Beastmaster

      С тех пор, как «мятежные» духи примирились, всё наконец пришло в норму – насколько, конечно, понятие нормы вообще применимо к жизни с двумя существами. На самом деле после тех нескольких сумасшедших недель, когда что-то постоянно происходило и рушило привычный уклад, теперь Хосок даже чувствует странную пустоту и напряжение, будто чего-то не хватает, но это самое что-то вот-вот должно вернуться.       Хотя на самом деле так просто ощущается непривычное спокойствие, из которого сознание надумывает затишье перед бурей. Но проходят дни, а новой локальной катастрофы всё не происходит. Поэтому постепенно все они – не только Чон, но и Тэхён с Чонгуком – привыкают к тому, что ожидать чего-то опасного и страшного от каждого нового «занятия» и «эксперимента» нет необходимости.       Чонгук за это время наконец успевает познакомиться со светлым Кима – Хосок всё ещё не может привыкнуть называть его по имени – и даже найти к нему какой-то подход, судя по тому, что теперь, когда Амалиэль проявляет себя, он больше не шарахается от тёмного и даже позволяет касаться себя – в разумных пределах. Хотя дух ангела по-прежнему кажется Чону-старшему самым капризным из них всех.       А ведь казалось бы, проблемы должны возникать с душой демона, у которого своеволие в крови и который привык управлять, а никак не подчиняться. Но Ситри, когда и приходит, ведёт себя абсолютно спокойно, а по большей части вообще предпочитает скорее помогать Чонгуку, чем показывать себя и свой характер. Зато Амалиэль навёрстывает недобранный показатель капризов и спеси за них обоих.       Возможно, дело в том, что между ним и Тэхёном нет такого тесного контакта, как между Чоном и его демоном, возможно, просто в характере самого пресветлого, но иногда Амалиэль ведёт себя невыносимо даже для Кима, который по-прежнему чувствует его эмоции наравне с собственными. Это «иногда», впрочем, происходит довольно часто.       И, хотя Тэхён постепенно учится взаимодействовать с ангелом, их общение всё ещё сложно назвать хотя бы не напряжённым. Из записок, которые оставляет Амалиэль, легко понять, что он считает Кима не больше, чем неразумным и, более того, порочным и разнузданным мальчишкой, к которому пресветлого зачем-то привязала судьба. Тэхён в свою очередь только иногда жалуется на то, что Амалиэль напоминает ему о временах, когда родители отдали его в воскресную школу под внимательный присмотр священников, потому что считали, что его приступы – это одержимость. В остальном же проглатывает оскорбления и нравоучения с одинаковым видимым равнодушием.       Почти всегда. Временами всё же срывается и он, раздражённо прерывая занятия и отказываясь от всякого контакта с тем, кто так же существует в его теле. Почти то же происходит и сегодня, когда Ким, пытаясь сосредоточиться и перейти в пробуждённое состояние, улавливает упорное нежелание Амалиэля позволять ему. Возможно, не будь ангел частью него самого, это и не стало бы чем-то серьёзным – так, небольшим раздражающим фактором, не больше – но с тех пор, как они части единого целого, это невероятно мешает и делает задачу почти невыполнимой, особенно для такого неопытного существа, как Тэхён.       - Я не могу, - наконец раздражённо бросает Ким и, распахнув глаза, встряхивает головой, чтобы прогнать ноющую боль напряжения, поселившуюся в висках. – Не могу, он не хочет. Я не могу одновременно верить в две противоположные истины, это невозможно.       - Это твоё тело, Тэхён, не его, - спокойно напоминает Хосок, пускай и знает, что парню нужно совсем не это, а затем вздыхает и подходит ближе, присаживаясь перед ним и заглядывая в лицо.       - И что? Думаешь, так просто теперь разделить свои чувства с его? – в лоб интересуется Тэхён, и в его голосе под налётом язвительности отчётливо слышится усталая обида и злость на самого себя. – Это никчёмное занятие. Я… - прерывается на полуфразе и, снова тряхнув головой, отворачивается, осторожно поднимаясь с пола, на котором до этого сидел. – Я не смогу, хён, брось. Хватит.       - Занятие никчёмное, или таким чувствуешь себя ты? – переспрашивает Чон и, заметив, как парень мгновенно сжимается от его слов, встаёт следом, осторожно придерживая его за плечо. – Это не так, - убеждает мягко, понимая, насколько Киму может быть тяжело принять очередной провал, но после быстро отступает на шаг, не желая влезать слишком. – И то, что он тебе мешает, неправильно. Но проблема в этом случае не в тебе.       - Во мне. Внутри меня, - устало огрызается Тэхён, набрасывая на плечи брошенную на столе кофту, чтобы быстро остывающее после попытки пробуждения тело не замёрзло совсем, а после оборачивается к оставшемуся стоять в полуметре от него старшему. – Почему всё именно так?       - Вселенная иногда выкидывает странные штуки, - Хосок пожимает плечами и ободряюще улыбается, но, поняв, что нужного эффекта это не произведёт, слегка меняет направление разговора. – Я поговорю с ним?       Тэхён пожимает плечами, а затем, опершись ладонями на край стола для равновесия, прикрывает глаза и прислушивается к притихшему внутри ангелу, но в конце концов только качает головой. Амалиэль явно не собирается выходить на контакт с кем-то из них сейчас, вместо этого разве что оставляет рукой парня быструю, почти бессодержательную записку на случайно подвернувшемся листке бумаги: «Не вижу смысла говорить. В отсутствие мастера тебе не понадобится эта сила».       