В тихом омуте

Во дворе-колодце, кажется, шестом по счету из тех, что он прошел, поворачивая то налево, то направо, то как-то наискось, сверяясь с наверняка устаревшей картой, Антон зависает: мозг кипит, и табличка, на которой вразнобой написаны числа в диапазоне между шестью и сто двенадцатью, ни разу не делает легче. Нет, он, конечно, знает, почему так исторически получилось, — ура, хоть где-то пригодился тот год истории России на первом курсе! — но не понимает, как за столько лет никто не додумался сделать человеческую нумерацию. Неужели жителям так дороги устоявшиеся номера квартир? Ответ приходит почти сразу — ядовитый, из самых глубин подсознания. «Привычка». Они привыкли, дорогой, так же, как ты привык ко всему неудобному и раздражающему. Совет директоров, где Белый, этот мерзкий сын важного человека, которого даже не выкинешь оттуда за шкирку, потому что тогда нагнут всю компанию, то и дело плюется в нормальных умных людей своим мнением — и его слушают только из-за фамилии. Рабочий график, который вроде свободный, а вроде и нет, и отпуск будет, но завтра, в ноябре или в следующем году, но вот тебе деньги, жаль, их некогда тратить. Эти осточертевшие костюмы, от которых почти физически болит тело, но зачем нужна другая одежда, если и дома-то не бываешь? И, конечно, звенящее одиночество. Антон сам себе напоминает губку из того мультика, что смотрел по утрам с Савиной, когда Димка Позов приезжал к нему погостить. У того тоже с десяток одинаковых костюмов — и ничего больше, но у него хоть работа любимая, а Шастун уже думает, что не отказался бы переворачивать бургеры, только бы от людей подальше: даже собственные тщательно отобранные сотрудники задолбали до фантомной (к сожалению) боли в жопе, и от этого тошнит. А еще больше тошнит от воспоминаний о Диминой семье — Антон только сам себе может признаться, что его грызет светлая, добрая, но все-таки зависть. Вот как человек может и карьеру строить, и любовь найти, и детей воспитывать? У Антона это колесо баланса давно ебнулось, как и он сам, и весь мир горит, и он в огне, и все в огне. В голове эхом отзываются слова Добровольского: «Не нравится — меняй», и Антон сам себе ехидно отвечает, что как раз меняет, не зря же приехал в Питер, между прочим, выделив под это аж три выходных, и сам же себя осаждает: найти в интернете какого-то извращенца — не значит что-то поменять. Это верный путь либо в больницу, либо на кладбище, и неужели ты готов испытать судьбу, просто позвонив сейчас по незнакомому номеру? Антон, кажется, готов. Нет, номер все-таки не совсем незнакомый — они с Арсением с неделю общались в чате, обсуждали детали, и Шаст даже отправлял огромную, длиной просто с Войну и Мир анкету, где отмечал все, что он хочет или не хочет делать. Арсений подробно комментировал каждый пункт, где-то даже вставляя шуточки — и это казалось почему-то не странным, а даже милым, но, по сути, что они знают друг о друге? Антон, привыкший даже для однодневного договора найма проверять у соискателя все документы, не важно, будет этот человек мыть полы или рисовать тридцатистраничный сайт на фрилансе, в этот раз изменяет сам себе: он не уверен, что у этого Арсения настоящее даже имя. С одной стороны, конспирацию никто не отменял, с другой — имя такое странное, что не придумаешь нарочно, но ведь поэтому и странно думать, почему кто-то назвал так своего ребенка — к тому же, единственного, если верить Арсеньевским рассказам. Шастун, наверное, дурак, потому что свое имя называет тоже. Это — не огромный, но все-таки риск: но каков шанс, что Петербургский доминант под псевдонимом «Граф» следит за столичной бизнес-прессой и знает его в лицо? И, тем более, решит кому-то растрепать, что виделся с самим Антоном Андреевичем, тем самым, что обычно сидит на последних этажах Сити и на обед жрет золотые слитки. Да и нужно ли это кому-то? На этот вопрос Антон сам себе отвечает: нужно. Конкуренты, только дай волю, вцепятся в самое горло, недолюбливающие его сотрудники будут хихикать в курилках до самого увольнения, а если где-то проскочит его анкета с галочкой напротив анальных пробок и зажимов для сосков — вообще пиши пропало. А если видео? Фото? «Пиздец», — сам себе говорит Шастун, но это почему-то не становится причиной развернуться и уйти. Антон так и стоит, как дурак, под мелким Питерским дождиком — та самая противная морось, от которой не спрятаться даже под аркой, — и ждет. Прислушивается к себе — и сам себе проигрывает, потому что напротив всех аргументов, голоса разума и банальной логики поперек написано «Я ему доверяю» — и это перевешивает все. Интуиция, чертова интуиция. Если бы не она, воронежский пацан с неоконченным высшим даже не поперся бы в большой бизнес, а значит, не было бы в его тридцать лет ни офиса в Сити, ни «Тахо», который конспиративно стоит у парадной закрытого клубного дома на Лубянке. Или, извините, у подъезда — это же Москва, но он уже перестроился, так что простительно. Как назло, телефон в кармане вибрирует, и Антон берет его дрожащими руками — последний айфон почти выскальзывает из ладони, но и это — меньшее из зол. Сумма на карте давно уже позволяет хоть каждый день покупать новые айфоны, но что с ними делать? Разыгрывать в Инстаграме? Антону это не нужно: у него из подписчиков — проверенные университетские друзья и мама, а фото простые и домашние, в противовес пафосным статьям в журнале. Антон на закрытой странице буквально зеркало самого себя: вот клубника, я ее поел, вот кролик, я его погладил. Кто узнал бы — с ума бы сошли от смеха. Шастун косится на экран злополучного мобильника — чужой номер он так и не записал, будто это в одночасье