дело.       Амалиэль лишь почтительно поклонился Серафиму, игнорируя мгновенно прожёгшую руку боль, и, произнеся давно заученные слова клятвы, шагнул в толпу, убирая новообретённый меч в ножны. Толчея безропотно приняла его, сомкнувшись за спиной, как смыкается морская гладь над головой утопленника, и юный ангел из непосредственного участника событий превратился в простого безмолвного наблюдателя.       Ему следовало бы уйти сразу. Пойти к лекарям или хотя бы уйти подальше с этой треклятой площади в тень, в темноту и в неведенье, но что-то задержало его. Только отчасти это был уговор с Тадиэлем, его другом и верным соратником, о том, что они дождутся друг друга, чтобы не разбрестись и не потеряться в необъятном Мигдаль-Цедек. Только отчасти.       Вскоре все ангелы, стоявшие на освобождённом толпой месте – площади внутри самой площади – исчезли в скопище собравшихся, и в центр под ропот и смешки выволокли пленников. Теперь уже демоны стояли на коленях на раскалённой булыжной мостовой, жалкие, избитые, грязные, осмеянные и озлобленные. Им не зачитывали приговора: того ещё не было и в помине, да и они сами ещё не были осуждёнными – так, только пленные.       Их привели в сердце толпы без особой цели, лишь поглумиться да поглазеть, словно какое-то дикое диковинное зверьё. Амалиэль уже хотел отвернуться и, раздражённый этим глупым представлением, уйти, но его непослушные любопытные глаза в последний раз метнулись по веренице тёмных, застыв и заставив всего его застыть при взгляде на знакомую копну угольно-чёрных волос и непокорные, ясные, насмешливо-строгие глаза цвета янтаря.       Казалось, что это невозможно. Немыслимо. Ведь только несколько часов назад, когда рассвет занимался пламенем над зубцами крепостных стен, когда ожесточённая битва ещё кипела, Амалиэль видел этого трижды пропащего демона. Видел, как Ситри, привычно усмехаясь и раскручивая над головой меч, будто то был стальной, ничего вовсе не весящий веер, выводил из-под града стрел людей. Выводил, потому что: «Это не ваша война, нечего вам здесь делать. Уходите лучше, не то и вас перемелет это чёртово колесо».       Демон спасал с улочки, оказавшейся между двумя фронтами, людей. Простых людей. Не своих и не чужих ни для кого из сражавшихся тогда. Он проявлял милосердие или что ещё это было в их демонском эквиваленте, но в любом случае он делал светлое дело.       И теперь он стоял на коленях посреди площади, избитый и связанный, и над ним насмехались друзья и братья тех, кого он спас, и впереди его ждали только допросы и пытки.       Если Амалиэль хоть что-то знал о справедливости, то это уж точно была не она. Только вот такой ангел, как он, не мог ничего сделать с вершащимся правосудием, сколь бы ошибочным или лживым оно ни было. В конце концов, он всего лишь Власть – защитник и воин, но никак не судья.       Но и оставить Ситри или по крайней мере мысли о нём Амалиэль не мог тоже. Может, из-за несправедливости, или из-за этого вечно насмешливого взгляда демона, который он всё-таки поймал на себе, или из-за того тёплого, патокой вяжущего всё подреберье чувства, которое невозможно было отогнать от себя ни хлыстом, ни молитвой.       Когда пленников уводили к подвалам, ангел не мог перестать следить взглядом за удаляющейся макушкой Ситри. Вскоре Амалиэля, отвлекая, хлопнули по здоровому плечу приветственно-поздравительно и позвали с собой выпить, а затем, заметив то ли его кровоточащую руку, то ли его неожиданную бледность, предложили проводить до лекаря, но ангел только покачал головой в ответ на всё это.       - Я пойду, - неуверенно выдохнул Амалиэль на грани слышимости, опуская взгляд ясных глаз, не замутнённых больше болью, к мостовой       - Куда? – Тадиэль нахмурился в непонимании и придвинулся ближе, чувствуя что-то неладное в неловкости младшего       - Посмотрю, куда отводят пленников, - сознался Власть и, прикусив губу, всё же заглянул другу в лицо, ища хоть крупицу понимания       - Эли, зачем? – в голосе будущего Престола – а никто уже давно не сомневался, что Тадиэлю предначертано стать Престолом и судьёй – послышалась назидательная мягкость, тут же исчезнувшая, стоило ему прочитать во взгляде младшего ангела ответ. – Там твой демон, верно? Подумай, не совершаешь ли ты ошибку сейчас, - строго выдохнул Тадиэль, а через секунду улыбнулся яркой, мальчишеской, совершенно не подобающей улыбкой, приобнимая за здоровое плечо. – Подумай и делай, как знаешь, - шепнул на ухо, чтобы не дай Бог не услышал кто-нибудь проходящий мимо       - Спасибо, Ди, - искренне произнёс Амалиэль, чувствуя облегчение от пускай и неозвученной, но ощутимой поддержки друга       - Я буду ждать тебя у скрижалей, Эли. На случай, если уже тебя потребуется спасать от неприятностей, - со смешком предупредил Тадиэль и, напоследок ободряюще сжав руку младшего, растворился в толпе       Амалиэль снова кивнул, послав в спину другу благодарную улыбку, и торопливым шагом направился к входу в подвалы крепости. Несмотря на зной и духоту улиц, в катакомбах было промозгло и холодно, будто сам здешний воздух гнал прочь всё живое, приветствуя только скупую серьёзность, металл да саму смерть.       Расползавшиеся во все стороны ходы подвалов сплетались, подобно паучьей нити, без единого указателя или факела, но ангел безошибочно чувствовал направление. Что-то звало и тянуло его, тупой тревогой осаждаясь внутри и утяжеляя дыхание.       Найти камеру, в которой допрашивали Ситри, не составило большого труда, только вот войти в неё задачей стало почти непосильной. Амалиэль замер у порога, заглянув в крошечное прямоугольное оконце вверху двери, и его тело словно перестало повиноваться ему, стоило увидеть то, что происходило внутри.        Ситри, кажущийся худым, словно щепка, в сравнении с ангелами, что допрашивали его, был за руки подвешен к потолку, и на его запястьях уже виднелись алые следы от калёного железа цепи. Разметавшиеся чёрные волосы закрывали его лоб и глаза, взбившись беспокойной копной, и с их кончиков при каждом тяжёлом, хлёстком до зубовного скрежета ударе кнута о спину демона сыпались искры чистого пламени.       И даже несмотря на это, Ситри выглядел жалким, замученным за весь прошедший день. Битва измотала его, и допрос теперь лишь довершал бедственное состояние. Амалиэль чувствовал это. Чувствовал каждой частичкой своего существа чужую усталость, и обиду, и покорность, и грудь его ныла так, словно всё это было в нём самом.       - Хватит, - звучно потребовал юный ангел, распахивая дверь и переступая массивный железный порог       И было плевать, что он защищает демона. Плевать, что у него на это нет никакого святого права. Плевать на всё.       Воздух в камере отдавал металлом и пламенем, словно в кузне. Двое старших ангелов застыли от неожиданности и смерили растерянно-раздражёнными взглядами того, кто посмел остановить их и помешать совершению истинной светлой воли.       - Ты чего здесь делаешь, зеленокрылый? – недовольно спросил тот, что держал кнут – Накир – и в его вопросе звякнула угроза       - Вы совершаете ошибку, наказывая его, - произнёс Амалиэль с ледяным спокойствием, хотя взгляд двух пар почти совершенно чёрных глаз и пронизывал его, кажется, до глубин смятения его души. – Он невиновен сегодня.       - Ты заступничаешь за демона? – голос другого – Мункара – вспорол воздух подобно хлысту его брата, а его старомодный выговор, так подходящий для допросов, неприятно резнул слух       - Я заступаюсь за правосудие, - продолжал настаивать юный ангел, скрестив руки на груди и пытаясь этим закрыться от давящего присутствия старших. – Он спасал людей сегодня. Вы совершаете ошибку.       - Он демон, - безразлично бросил Мункар и, отвернувшись, дал брату знак продолжать       - Именно, - Накир кивнул, почти ласково проводя по кнуту ладонью, чтобы развернуть его, и, уже занеся руку, добавил наставительно. – Единственный порыв великодушия ничего не решает.       - Святая земля Мигдаль-Цедек могла вразумить его, но его тьма неискупима, - Мункар пожал плечами и, с каменным равнодушием наблюдая за тем, как на спину демона опускается хлыст, кажется, вовсе задумался о чём-то своём.       Амалиэль раздражённо сжал губы.       