Чон, прочитавший ответ пресветлого на свою просьбу о разговоре, слабо хмурится, не понимая, с чего тот вдруг упомянул о его отсутствии, но решает не давить ни на него, ни на растерявшегося Кима. В конце концов, вряд ли в его словах есть нечто, требующее сиюминутной реакции, иначе вряд ли они были бы такими спокойными. Хотя последнее Хосок не возьмётся утверждать.       Оставив Тэхёна одного в зале, чтобы парень мог полностью прийти в себя, Чон выходит в коридор и, вслушавшись в уютную тишину квартиры, уходит на кухню. Не то чтобы он планировал провести очередную бессонную ночь за книгами, но привыкшее к такому режиму тело настойчиво требует суточную дозу кофе, отказываться от которой Хосок не видит никакого смысла.       Нажав пару кнопок на дряхлеющей кофеварке, Чон ставит под неё кружку и рутинно открывает ящик над плитой, поднимая руку к открытой пачке сахара в расчёте на то, что найдёт там несколько оставшихся кубиков. Однако пальцы нащупывают только пустоту и мелкие крошки, которых явно не хватит на чашку кофе, и мужчина разочарованно вздыхает, отправляя пустую коробочку в мусорное ведро.       - У нас серьёзно закончился сахар? – бросает в пустоту Хосок, и его вопрос звучит достаточно громко, чтобы его возможно было услышать в любом уголке квартиры       - Да, - мгновение спустя глухо отвечает Чонгук откуда-то из глубины своей комнаты и через пару секунд заглядывает в дверной проём с виноватой полуулыбкой на губах, очевидно, заранее представляя себе раздражение брата. – Вообще-то ещё утром. Я хотел сказать тебе, но… забыл       - Иногда ты просто несносный, - устало выдыхает Чон и, покачав головой, проскальзывает мимо младшего в коридор, направляясь к висящим у входной двери курткам. – Примерно всегда, - добавляет уже совсем тихо, пока быстро обувается и обшаривает карманы лёгкого пальто в поисках кошелька.       - Ты куда? – с лёгким удивлением спрашивает Чонгук, остановившись у двери в зал, и, бросив взгляд в тёмное пространство за дверью, чтобы убедиться, что оставшийся там Тэхён в порядке, возвращает своё внимание к собирающемуся старшему.       - В магазин, куда ещё? – легко отмахивается Хосок, наскоро завязывая шарф, и, проверив, что взял с собой ключи, отворачивается к двери. – Я хочу кофе и не собираюсь отказываться от него только потому, что ты забыл сказать мне про чёртов сахар.       - Уже поздно, всё закрыто, - слегка заторможено напоминает младший, и его взгляд ненадолго становится расфокусированным, будто он вслушивается во что-то, ведомое только ему, а после приобретает выражение лёгкой тревоги       - За парком есть круглосуточный, - Чон только пожимает плечами и, провернув замок, напоследок окидывает парня взглядом, обращаясь одновременно к нему и к оставшемуся вне видимости Киму: – Надеюсь, вы не успеете сотворить никакой херни, пока я не вернусь.       Не дожидаясь ответа, Хосок выходит на лестничную клетку и не глядя прикрывает за собой дверь, зная, что Чонгук запрёт её сам, а после быстро спускается на первый этаж и выходит на улицу. Воздух обжигает лёгкие холодом, и Чон слабо ёжится, кутаясь глубже в совсем не по погоде накинутую одежду, и старается идти быстрее, но едва не поскальзывается на покрывающей большую часть тротуара наледи, кое-где присыпанной песком.       В знакомом парке всё оказывается ещё хуже: мостовая, сплошь покрытая льдом, заставляет почувствовать себя пингвином и двигаться мелкими осторожными шажками. Дойдя до тёмной аллеи, в которой когда-то состоялось их знакомство с Чонгуком, Хосок ненадолго останавливается, вглядываясь в темноту, а затем решительно шагает вперёд. Сегодня это место отчего-то кажется другим – не вызывает обычной рациональной тревоги, да и вообще всё вокруг ощущается до странного тихим и замершим, каким бывает только в самые тёмные ночи. Уж точно не в такие, как эта. Но Чон не обращает на странное предчувствие никакого внимания, выходя из парка и вдоль его забора добираясь почти до самого круглосуточного магазинчика.       Округлая цветастая вывеска светится на противоположной стороне узкой – полоса в одну сторону, полоса в другую – улочки, и Хосок замедляется, бросая взгляд на пешеходный переход, едва маячащий где-то далеко впереди. Делать лишний крюк совсем не хочется, к тому же сейчас, когда на улице нет абсолютно никого и даже не слышно шума машин поблизости, в этом, кажется, совершенно нет смысла.       В этом вообще редко когда есть смысл из-за глупого расположения перехода, из-за которого большинство людей, выходящих из парка с этой стороны, предпочитают перебегать дорогу там, где им нужно. Всё равно по ней редко кто-то ездит. Но Чон всё равно бегло оглядывается по сторонам – на всякий случай – и, только убедившись, что вокруг всё-таки никого нет, сходит на проезжую часть.       Яркая вспышка, следующая за этим, на несколько мгновений ослепляет, и Хосок успевает только повернуть голову в направлении внезапно возникшего источника света, прежде чем слышит тихий, будто отдалённый, взвизг шин и всё тело отзывается оглушительной дробящей болью.       А затем наступает тьма.