сделало бы его затею куда более реальной, но последние цифры — 42-57 — он знает уже наизусть. И теперь вздрагивает, адреналин выбрасывается в кровь прежде, чем он успевает принять вызов. — Опаздываешь? — спрашивает Арсений как-то даже нежно, и это, учитывая цель их встречи, просто смешно. — Да я вот подошел уже. Антон зачем-то кивает телефону, не договаривая рвущееся с языка «…минут двадцать назад, и стою тут, как дурак, уже люди оглядываются». Его бы, может, и выгнали из чужого двора, но дорогой, сидящий точно по фигуре костюм (другой одежды в шкафу действительно не находится), пафосный дипломат в руке и золотые часы на запястье намекают, что он — не пьяница и не бомж, так что люди смотрят издалека, но не возражают. — Ну так поднимайся, — усмехается Арсений, и Шаст проглатывает рвущееся «Думаешь, это так просто?». — Семнадцатый номер на домофоне. И вот вроде путей назад и не остается вовсе. Хотя Антон еще может развернуться, плюнуть на всю эту затею — и сбежать, потому что страх не отпускает. Но это не дикий животный ужас, заставляющий сердце сжиматься до размеров крошечного резинового мячика из автоматов в «Пятерочке» — и так же скакать по всей грудной клетке; нет, скорее мягкая тягучая тревожность от неизведанного — и хочется, и колется, и Шаст, поколебавшись, все-таки набирает номер. Арсений так и не сбрасывает вызов, и Антон слышит, как у него в квартире раздается мелодичная трель, как он нажимает на кнопку — и дверь открывается, являя Шасту глубины Петербургской парадной. Он считает от одного до десяти и обратно. Арс, хитрый лис, так и дышит в трубку — злобный убийца на минималках, но говорить об этом не хочется даже в шутку. Антон в целом не очень любит юмор, основанный на негативе, — знает, что в каждой шутке есть доля правды, а значит, Арсений всерьез может подумать, что Антон его боится. «Как будто это не так». Но он вспоминает все три прошедших видеозвонка, где оба хоть и не показали лиц, но Антон по глупости засветил татуировку — барабанщик на плече, довольно узнаваемая штука, хотя он не то чтобы переоценивает свою значимость: вряд ли Арс помнит именно его тату. Так или иначе, если Арсений не узнал его раньше, то точно узнает сейчас: у него для этого будет все, от лица до члена, а напоследок — еще и перевод в онлайн-банке от некоего Антона Андреевича Ш. Смешно все-таки, учитывая все, чем они собираются заниматься, говорить о доверии: Арсений при желании может его расчленить и разложить по маленьким пакетикам, — силы там хватит с запасом, хоть тот и выглядит, как милая булка с корицей, — а Шастун все переживает за свою репутацию. В конце концов, назвался долбоебом — поднимайся на нужный этаж, а то, что ноги дрожат, а колени вибрируют, как самолет в турбулентности — это все побочные эффекты. Арсений встречает его на пороге. Антон вспоминает тот разговор, когда они обсуждали, снимать ли номер в гостинице, тематической или обычной, — Шаст тогда облизывался на Андреевский крест и кандалы, мол, для антуража, но Арс убедил его, что дома лучше. И вот Антон попадает в прихожую — обычный такой коридор, как в сотнях других квартир, шкафчик для обуви на входе и чирикающий где-то в соседней комнате попугайчик. Антон думает, что, если чертова птица будет мешать им все время сессии, он размажет Арсения по стенке отрицательным отзывом, еще и урежет цену, а потом Арс надевает ему на глаза мягкую повязку — и думать не получается вовсе. — Уже?.. — спрашивает Шастун: он к такому не то чтобы готов. Это, кстати, еще один камень преткновения. Ему хочется выведать всю программу вечера, составить план, обсудить тайминги — палец в жопу с шести до десяти минут седьмого, с половины, пожалуйста, вибратор, перерыв на питье (надеюсь, у вас есть кулер? а кто поставляет воду?), а там можно и порку устроить. Арсений над этим смеется, говорит, что это все — вообще не о передаче контроля, и Антон каким-то неведомым образом его слушается. Поразительно, на самом деле, — он ведь с шести лет отказывается даже доедать суп, хотя мама стоит над душой и доказывает, что оставить еду в тарелке значит навлечь на себя все проклятия мира. А здесь — Арсений. Почти незнакомый, пахнущий почему-то морским бризом — и это не такой противный аромат, как у дешевого освежителя воздуха, а настоящее море, будто Арс носит с собой портал куда-нибудь на южный берег Крыма. Антон, не успевший даже разуться, топчется на пороге слепым котенком, шарит руками перед собой, пока не путается пальцами в чужой взлохмаченной прическе. — Уже, — говорит Арсений, судя по интонации, с улыбкой — а может, это тупая вежливость обслуживающего персонала, если только его можно назвать таковым. — Мы же договаривались, что я здесь решаю, помнишь? Если будет совсем ужасно — кричи, спасу, хочешь, придумаем дурацкое стоп-слово, чтобы точно не перепутать? Но вообще, суть всей практики… — Я помню, в чем суть, — отмахивается Шастун, хотя лишнее напоминание оказывается совсем не лишним. — Канделябр. — Что? Голос Арсения перемещается ниже — а через секунду Антон чувствует, как чужие пальцы ложатся ему на щиколотки, приподнимая штанины. Арс чуть подталкивает его, заставляя упереться лопатками в стену, и поочередно стаскивает оба ботинка. Антон за секунду успевает подумать, не пахнут ли чем-то его ноги и придутся ли Арсению по вкусу его носки с маленькими корги, но почти физически выталкивает из головы все лишнее. — Канделябр, — повторяет он. — Стоп-слово. Дурацкое. — Да, пожалуй, более дурацкого и я бы не придумал, — фыркает Арс. — Пойдем. — Это все потому что у тебя в других комнатах ремонт совсем дурацкий? Антон шутит, видимо, неудачно — а может, и нормально, но Арсений все