Молодых ангелов учили, что нет «неискупимых» грехов. Их учили, что каждому воздаётся за все поступки. Их учили, что одни деяния могут искупить или по крайней мере уравновесить другие.       А затем их учили, что на демонов милость Господня не распространяется.       Что на Священной войне нет более искупления.       Что тёмные погрязли во грехе.       Но он видел, что это ложь. Что и демоны способны искупить свои грехи и получить прощение Его. Что не все они так уж плохи. Именно поэтому он чувствовал лукавство и несправедливость теперь. И пусть ему самому воздастся потом, пусть его учитель проклянёт его, но Амалиэль не мог закрывать глаза на происходящее. По многим причинам. Не все они чисты и возвышенны. Не обо всех из них можно говорить вообще.       - Я приказываю вам отпустить его, - наконец тихо, но твёрдо произнёс Амалиэль, незаметно избегая смотреть на сжавшего зубы от боли демона       - А ты кто такой, чтобы здесь приказывать? – с опасным смешком, отражающим что-то между превосходством и крайним раздражением, поинтересовался Накир, и в его глазах вспыхнули тусклые голубые ободки спрятанных под густой чернотой радужек       - Я Власть Амалиэль, защитник слабых, ученик Афа, и я приказываю вам отпустить его, - повторил ангел, и голос его звякнул сталью.       Пускай он немного превышал отпущенную ему волю, пускай он исчерпывал её до дна. Это было неважно.       Старшие ангелы, скривившись то ли от досады, то ли от презрения, всё же кивнули и, Мункар пренебрежительно бросил ключи от сковывающей демона цепи на пол, прежде чем выйти из камеры вслед за братом. Амалиэль тяжело вздохнул и отомкнул замки на запястьях того, кого было принято называть Великим принцем тьмы, позволяя ему наконец как следует встать на ноги и вздохнуть полной грудью, освободившись от оков железа.       Только когда Ситри откинул со лба совершенно растрепавшиеся волосы, ангел увидел, насколько изменились его глаза. Тьма заволокла радужку и белок, напрочь съев усталый, наполненный жалкими болезненными слезами взгляд. Запястья демона до мяса были прожжены калёной цепью, а из уголка его губ стекала тонкая струйка крови, спускающаяся на шею и с болезненно заострившегося кадыка капающая на пол.       Амалиэль устало вздохнул снова, с трудом веря, что всё получилось так легко, и осторожно стёр кровь с губ Ситри кончиками пальцев. Демон только бессильно, ломано улыбнулся ему в ответ.       - Значит, спасать меня пришёл, Пресветлый? – его голос, хриплый и надломленный, скрежетал, подобно грому слишком отдалённой грозы       - Я не терплю несправедливости. Ты помогал людям сегодня, значит, сегодня ты чист, - совсем тихо объяснил Амалиэль, а затем неконтролируемо улыбнулся тоже, не в силах сдержать собственного облегчения. Теперь было отчего-то спокойно. Честно. Может быть, просто правильно       - Спасибо, Ама. Ты… - Ситри прервался на полуфразе и тяжело сглотнул, смачивая совершенно сухое горло. - Ты, наверное, заблуждаешься, но всё же спасибо.       - Я не заблуждаюсь. Я это чувствую, - серьёзно ответил ангел и притянул ладонь тёмного ближе, уложив её на свою грудь рядом с сердцем. Его пальцы осторожно сжимали руку Ситри над ужасной злой раной, стремясь не причинить лишней боли.       - Ты другое кое-что чувствуешь, свет мой. Только если скажу что, ты не поверишь, - с мягкой, такой обворожительной, почти – или обманчиво? – доброй улыбкой покачал головой демон, а затем убрал руку, вмиг посерьёзнев. - Ты не навлёк на себя неприятностей этой выходкой?       - Учитель поймёт, если я объясню, что произошло, - утешительная ложь неприятно кольнула кончик языка, но Амалиэль не мог бы сказать правды сейчас, как бы ни желал. Он не знал, что ждёт его за такое вмешательство в дела старших, но Ситри этого знать было совсем не обязательно. – Так что, наверное, нет.       - Хорошо, - кивнул демон и тяжело вздохнул, наконец чувствуя, как отступает тягостная необходимость держать себя в руках. – Тогда хорошо.       Ситри устало опёрся на его плечо, и ангел трепетно приобнял его в ответ. Только чтобы поддержать и дать возможность удобнее на себя опереться, ничего больше.       Да, совершенно ничего больше.