«Лунный свет в окне»

I На четвёртое утро пошёл дождь. Он начался ещё ночью — Рэйчел слышала сквозь сон, как первые капли застучали по крыше, сначала робко, как будто пробуя, стоит ли здесь задерживаться, потом всё увереннее, всё настойчивее, пока наконец не превратились в ровный, монотонный шум, заполнивший собой всё пространство. Этот шум был приятным — не то что больничная тишина или скрипы дома Марианны. Он был живым. Настоящим. Он что-то делал: поливал лес, наполнял бочку у крыльца, стучал по листьям, стекал по стеклу тонкими извилистыми дорожками. Она проснулась позже обычного. За окном было серо — небо затянуло плотными облаками, и дневной свет едва пробивался сквозь них, тусклый и размытый, как старая акварель. Она потянулась под одеялом, чувствуя, как ноет тело после сна на жёстком матрасе, и вдруг поняла, что в доме непривычно холодно. Печка, видимо, погасла ночью, а Зак ещё не успел растопить её заново. Она встала, поёживаясь, и подошла к сумке с вещами. Та стояла в углу комнаты, полупустая — большую часть одежды она развесила в шкафу, но кое-что ещё оставалось. Она порылась в сумке и вытащила тёплый свитер — серый, крупной вязки, с высоким горлом. Тот самый, который Марианна положила ей перед отъездом. Или который Зак захватил из её комнаты, когда они бежали. Она не помнила. Это было неважно. Она стянула через голову полосатую футболку — ту самую, в которой спала, — и осталась в одном белье, тонком и дешёвом, из тех, что выдают в больнице. Воздух в комнате был холодным, и кожа сразу покрылась мурашками — мелкими, колючими, как будто тысячи невидимых иголок впились в плечи, в спину, в живот. Она потянулась за свитером, лежавшим на кровати, и в этот момент дверь открылась. — Эй, ты спишь ещё? Я печку... Зак замер на пороге. На секунду — всего на одну короткую, бесконечную секунду — время остановилось. Она стояла посреди комнаты, полуодетая, прижимая свитер к груди, и смотрела на него. Он стоял в дверях, держась за ручку, и смотрел на неё. Его разноцветные глаза расширились — не от желания, не от любопытства, а от чего-то другого. От неожиданности. От растерянности. От того, что он, человек, который видел столько смертей, столько крови, столько изломанных тел, вдруг не знал, что делать. Он отшатнулся. Не отшатнулся — отдёрнулся, как отдёргивают руку от горячей плиты. Развернулся резко, почти с гневом, и вышел в коридор, но дверь не закрыл — просто встал за ней, вне поля зрения. — Предупреждай! — рявкнул он из коридора. Голос его звучал резче обычного, но под резкостью было что-то ещё — что-то похожее на панику. — Дверь запирай! Тут люди вообще-то ходят! — Ты не стучал, — ответила она, натягивая свитер. Её голос, к собственному удивлению, звучал ровно. Почти спокойно. — Я не обязан стучать! Это мой дом! — Моя комната — не твой дом. Ты сам сказал. За дверью повисла тишина. Потом раздался звук — не то вздох, не то рычание, — и тяжёлые шаги удалились по коридору в сторону гостиной. Хлопнула входная дверь. Потом ещё раз — тише, как будто он вернулся и снова вышел. Рэйчел стояла посреди комнаты, уже одетая, и смотрела в окно на серый дождь. Сердце колотилось где-то в горле — не от страха и не от стыда, а от какого-то третьего чувства, которому она не могла подобрать названия. Он видел её. Не так, как раньше — не как добычу, не как обузу, не как «ведьму», с которой они связаны странной клятвой. Он видел её — просто её, Рэйчел, девочку, которая стояла в холодной комнате в одном белье и не успела одеться. И он не знал, что с этим делать. Он — человек, который убивал десятки людей, который расчленял тела и смеялся над страхом в глазах жертв, — растерялся при виде полуодетой девочки. Это было странно. Это было неожиданно. Это было... трогательно? Она не знала. Она вообще многого не знала о том, что происходит между ними. Но впервые за долгое время ей стало немного теплее — несмотря на холодный воздух и серый дождь за окном. II Он не возвращался целый час. Она слышала, как он ходит где-то снаружи — не то рубит дрова, не то просто бродит под дождём. Потом входная дверь хлопнула, и он вошёл в дом — мокрый, злой, с прилипшими ко лбу волосами. Прошёл через гостиную, не глядя на неё, и скрылся в своей комнате. Она сидела на диване, подобрав ноги, и читала «Сказки народов мира». Точнее, делала вид, что читает. На самом деле она прислушивалась к звукам из его комнаты: шаги, скрип половиц, что-то упало, он выругался, снова шаги. Дверь хлопнула. Тишина. Потом он вышел. Подошёл к печке, присел на корточки, начал разводить огонь — молча, сосредоточенно, не поднимая глаз. Его пальцы двигались автоматически: скомкать газету, положить дрова крест-накрест, чиркнуть спичкой. Он делал это каждый день, и каждый день у него уходило несколько спичек. Сегодня получилось с первой. — Зак, — позвала она. — Чего? — Я не злюсь. Он замер. Спичка догорала в его пальцах, но он, казалось, не замечал этого, пока пламя не лизнуло кожу. Он выругался, бросил спичку в печку и сунул обожжённый палец в рот. Жест был таким по-детски нелепым, что Рэйчел чуть не улыбнулась. — Я не злюсь, — повторила она. — Ничего же