равно не отвечает. Линолеум под ногами сменяется скользким паркетом, они проходят одну комнату, заходят в другую — Шаст ориентируется по порогам, о которые то и дело спотыкается, и по дверному косяку, в который норовит вписаться лбом. Арс сплетает свои пальцы с его, бережно придерживает второй рукой за плечи, и во всем этом видится какая-то невероятная нежность, почти наверняка продиктованная какими-то стандартами БДСМ и пятнадцатью тысячами рублей сверху, но Антону плевать: он и приехал не за большой любовью. Арсений оставляет его в центре комнаты — и это так беспощадно и весьма коварно. Антон вытягивает вперед руки — неудобный пиджак впивается в подмышки, — и пытается нащупать хоть что-то вокруг себя, но Арс шлепает его по ладони, заставляя опустить их обратно. — Давай не будем играть в злого физрука, руки по швам, все дела. Подожди, пожалуйста, немножко, — шепчет Арсений, оказавшись вдруг чересчур близко, и Антона почему-то ведет еще и от почти нулевой разницы в росте: в его жизни не так много людей, с которыми можно общаться долго, и чтобы при этом шея не затекала, а здесь — Арс еще и возвышается над ним, хоть и непонятно, каким образом. Неужели встает на носочки? Антон анализирует всю доступную ему информацию. В комнате тихо — не слышно ни попугая, ни уличного шума, которого с лихвой было в предыдущих помещениях. Значит, окна не открыты, но температура — комфортная, почти идеальная. Кондиционер? Возможно, но может ли он быть бесшумным? Еще один факт: комната большая — Антон из своей точки не достает вообще ни до чего; на полу — паркет, но не скользкий, будто специально затертый, чтобы удобно было ходить. А еще — все вокруг неуловимо пахнет морским бризом, все тем же, Арсеньевским, но не так сильно, чтобы горели ноздри и чесался нос. Без зрения куда-то сбивается и ощущение времени тоже, и Антону кажется, будто он стоит так полчаса, час, а может, и несколько суток: ноги подрагивают от волнения, и простая задача кажется вдруг неожиданно сложной. Поэтому, когда Арсений возвращается, — так же бесшумно, кот он, что ли, — Шастун без зазрения совести облокачивается на подставленную руку, пальцы переплетаются снова. Надежно, тепло. В голове так и роятся мысли, мол, за пятнадцать тысяч, наверное, можно и опереться, а где потом поужинать, а нормально ли пригласить на ужин самого Арса? Шастун встряхивает головой — он приехал как раз для того, чтобы отключить свою неугомонную голову, этот генератор бизнес-идей и тревожных мыслей одновременно. Чтобы гул, в котором он привык жить, замолчал, уступая место блаженной тишине. В последнее время подсознание не умолкает даже во сне, и Антон то и дело просыпается, чтобы в полудреме записать в заметки очередное «позвонить Макару» или «поставка сахара», чтобы наутро не вспомнить ни зачем нужно было позвонить, ни причем здесь вообще сахар. Но там, в ночи, все кажется таким важным, что не уснуть, пока не зафиксируешь идею. Арсений ведет его по комнате — опять же, несколько шагов кажутся целой вечностью, и Антон безуспешно пытается угадать, сменили ли они помещение. Возможно, здесь просто нет порожков, а пол — одинаковый, чтобы еще больше запутать таких, как он? А если это все — одна комната, то откуда такие масштабы в перестроенной Питерской коммуналке, кто дал разрешение на снос стен, не было ли там несущих? Антонов мозг подкидывает картину, как именно в ближайшие два часа дом, простоявший, наверное, сотни две лет, обваливается, погребая их под обломками стен, и Шастуна находят связанного, с кляпом во рту и пробкой в заднице. И хорошо, если не идентифицируют тело и не напишут посмертно гадких статей. — Расслабься. Они останавливаются снова, Арс оказывается сзади: кладет ладони на плечи, разминает медленно, хотя через ткань получается плохо. Из Антона рвется раздраженное «Да раздень же меня», но — увы и ах! — он обещал, что не будет лезть со своими комментариями. Арсений согласился только на таких условиях — а Антон натурально охуел от такой наглости, потому что, ну, кто вообще может ставить ему условия, но все-таки пришлось на это пойти. Вот и приходится теперь нервно кусать губы, проглатывая язвительные комментарии. Самое нелепое и тупое: когда Арсений все-таки начинает его раздевать, Антону почему-то хочется закрыться. Это для него тоже внове: он ведь занимается сексом (нечасто, но все-таки), ходит в спортзал (еще реже), в бассейн, в сауну — иногда даже с деловыми партнерами. Да и вообще, комплексов у него не то чтобы много: слегка раздражают большие уши и то, что он называет челочным приколом, но все это — выше уровня шеи. А сейчас хочется именно что спрятаться — целиком укутаться в большое плотное одеяло, только бы не выставлять себя напоказ. Арсений делает все молча, медленно и лениво. Снимает пиджак — без плотной ткани на теле Шасту дышится легче, и даже удается не думать о том, куда денется его фирменный двадцатитысячный сшитый на заказ костюм. Арс ослабляет узел галстука, но не развязывает совсем, и переходит к рубашке. Наклоняется — и резко, неожиданно для слепого Антона, целует у самого воротника, после — ниже, и так вылизывает дорожку до самой последней пуговицы. Это по ощущениям занимает минут пять — так тщательно Арсений сосредотачивается на каждом участке тела, и здесь уже у Антона нет сил думать ни о едва заметном пузике, ни о противной полоске волос в самом низу, которую постоянно лень брить. Ситуация, в целом, волнующая. Оплачивая услуги Арсения, Шаст в глубине души считал, что снимает шлюху. Дорогую, красивую, возможно, хорошо умеющую сосать, — на девять с половиной из десяти звезд, если верить сайту, где они нашлись, — но все-таки проститутку, чьей