«Лунный свет в окне»

I Дождь кончился только к вечеру пятого дня. Он шёл почти без перерыва двое суток — то усиливался, то стихал до мороси, то снова обрушивался на крышу сплошным потоком, — и всё это время они провели в доме. Читали по очереди «Сказки народов мира», пока книжка не закончилась. Ели консервы. Молчали. Снова ели. Снова молчали. Это молчание больше не было напряжённым — после того разговора у печки что-то изменилось. Какая-то стена рухнула. Или не рухнула, а дала трещину, через которую теперь можно было видеть друг друга чуть яснее. Но к концу пятого дня Рэйчел почувствовала, что задыхается. Не от него — от стен. От серого света, который едва пробивался сквозь запотевшие окна. От запаха сырости, который пропитал всё: одежду, волосы, страницы книг, даже еду. Ей нужно было на воздух. — Я выйду на крыльцо, — сказала она, вставая с дивана. — На улице мокро, — заметил Зак. Он сидел на полу и вырезал что-то ножом из деревяшки — не то фигурку, не то просто щепки. — Я знаю. Я ненадолго. Он не ответил, и она вышла. Вечерний воздух был холодным и влажным, но удивительно свежим. Он пах мокрой землёй, хвоей, грибами и ещё чем-то — чем-то сладковатым, как будто где-то в лесу зацвели первые цветы, хотя для цветов было ещё слишком рано. Небо очистилось от туч, и на нём уже зажигались первые звёзды — робкие, неуверенные, как будто они тоже не привыкли к тому, что дождь кончился. Лес стоял мокрый и чёрный, и капли воды всё ещё срывались с веток, падая в траву с тихим, ритмичным звуком. Рэйчел села на верхнюю ступеньку крыльца. Дерево было мокрым, но ей было всё равно. Она обхватила колени руками, вдохнула холодный воздух и почувствовала, как лёгкие расправляются, как кровь бежит быстрее, как мысли, которые крутились в голове без остановки последние два дня, наконец замедляются. За спиной скрипнула дверь. Она не обернулась — по шагам узнала, что это он. — Подвинься, — сказал Зак и сел рядом. Некоторое время они молчали. Он смотрел на лес, она смотрела на звёзды. Между ними на мокрой ступеньке лежала коса — он принёс её с собой, как всегда, как будто это было продолжением его тела. Месяц висел над верхушками сосен — тонкий, острый, похожий на чей-то прищуренный глаз. Откуда-то из глубины леса доносилось уханье совы — мерное, низкое, похожее на биение сердца. — Там, в подземелье, — вдруг заговорил Зак, и его голос прозвучал глухо, как будто он говорил не с ней, а с лесом. — Когда я тебя первый раз увидел... я подумал, что ты ненастоящая. — Почему? — спросила она. — Ты не боялась. Совсем. Я много кого видел на тех этажах. Все орали, бежали, прятались, пытались драться. А ты стояла и смотрела. Как будто ждала автобус. Я даже подумал — может, она слепая? Или глухая? Или просто дура? — Я не дура. — Знаю. — Он хмыкнул. — Теперь знаю. А тогда я решил — надо проверить. Подошёл ближе. Ты даже не шевельнулась. Я замахнулся косой — ты не моргнула. И тогда я понял. — Что? — Что тебе всё равно. Что ты уже мёртвая внутри. Как я. Он замолчал. Ветер шевелил ветви сосен, и с них срывались капли — крупные, тяжёлые, они падали в траву с глухим стуком. — Я тоже кое-что поняла тогда, — сказала Рэйчел. — Что? — Что ты — единственный, кто на меня посмотрел. — Посмотрел? — он повернул голову. — В каком смысле? — Все остальные смотрели сквозь меня. Врачи. Медсёстры. Мама. Одноклассники. Все. Я была как стекло — прозрачная, невидимая. Они видели моё тело, но не видели меня. А ты посмотрел мне в глаза. Ты спросил, не боюсь ли я. Никто никогда не спрашивал меня, боюсь ли я. Зак молчал. Его пальцы сжимали рукоять косы — она заметила это краем глаза, — но лицо его было спокойным, почти задумчивым. — Я не спрашивал из вежливости, — сказал он. — Просто хотел понять, какого чёрта с тобой не так. — Вот именно. Ты хотел понять. Остальные не хотели. Сова ухнула снова — на этот раз ближе. Звёзды горели ярче. Месяц поднялся выше и теперь висел прямо над поляной, заливая её серебряным светом. В этом свете лицо Зака казалось вырезанным из старого дерева — резкие черты, глубокие тени, бинты, белеющие в полумраке. Он был красив — той странной, пугающей красотой, которая бывает у старых руин или у хищных птиц. — Расскажи мне про Кэти, — сказал он вдруг. Она