не случилось. — Ничего не случилось, — эхом повторил он. — Конечно. Ерунда. Он захлопнул дверцу печки и сел на пол, прислонившись спиной к стене. Его обычное место. Его обычная поза. Но сегодня в нём было что-то другое. Какая-то напряжённость, которая не проходила, даже когда он сидел неподвижно. — Я не специально, — сказал он вдруг. — Дверь была не заперта. Я думал, ты спишь. — Я знаю. — Я не... — он осёкся, подбирая слова. Это давалось ему с трудом — говорить о чём-то, кроме убийств и приказов. — Я не такой. Ну, ты понимаешь. Не из этих. — Я знаю, — повторила она. Он замолчал. Потом встал, подошёл к столу, взял что-то — она не видела, что именно, — и снова сел. В руках у него была её заколка-бабочка. Он вертел её в пальцах, как будто это была самая интересная вещь на свете. — Ты забыла её на столе вчера, — сказал он. — Держи. — Спасибо. Она взяла заколку, и их пальцы снова соприкоснулись — на долю секунды. Тепло. Искра. Он отдёрнул руку первым. — Я пойду, — сказал он, вставая. — Надо дров ещё. — Ты только что принёс. — Ещё надо. Там, на улице... дождь. Дрова мокнут. Она не стала спорить. Он вышел, и дверь за ним закрылась с тихим скрипом. Рэйчел осталась одна. Она сидела на диване, вертела в руках заколку-бабочку и думала о том, как странно устроен этот человек. Он мог убить кого угодно без колебаний, без сожалений, почти без эмоций — но не мог смотреть ей в глаза после того, как случайно увидел её полуодетой. Он мог кричать, угрожать, швыряться предметами — но не мог сказать «извини», потому что, наверное, никто никогда не учил его этому слову. Он не умел. Он не умел быть... нормальным. Но он пытался. Неуклюже, коряво, через силу — но пытался. И это было важнее любых слов. III Дождь шёл весь день. К вечеру он немного стих, но не прекратился — превратился в мелкую морось, которая висела в воздухе серой пеленой и делала лес похожим на призрачный мир, нарисованный углём на мокрой бумаге. Зак вернулся, когда уже стемнело. Он был мокрым до нитки, но принёс охапку дров — сухих, из сарая, — и сложил их у печки. Потом стянул мокрую футболку, бросил её на спинку стула и остался в одном исподнем — старой майке с дырой на плече. Шрамы на его руках были видны отчётливо — белые линии, перекрещивающиеся, как карта несуществующей железной дороги. Она видела их раньше, но никогда не рассматривала так близко. Он заметил её взгляд и отвернулся. — Хватит пялиться, — буркнул он. — Я не пялюсь. — Пялишься. Я чувствую. Она отвела взгляд. Он сел на пол у печки, вытянул ноги к огню, закрыл глаза. Вода с его волос стекала на плечи, на майку, на пол. Он выглядел уставшим. Вымотанным. Но не злым. — Зак, — позвала она через некоторое время. — Мм? — Ты сказал «предупреждай». Я буду предупреждать. Но и ты — стучи. Он открыл глаза и посмотрел на неё. Долго. Потом кивнул. — Договорились. — И ещё. — Что? — Ты не должен извиняться. Ты ничего плохого не сделал. Это была случайность. Случайности бывают. Он молчал. Она видела, как ходят желваки под бинтами — он что-то обдумывал, что-то взвешивал, что-то решал. Наконец он заговорил. — Я не хотел. Ну, того, что ты подумала. Я вообще не об этом думаю. Никогда. — Он говорил медленно, с трудом, как будто каждое слово нужно было вытаскивать клещами. — Я не умею. Ну, ты понимаешь. Общаться. С людьми. С тобой. Я никогда... — Он осёкся и махнул рукой, как будто отметая собственные слова. — Забудь. — Я не забуду, — сказала она. Он фыркнул — не то смешок, не то вздох раздражения. Но в его глазах больше не было той резкости, что утром. Что-то отпустило. Что-то расслабилось. — Ладно, — сказал он. — Тогда просто... останься. Просто посиди тут. — Я и так тут. — Ну и хорошо. Она сползла с дивана на пол — не близко, но и не далеко. Достаточно, чтобы чувствовать тепло от печки и тепло от него. Дрова в печке потрескивали. Дождь стучал по крыше. Где-то в лесу кричала сова — протяжно, одиноко, как будто звала кого-то, кто не отвечал. Они сидели молча. Долго. Может быть, час. Может быть, больше. И это молчание было не неловким, не напряжённым. Оно было правильным. Таким, какое бывает между людьми, которым не нужны слова. — Я никогда ни с кем не сидел просто так, — сказал он вдруг. — Я тоже, — ответила она. — Скучно вообще-то. — Мне не скучно. Он покосился на неё — и на секунду ей показалось, что под бинтами мелькнула тень улыбки. Не злой. Не насмешливой. Настоящей. — Мне тоже, — сказал он. — Не скучно. Только ты никому не говори. Испортишь репутацию. — Убийца-психопат сидит у печки и говорит, что ему не скучно с девочкой, которую он обещал убить? — Именно. Кошмар. Она улыбнулась. Он хмыкнул. И они продолжили сидеть — двое людей, которые не умели жить, но учились этому друг у друга. Которые не умели говорить о чувствах, но говорили о них молчанием. Которые были сломаны — каждый по-своему, — но чьи трещины совпадали. Дождь за окном всё шёл. Лес молчал. Дом дышал. И где-то в уголке сердца Рэйчел — того самого сердца, которое она считала давно умершим, — распускался крошечный, робкий, почти невидимый цветок. Он не имел названия. Он не имел цвета. Но он был. И этого было достаточно.