основной целью является секс. Сняли шмотки, потрахались, разошлись — ну максимум Антон рассчитывал на пару пунктов из длинного списка, но Арс, судя по неспешности, намеревается вычеркнуть их все. Повязку хочется снять — и это еще половина беды. Вторая половина — это сама, собственно, причина. У Антона зудят кончики пальцев, ладони сами тянутся к лицу, за что он получает шлепок по запястью и ироничную усмешку откуда-то сбоку. Антону чертовски хочется на Арсения посмотреть. Тот, судя по движениям, танцует, поглаживая его грудь, проходится чуть отросшими, но ухоженными ногтями по соскам — и покачивается из стороны в сторону, так что у Шастуна в голове проносится ленивое: «Должно быть, красиво». К такому он точно не привык. — Ай! — шипит он, когда Арс без предупреждения опускает ладони ему на бедра и одним движением расстегивает ремень. — Как ты… Это не ругательство даже: ремень у него действительно мудреный; Макар, когда раздевал его после пьянки, матерился так громко, что Антону пришлось протрезветь, чтобы разобраться самому. У Арсения же пальцы, видимо, волшебные — ремень вылетает из брюк даже слишком быстро, и Шаст готовится, что сейчас-то его разденут и нагнут, так сказать, как договаривались, но прелесть (и ужас) Арсения в том, что его действия угадать почти невозможно: он просто стягивает брюки чуть ниже пояса — и возвращается к животу, широко облизывает контуры мышц, ничуть, видимо, не переживая из-за волос. Антон перестает переживать тоже. Не совсем, но голоса в голове затихают, уступая место какому-то кошачьему блаженству: его гладят, чешут по загривку и за ушами, целуют в шею, лижут ямку между ключиц, а в перерывах — будто нарочно болезненно царапают бока. Хотя Шаст быстро понимает, что ничего случайного у Арсения нет: он, хитрый лис, чередует нежные поцелуи с щипками, а однажды, когда Антон совсем уже расслабляется, и вовсе бьет по левому бедру — слишком сильно для разогрева, но уже через секунду заставляет забыть об этом, осторожно прикусывая и целуя в ухо. Хочется лечь, ну, или хотя бы присесть, потому что ноги дрожат, да и стоять так долго… Антон — типичная офисная крыска, стоит он разве что в лифте или в очереди к кулеру, но лифт у них скоростной, а этим кулером пользуются всего три человека. Сейчас же он пытается облокотиться на Арса, но тот ускользает, смеется тихо, и, когда Шастовы колени начинают дрожать сильнее, на пару секунд отходит — и снова шлепает по бедру, на этот раз — ближе к внутренней стороне. Антон не сразу замечает, что мыслей в голове нет — ни одной, даже самой нелепой, даже самой крошечной. Он не помнит суммы поставок, которые вертелись на подкорке целый месяц, совершенно по-вампирски высасывая жизненную энергию; не помнит, что именно просил у него Макар и о чем он вспоминал стабильно раз в полчаса всю последнюю неделю; не помнит даже о мини-расследовании, связанном с Арсеньевской квартирой, и о том, что его могут снять на камеру и слить в интернет. Все выключается — будто тумблер в голове щелкает, точнее, Арс дергает за рычаг, оставляя только самое необходимое: ощущение чужих рук и губ на теле. Ладони, прежде совсем ледяные, от трения нагреваются, но Антон так и продолжает вздрагивать от каждого прикосновения, просто потому что не знает, где прилетит. Арсений может трижды поцеловать в одно и то же место, пройтись языком по всему телу, после — исчезнуть и вернуться туда же, или вдруг встать на колени и просто уткнуться носом в пах через два слоя ткани, или осторожно укусить за шею, или, или… Вариантов чертовски много. Шастун, честно, не знает, сколько проходит времени, но в момент, когда он уже готов всерьез жаловаться на боль в бедрах, Арсений снова берет его за руку и подталкивает чуть вбок. Вновь ожившая Антонова паранойя намекает, что это может быть изощренным методом убийства, мол, я ничего не делал, он сам споткнулся — и затылком прямо на тот кирпич, лежащий тут еще со времен Хрущева. Но кирпича нет — зато есть кровать, высокая, с бархатным покрывалом, и Антон с наслаждением расслабляет каждую мышцу в теле — даже просить не нужно. Арс пропадает. Минута, другая — Шастун мысленно считает до ста и обратно, напрягается, выжидая, когда предательский мозг снова подкинет рабочую информацию, но, на удивление, ничего такого не происходит. Он концентрируется на теле, напрягает поочередно руки и ноги, покачивает головой: затылок приятно вдавливает в матрас. И вдруг понимает, что вот так, шаг за шагом, начинает Арсению доверять. Уже не хочется звать на помощь, не хочется ехидно спрашивать, неужели он платит за такие простои, и непременно уточнять, что будет дальше. Потому что Арс, со всей его молчаливостью, непредсказуемостью, а иногда — откровенной придурью, делает все… правильно? Будто знает тропинку в глубины Антоновой души — и шагает смело, и, пусть даже какие-то его действия по отдельности могут казаться бредом, вместе они складываются в самое верное направление. Поэтому Шаст не сопротивляется даже: когда Арсений возвращается, Антон автоматически раздвигает ноги, подставляясь под ласку. Арс на это смеется тихо — что, мол, задумал, — и просто стягивает брюки. Штанины вдруг кажутся узкими, застревают на пятках, и Шаст проклинает сам факт наличия на себе одежды. Знал бы — приехал бы в пальто, под которым, по лучшим заветам маньяков и педофилов, нет даже трусов. Теперь же приходится терпеть, пока Арсений будто нарочно медленно стягивает каждый носок и, судя по паузе, складывает их тщательно, как горничные в отелях. — У нас же не почасовая оплата?.. Антон все-таки решается подать голос, потому что, ну, почему так медленно? Он так не привык — у него в расписании