вздрогнула. Это имя всё ещё имело над ней власть — оно вскрывало старые раны, бередило их, заставляло кровоточить. Она не говорила о Кэти ни с кем и никогда. Врачи пытались — она отмалчивалась. Марианна пыталась — она переводила разговор. Это было её. Только её. То, что она носила в себе, как занозу, которая слишком глубоко вошла, чтобы её можно было вытащить. — Зачем? — спросила она. — Затем, что я рассказал тебе про Учителя. Теперь твоя очередь. — Это не равноценно. — Равноценно. Учитель сделал меня. Кэти сделала тебя. Мы оба — то, что из нас сделали. Она посмотрела на него. Он смотрел на неё — без давления, без требования, без любопытства. Просто ждал. И она поняла, что может рассказать. Что перед ним — единственным из всех — не нужно врать. Что он не осудит. Не пожалеет. Не сделает пометку в блокноте. Он просто выслушает. — Хорошо, — сказала она. II — Кэти была моей одноклассницей. — Голос Рэйчел звучал ровно, почти монотонно, как будто она читала вслух не свою историю, а чью-то чужую. — Она была... красивой. Очень красивой. Все её любили. Учителя, ученики, родители. У неё были светлые волосы и голубые глаза — как у меня, но лучше. Она улыбалась, и всем вокруг становилось теплее. Она говорила, и все слушали. Она была как солнце — всё крутилось вокруг неё. Она сделала паузу. Зак молчал, не перебивая. — Я была никем. Просто девочка с последней парты. У меня не было друзей. Не было врагов. Не было никого. Я сидела и рисовала в тетради, пока другие играли на переменах. Кэти иногда подходила ко мне. Не чтобы подружиться — просто из любопытства. Как подходят к зверьку в зоопарке. Она спрашивала: «Почему ты всегда одна?» Я не знала, что ответить. — Она тебя задирала? — спросил Зак. — Нет. Она была добра ко мне. В этом и проблема. Она была добра, но её доброта была... как свет лампы для мотылька. Притягивает и сжигает. Однажды она пригласила меня в гости. Я не хотела идти. Но она так просила, что я согласилась. Мы пошли к ней домой. Там никого не было — только мы вдвоём. Она показывала мне свои игрушки, свои платья, свои книжки. А потом... Голос Рэйчел дрогнул — впервые. Она сжала пальцы в кулаки и продолжила. — А потом она спросила, верю ли я в Бога. — В Бога? — переспросил Зак. — Да. Она была из религиозной семьи. Очень набожной. И она сказала... — Рэйчел закрыла глаза, вспоминая. — Она сказала: «Если ты не веришь в Бога, ты попадёшь в ад. Но если ты умрёшь и попадёшь в ад, я пойду за тобой. Потому что я твой друг. Я спасу тебя». И она взяла нож. Тишина. Даже сова замолчала. Даже ветер стих. — Она не хотела меня убить, — сказала Рэйчел. — Она хотела... показать мне. Доказать. Она верила, что смерть — это не конец. Что после смерти мы встретимся. Что это будет красиво. Она резала себя — вот здесь, — Рэйчел провела пальцем по запястью. — Не глубоко. Просто чтобы показать кровь. Чтобы я увидела, что это не страшно. Что мы вместе. Что мы друзья. — А ты? — Я смотрела. Я стояла и смотрела, как она режет себя. Как кровь течёт по её руке. Как она улыбается при этом — понимаешь? — улыбается! Как будто это было прекрасно. Как будто она показывала мне не кровь, а бабочку на ладони. А потом... потом она порезала слишком глубоко. Случайно. Или нарочно. Я не знаю. Кровь пошла сильнее. Она побледнела. Она посмотрела на меня и сказала: «Помоги». А я... — голос Рэйчел стал совсем тихим, почти шёпотом. — Я ничего не сделала. Я просто стояла и смотрела. Я видела, как она умирает. Как свет гаснет в её глазах. Как её рука падает на пол. Как кровь растекается по ковру. Я смотрела, и мне не было страшно. Мне не было грустно. Мне было... интересно. Она открыла глаза и посмотрела на Зака. — Вот. Теперь ты знаешь. Я не убивала Кэти. Но я и не спасла её. Я просто смотрела. И это, наверное, ещё хуже. III Молчание длилось долго. Зак смотрел на лес — туда, где деревья смыкались в сплошную чёрную стену, и ничего не говорил. Его пальцы, сжимавшие рукоять косы, расслабились. Плечи опустились. Он выглядел не как человек, который только что услышал страшную тайну. Он выглядел как человек, который только что узнал что-то важное. Что-то, что многое объясняло. — Это не одно и то же? — спросил он наконец. — Что? — Убить и смотреть. Ты говоришь, что не