секс обычно в формате туалетной дрочки между двумя важными встречами, и пристальное внимание Арсения заставляет… смутиться? Антон скрещивает ноги, как в детстве, когда родители щекотали его до слез, и нужно было срочно защищаться — и кожей чувствует на себе изучающий взгляд. По ощущениям, конечно, напоминает мем «И как тебя ебать будем?». — Тебе неприятно? — спрашивает Арс, не прикасаясь больше: видимо, действительно ждет ответа, а не просто хочет поставить галочку в пункте о заботе о клиенте. Антон медлит, прислушивается к себе. — Нет. — Тебе нравится? — А что, одно не исходит из другого? Тихий смешок. — Нет. Между «нравится» и «не нравится» есть еще огромный спектр ощущений, отрицательных и положительных. Любопытство или скука, раздражение или страсть. — Арсений, кажется, качает головой, но Шаст не может быть в этом уверен. — Я хочу, если тебе не понравится что-то, что угодно, хоть запах, хоть прикосновение к левой пятке… Так вот, я хочу услышать об этом. И о том, что тебе особенно нравится, тоже. Хорошо? Шастун неуверенно кивает; повязка, как назло, держится крепко, и ему кажется, что, даже если бы он специально терся затылком о кровать, то стянул бы ее далеко не сразу. А ему ведь интересно — и как выглядит комната, и он сам, и Арсений, снова скользящий взглядом по его животу. Колюче, остро — это нарушает все законы физики, потому что Антон не может чужой взгляд увидеть, но почти уверен, что чувствует его кожей — и, поразмыслив, относит это ощущение в категорию «хорошо». Даже просто думать о своих чувствах — непривычно. Антон врос уже в образ сурового начальника: он ругается, может отчитать человека, не повышая голоса, но так, что тот почувствует себя пристыженным. Он — это переговоры, бумаги и недосып в периоды важных сделок; библиотека всех кодексов мира в одной-единственной голове; мигрень по утрам и любимый «Тахо», который до сих пор жалко отдать даже хорошему водителю. А теперь… Антон робко подозревает, что все эти паузы — это как раз его шанс отдышаться и сообразить, а как оно. Вместо этого он понимает, как редко его в принципе спрашивают о том, как ему что-то — будь то бизнес-ланч в ресторане или проведенная планерка. Ощущение, что на тебя не плевать, что кто-то выделяет в бешеном ритме жизни время только для тебя одного — пьянящее, космическое, даже если речь идет о работе за деньги. Хотя тепло в Арсеньевских ладонях… как настоящее. Он возвращает руки на Антоновы бедра, поглаживает против шерсти, не заставляя, но будто прося вновь выпрямить ноги, и Антон подчиняется, вытягивается по струнке, как на школьных уроках физкультуры. Секунда — и матрас проминается, а Арс седлает его бедра, вот так резко и внезапно. Шаст выдыхает, прикусывает губу. — Твою… — Плохо? Заметно, что сейчас Арс скорее играет — но не думает, что действительно что-то идет не так. Антон дышит глубже, неосознанно приподнимается на локтях, елозит задницей по ткани. Пространства между ним и Арсением остается критически мало, так что мысли о том, красиво ли он выглядит в трусах, сменяются беспокойством за содержимое этих трусов: член от такой близости заинтересованно дергается, Антон дергается следом, потираясь пахом об Арсения — попадает то ли в промежность, то ли в бедро. — Не плохо, — все-таки отвечает он, когда возвращается способность дышать. — Не плохо или неплохо? — спрашивает Арсений, выговаривая каждое слово по буквам, и Антону требуется время, чтобы сообразить. — Блять, хорошо! — шипит Антон, максимально преисполнившись в своем познании, и снова толкается бедрами вверх; член от такого напора дергается снова, натягивая ткань. Арсений — тот еще черт, не хватает разве что хвоста и рожек; вертится, присаживается на чужой пах, трется будто бы неосознанно, чтобы через мгновение приподняться и, кажется, улыбнуться — во всяком случае, тон его становится куда мягче. — Я вообще собирался тебя раздеть… Невысказанное «…и только» повисает в воздухе, как и Антоново полувопросительное «Но это ведь только пока?» — он не помнит уже ни свою анкету, ни то, от чего отказался, и дальнейший ход событий предсказать не может. Есть только мягкая темнота под повязкой, скомканный в пальцах бархат и Арсений, пахнущий морем и фруктами — так естественно, будто где-то в помещении стоит огромная ваза с нарезанными апельсинами. Антон понимает верно: принимает поданную руку, а после — и вовсе цепляется за Арсову шею, не спрашивая даже, как тот выдержит. Он уже понял, что хрупкость Арсения — мнимая, а его настоящая сила — вот она, в том, как тихо он разговаривает, будучи уверенным, что его слушают, и в том, как легко он приподнимает Антона, утягивает за собой — и наконец сажает ровно, стягивает рукава рубашки и тут же откидывает в сторону. «О, так сохранность одежды перестала нас волновать?», — мысленно ехидничает Шастун, пока ему дают такую возможность: что-то подсказывает, что дальше темп повысится, а значит, остатки мыслей испарятся из головы, уступив место неловкому «о-о-о-о» и рваному «а-а-а-а». Так и происходит: Арсений, придерживая его за запястья, толкает Антона вниз, снова роняя на кровать. Шаст утопает в ткани, в запахе, в ощущениях, — и это еще ничего толком не происходит! — а после, когда Арс склоняется ниже, укладываясь поверх всем телом, Антон по-змеиному покачивается из стороны в сторону и кладет ладони на чужие бока, пробираясь под тонкую ткань футболки. От этого почему-то сносит крышу: он лежит здесь, раздетый до нижнего белья, выставленный напоказ; Арс скользит пальцами по его телу, очерчивает плечи и, насколько может дотянуться, бедра — будто примеряется, запоминает каждый сантиметр тела, как требующий настройки инструмент, а сам — таскает простенькую серую футболку и шорты. Арсений в этом похож на школьника, который приезжает в деревню на каникулы — и этот невинный ребяческий вид встает перед глазами, даром, что увидеть его прямо сейчас Антон не может. Арс смеется — и убирает с себя его руки, поднимает вверх, мягко подталкивая за локти. — Убери, ладно? Антон привычно вскидывается — мол, кто ты такой, чтобы мне запрещать, но Арсений, будто почувствовав нужный момент, затыкает его поцелуем. Это парадоксально работает — заткнуть получается не только рот, но и ворчащий внутренний голос. Арс вдавливает его в матрас, приподнимается, давая вздохнуть без тяжести чужого веса на теле, но целовать не перестает — у Антона что-то в голове щелкает, переворачивается — да так и не встает на место. Чертовски странно на тридцать первом году жизни вдруг осознать, что так тебя еще не целовали. Организм реагирует однозначно: мозг следует по накатанной схеме «от поцелуев к сексу», и теперь, когда его буквально седлает симпатичный мужчина, Антон закипает до температурного максимума. Он дергается совсем уж неконтролируемо, вынуждая Арсения надавить сильнее: легче не становится, потому что тот опускается всей массой прямо на член, и это так же приятно, как и болезненно. Шаст выдыхает — и тихо-тихо поскуливает, понимая, что продолжения не случится. Арс мучает его еще какое-то время: сползает вниз по телу, оставляя то тут, то там влажные поцелуи. В другой раз Антон, воплощение брезгливости, кинулся бы вытирать следы — но сейчас расслабляется, позволяя себя поглаживать, пощипывать, а иногда и кусать — взвывает только, когда Арсений проходится по бокам и подмышкам, щекоча чувствительную кожу; Шаст опускает руки, едва не задевая того кулаком, но Арс мягко подталкивает их обратно. — Я верю, что связывать людей — это слишком просто, — шепчет он куда-то в живот, но обостренный Антонов слух воспринимает все на ура, — поэтому не двигай руками, пожалуйста. Очень прошу. «Ну просто, блять, кот из «Шрэка». Спорить почему-то не хочется. Антону кажется, что он испаряется, исчезает, оставаясь лишь расплавившейся по кровати лужей. Арсений трется об него всем телом, целует в шею, и Шаст автоматически вскидывает голову — вопреки всем правилам самозащиты, мол, не давай доступа к стратегически важным местам. Плевать: он вздрагивает только, когда Арс пытается прикусить яремную вену, одновременно сжимая пальцы чуть ниже, так что голова начинает кружиться от недостатка воздуха. И понимает, что пропал, когда доверяет безоговорочно. Он не понимает, сколько проходит времени, но спустя несколько вечностей он, кажется, весь усыпан поцелуями — и это ощутимо, потому что кожа в местах Арсовых касаний вспыхивает и покалывает изнутри крошечными иголочками. Руки сами собой нашаривают край кровати, вцепляются до побелевших костяшек — и Арсений снова смеется, мол, ничего же не происходит, и это снова совсем не обидно. Это в принципе удивительно. Арсений — человек-контраст. Голос у него тихий — но искушающий, как запретный, мать его, плод; руки мягкие, но в них просыпается нежданная сила, когда он, чуть перевернув Антона на бок, с силой шлепает по бедру. Все это напоминает сцену из плохого порнофильма, мол, ложись на живот, я тебя отшлепаю — но внутри ощущается совершенно иначе, и Шасту кажется, что, если бы Арс начал при этом приговаривать, что он — плохой мальчик, ему понравилось бы и это. Но Арсений молчит — и уже ясно, что в этом тоже есть какой-то смысл. Он укладывает Антона совсем на живот, исчезает — и снова по-хозяйски усаживается сверху. Шаст поворачивает шею, чтобы не утыкаться носом в матрас, и — вздрагивает, потому что та самая хрупкая Арсеньевская ладонь со всей силы шлепает его по пояснице. Из Антона вырывается невнятный комок букв — будто кот пытался сплюнуть ком шерсти, а получилось что-то среднее между «о-о-о» и «ы-ы-ы». — Все хорошо, — говорит торопливо, только бы Арс не останавливался: за болезненным ударом следуют жесткие, но плавные поглаживания. Где-то на задворках сознания оседает несмешная шутка о том, что сеанс массажа включен в стоимость, но думать об этом не хочется. Есть только Антон. Антон, от которого остается обнаженная спина, на которую вдруг льется что-то похожее на масло — оно пахнет цветами, цитрусом и чем-то свежим вроде ментола, но точнее разобрать не выходит. Антон, который видел этот сеанс совершенно иначе, с клетками и поводками, как в порно, а сейчас лежит, подставляясь под сильные руки, и вздрагивает, когда Арс пересчитывает позвонки и почесывает загривок. Антон, у которого острое возбуждение переходит в тягучее состояние транса, тело уже не горит, а тлеет, и все ощущается так чертовски сильно. Кажется, Арсений может просто провести по нему пальцем — и это будет уже слишком. А Арс ведь проводит — царапает кончиками ногтей, втирает в кожу ароматное масло, и Шастун думает, что еще неделю будет пахнуть этой невообразимой смесью — не человек, а ходячий торт. Пахнуть — и неминуемо вспоминать. Хотя казалось бы. К моменту, когда Арс мягко подталкивает его набок, а после — и вовсе берет за руку, призывая, видимо, встать, у Антона голова кружится, руки и ноги отказывают синхронно, превращая его из человека в манную кашу с комочками, но он кое-как садится, позволяя поддержать себя за плечи. Ему, признаться, почти интересно — да что там, не «почти», потому что фантазия у Арса безграничная, список — длинный, и решительно непонятно, что будет происходить конкретно сейчас. Он вспоминает длинные обсуждения перед встречей — но картинки смазываются, а в голове всплывают только обрывки разговоров. Вдруг кажется, что его главный запрос — почувствовать