убивала её. Но ты смотрела, как она умирает. Ты могла позвать на помощь. Могла остановить кровь. Могла что-то сделать. Но ты не сделала. — Он повернулся к ней. — Это не то же самое, что убить? Она смотрела ему в глаза — карий и золотой, — и не находила ответа. — Я не знаю, — сказала она честно. — Я думала об этом много раз. В больнице. По ночам. Я прокручивала эту сцену в голове снова и снова. Что, если бы я закричала? Что, если бы я выхватила нож? Что, если бы я позвонила в скорую? Она была бы жива. Но я ничего не сделала. Я просто стояла. И то, что я чувствовала в тот момент... это было не равнодушие. Это был интерес. Я смотрела на смерть, и мне было интересно. Как будто я всю жизнь ждала этого момента. Как будто я наконец-то что-то поняла. Что-то важное. Что-то, что не могла понять раньше. — Что именно? — спросил он. — Что смерть — это не страшно. Что она красивая. Что она... правильная. Как последняя нота в песне. Как точка в конце предложения. Что без неё всё бессмысленно. Что жизнь — это просто ожидание смерти. И что я больше не хочу ждать. Зак кивнул. Медленно. Как будто соглашаясь с чем-то, что он и так знал. — Я убиваю, когда мне хорошо, — сказал он. — Когда внутри что-то горит. Когда злость или радость — я не различаю, для меня это одно и то же — переполняет и требует выхода. Я беру косу и... выпускаю это. И мне становится легче. Как будто дышать могу снова. — Он сделал паузу. — А ты убиваешь, когда тебе плохо. Когда внутри пустота. Когда ничего не чувствуешь. Ты убиваешь, чтобы почувствовать хоть что-то. — Я не убивала, — напомнила она. — Убивала. Может, не руками. Но ты убила Кэти — тем, что не спасла её. Ты убила ту женщину, которая тебя опекала, — Марианну? — тем, что пошла со мной, зная, кто я. Ты убиваешь каждый раз, когда выбираешь смотреть, а не делать. Это другое убийство. Тихое. Но это убийство. Она хотела возразить. Но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Она знала это. Всегда знала. — Мы разные, — сказал он. — Ты и я. Ты убиваешь тишиной. Я — криком. Ты — холодом. Я — огнём. Но и то и другое — убийство. Он снова посмотрел на лес. Сова ухнула — на этот раз далеко, едва слышно. — Но это не значит, что мы не похожи, — добавил он тихо. Рэйчел смотрела на него. На его профиль — резкий, как вырезанный из чёрной бумаги. На его руки — грубые, в шрамах, держащие косу, которая убила десятки людей. На его бинты, которые скрывали половину лица, но не могли скрыть того, что было в его глазах. Того, что она увидела только сейчас. Признание. Понимание. Принятие. — Мы похожи, — сказала она. — Как два осколка одного стекла. — Или как два монстра из одной сказки, — хмыкнул он. — Ангел и ведьма. Звучит как название дурацкой книжки. — Может быть, я напишу такую когда-нибудь. — Только попробуй. Я её сожгу. — Ты не умеешь читать настолько хорошо. Он фыркнул — почти смех. И в этом звуке было что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Лёгкость. Как будто он впервые за долгое время позволил себе не быть монстром. Как будто он был просто человеком, который сидит на крыльце с девочкой, смотрит на звёзды и говорит о книгах. IV Они просидели на крыльце ещё час. Или два. Или целую вечность. Рэйчел потеряла счёт времени. Она смотрела, как месяц ползёт по небу, как звёзды меняют своё положение, как тени от деревьев становятся длиннее и чернее. Зак молчал, и она молчала, и это молчание было не таким, как раньше. Не пустым. Не напряжённым. Полным. Полным того, что они сказали друг другу. Полным того, что они узнали. Полным того, что они приняли. — Знаешь, — сказала она наконец, — я рада, что ты меня не убил. Он не ответил. Но его рука, лежавшая на рукояти косы, чуть сдвинулась — на сантиметр, не больше, — и коснулась её руки. Не специально. Может быть, случайно. А может быть, и нет. Она не отдёрнула руку. Он тоже. — Я тоже, — сказал он так тихо, что она едва расслышала. — Наверное. И они продолжили сидеть. Двое людей, которые нашли друг друга в мире, где для них не было места. Двое осколков одного стекла. Два монстра из одной сказки. Ангел и ведьма. И впервые за всё время, что они знали друг друга, Рэйчел подумала: может быть, смерть — не единственное, ради чего стоит жить. Может быть, есть что-то ещё.