над собой чью-то власть, — не исполняется совершенно: Арсений только окружает его комфортом, целует и нежит, и все это, конечно, приятно, но… — Встань на колени, — говорит Арс как всегда тихо, но так уверенно, будто точно знает, что имеет на это право. Антон вздрагивает от неожиданности: нежность сменяется строгостью так быстро, но спорить так и не хочется. Он оглядывается, будто уточняя вопрос, хотя повязка на глазах так и держится, как приклеенная. Шаст жмурится: Арс придерживает его за плечо и ненавязчиво давит, с каждой секундой усиляя напор. И это не насилие — скорее, направляющая, так что Антон, помедлив, все-таки опускается: под ногами оказывается мягкий ворсистый коврик. — Очень… мило, — говорит он, ощупывая длинный ворс. — У меня нет цели выпустить тебя отсюда с синяками. «Резонно». У Антона кожа все еще скользкая, Арсовы пальцы проскальзывают по лопаткам, будто ощупывая место, где — в какой-нибудь параллельной вселенной — могли бы вырасти крылья. В Шастуновской голове остается звенящее, на атомы разложенное «ничего». Арс помогает ему, подсказывая, что можно положить ладони на стену, и он упирается послушно, мол, надо значит надо, но никаких пояснений не следует. Это могло бы быть видом психологического насилия: он стоит, точно слепой котенок, лениво наглаживает ладонями стену и ждет, не зная, что будет дальше. Обычно такие ситуации вызывают стресс, — и это если не учитывать, что он почти раздет и находится в чужой квартире, — но сейчас, наоборот, почему-то накатывает необъяснимое спокойствие. Внутри будто туман стелется, легко и приятно, и Антон как-то автоматически гнется в спине, разминает мышцы — тело требует хоть какой-то нагрузки. Удар прилетает, когда Шаст уже перестает ждать. Совсем легкий, не как в том же порно, где людей выпарывают до порезов и синяков — это скорее легкий шлепок чем-то многохвостым. Точные названия девайсов, которые он тщательно отмечал в гугл опроснике, глядя на фото, забываются — остается только мягкое ощущение пошлепывания тонкими кожаными хвостами по плечам, спине, шее. Антон вжимает ладони в стену, выгибается еще сильнее — подставить под удары все тело оказывается тяжело. У Антона, черт возьми, рушится шаблон. Во-первых, до сих пор он привык, что порка — процесс исключительно сексуальный; в порно люди редко уходят дальше задницы и, в особых случаях, члена, по которому как раз проходятся всем, чем только можно, и наступают каблуком сверху. Сейчас же Арс даже не снимает с него трусы, зато разогревает кожу, то ослабляя, то, напротив, наращивая силу — и все это в едином ритме, так что в голове щелкает метроном, а перед глазами мелькает обратный отсчет от пяти до нуля. Во-вторых, Антон, как ни старается, не может вспомнить, кому доверился бы в реальной жизни. В этом весь вопрос, поэтому он и нашел Арса — но как же, господи, странно, что только перед незнакомым человеком не страшно быть собой. И если поначалу он еще сдерживается, прикусывая губу на особо значительных ударах, то после — тихо воет и вскрикивает поочередно. Со шлепками уходит раздражение, зажатость, глухая боль, засевшая глубоко в сердце. Арсений будто выбивает из него важные мысли, ответственность, переживания за судьбу фирмы. Антон — больше не важный директор, вся налипшая шелуха слетает, обнажая… просто Антона, который может себе позволить вскрикнуть, когда один из кожаных хвостов цепляет мочку уха, а Арс наклоняется, целует и шепчет извинения. Он позволяет себе стонать, когда Арсений переходит на бедра; елозить, когда они доходят до пяток, и это оказывается одновременно больно — и очень щекотно; почти радостно выдохнуть, когда Арс вновь поднимается ударами на лопатки, и это правда приятно, даже когда кончики опускаются на уже покрасневшую кожу. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Раз… Арсений исчезает внезапно. Просто очередной удар не наступает, и Антон оглядывается, забыв, что не может ничего увидеть — у него уже ритм сердца подстраивается под Арсов ритм, и теперь мир тускнеет, становясь слишком пустым. И это — уже открытие. Он выжидает пару секунд и уже готовится позвать Арса, как тот вдруг объявляется — приобнимает за плечо, нависая сверху, и нежно целует куда-то над левым ухом. Шаст выдыхает облегченно: рядом. — Ты в порядке? — спрашивает Арсений, поглаживая кожу, и вот сейчас все повреждения ощущаются донельзя остро: так легко представить, как на лопатках выступают алеющие полосы. — Мы договорились, что ты скажешь, если что-то пойдет не так, и ты… не сказал ничего? — Ну да. Антон чувствует себя слегка ошалевшим: какое «не так», если у него за последний час мир несколько раз переворачивается. Арс действительно думает, что он бы терпел что-то критически неприятное? — Хорошо. — Удивительно, как Арсению удается одновременно звучать как добрый дядюшка и как спокойный, почти суровый инквизитор. — Я не очень разговорчивый в процессе, считаю, что все говорит тело, но если хочешь… Шаст только головой мотает: общаться ему как раз не хочется, все силы уходят на ощущения. Он впитывает в себя эту обстановку, возникшую вдруг потребность спросить разрешения на то, чтобы сесть иначе, но Арс, будто почуяв, сам переставляет его ноги. Так, наверное, дрессируют щенков, выставляя строго заданную позицию — но Антон ощущает себя не послушным псом, а скорее котенком, укутанным в одеяло. Так приятно, когда рядом есть кто-то, способный подхватить, так что не нужно напрягаться, вышагивая по канату над пропастью из проблем. Можно себя отпустить — и знать, что тебе не дадут упасть. В прямом и переносном смысле. — А тебе очень дороги эти трусы? — спрашивает вдруг Арсений. Антону на мгновение становится смешно: просто потому что вопрос кажется нелепым, неуместным в данной ситуации. Но он все-таки качает головой. — Вообще не дороги. Просто чтобы узнать, что собирается сделать Арс. Тот ненадолго отходит — и, вернувшись, тихо фыркает, прежде чем Антон чувствует на бедре что-то холодное. Что-то, что скользит под ткань. Щелчок, другой — и одна часть трусов буквально падает, оставляя его совсем обнаженным. — Должно же хоть что-то быть по канонам, — тихо говорит Арсений, освобождая его от остатков ткани. То, как Арс переключается между своими режимами, должно быть внесено в список чудес света. В одну секунду Антон думает, что растерял все настроение, хихикая над судьбой трусов, но вот Арс сжимает его ягодицу, царапает, наклоняется, чтобы поцеловать в шею — и тело вновь оживает, подставляясь под ласки. Шаст гнется, едва не мурчит, когда его поглаживают по спине, выцеловывают позвонки — нежность поверх боли, а то и вперемешку с ней — когда Арсений прикусывает за бок. Спектр воздействий у него куда выше, чем Антон в принципе способен вообразить — его то целуют, то гладят, после — откуда-то появляется широкая кисть, которой Арс проходится везде, включая заинтересованно дернувшийся член. Это щекотно — и Шаст хихикает, что тоже для него внове: слишком привык подавлять даже незначительные эмоции. А потом Арсений снова берется за инструмент, и названия Антон так и не помнит, но на этот раз удары жестче, а хвостов, по ощущениям, меньше. И Шастун начинает выть. — Если что, говори, я не хочу тебя покалечить, — предупреждает Арсений. — Если затекли руки, можешь опустить. Антон с удивлением понимает, что руки его не беспокоят, но все-таки сдвигается, поудобнее опираясь на локти. Арс, видимо, ждет, пока он примет удобное положение — и наносит подряд несколько тяжелых ударов. Лопатки, бока, бедра, стопы — Шаст задыхается, вскрикивает громко, когда Арс случайно задевает позвонок, и гнется так сильно, как не думал, что умеет. Из горла вырывается скулеж вперемешку с хлипами. Чертовски приятно — и чертовски больно. Антон, кажется, ломается внутри, а после — выстраивается заново, но в новом, неизвестном еще порядке. Он кричит, кричит так громко, и его, честно, не ебет никакая звукоизоляция — слишком горит тело, но Арсений на этот раз не останавливается, чтобы спросить. Видимо, верит, что Антон, если что, остановит сам. Шаст дергается, прижимаясь щекой к стене, и Арс, будто воспользовавшись ситуацией, кладет ладонь ему на шею, вжимает сильнее — впрочем, не так сильно, чтобы он не мог говорить или даже дышать, вот только сдвинуться с места оказывается проблематично. Антон под повязкой жмурится — и начинает зачем-то считать удары, но сбивается на шестом, а после — почти уже плачет. Не от боли — от чувств. Когда Арсений заканчивает, судя по звуку, небрежно отбрасывая девайс в угол, и возвращается к Антону с поцелуями, тот почти тает: ощущение, будто весь мир послали к черту, чтобы его целовать. Арс придерживает его за затылок, но чувствуется это совершенно иначе: не жесткое вдавливание, а скорее помощь, чтобы не рухнуть от переизбытка чувств — а Антон готов; у него уже сердце наружу рвется, сбиваясь о ребра, и глаза болят от желания зажмуриться посильнее. Арсений не спрашивает ничего — просто целует, зализывая раны, которые сам же и нанес, и это ощущается одновременно приятным и болезненным: раскрасневшаяся кожа ноет и просит пощады. Антон наконец опускает руки, присаживается — или, точнее, шлепается на задницу, не в силах удержаться, потому что ноги дрожат тоже. Не от ударов — от чувств, которых внезапно становится слишком много. Он, честно, никогда не был романтиком — но сейчас готов поверить в неземную связь, родственные души и знаки от матушки вселенной, потому что Арс кажется родным. Антон не думает о том, что он — лишь очередной клиент, что все удобства у Арсения дома — как раз следствие того, что это — его работа, да и отточенные навыки не появляются с первого раза. Нет, он думает, что они, боже, родные друг другу — вот так, с первого взгляда и навсегда, хотя взглядов у них было не так уж и много. — Ты как котенок, — смеется Антон, когда Арс вылизывает его всего, включая ложбинку там, где спина переходит в ягодицы, и удивляется сам себе: в обычной жизни он сдерживает странные фразы, а эта — определенно из таких, но сказать хочется искренне, так что почему нет? Арсений смеется ему в затылок и снова гладит нежно. — Возможно. Устал? Антон берет паузу, чтобы оценить свое состояние. — Нет. — Отлично. И больше — ни слова, так что Шастун вновь остается в неизвестности. Арсений кладет руку ему на бедро, подталкивает, вынуждая подняться на коленях, и начинает целенаправленно массировать ягодицы. И если до сих пор все, что они делали, было больше про тело, про психику и, прости господи, про душу, то сейчас Антон тупо и привычно возбуждается: Арс оглаживает его ноги, скользит пальцами по открытым стопам, и снова возвращается выше, скользит пальцами между ног и перекатывает яички. Антон неосознанно выгибается, подставляясь, лопатки врезаются в кожу острыми крыльями. Ему плевать, насколько нелепо он выглядит, похоже ли это на порно, а если да, то на какое именно. Важно только, что Арсовы пальцы в этот раз пахнут смесью клубники и арбуза, и он, полив ладони смазкой, наконец просовывает руку и гладит Антонов член, который за последний час то поднимается, то вновь опадает, наверное, с десяток раз подряд. Антон совершенно порнографично стонет, хотя угол откровенно неудобный, и, когда он пытается толкнуться в чужую ладонь, пальцы соскальзывают и вновь ныряют меж ягодиц. Мелькает мысль о том, что легко снова не будет. Арсений растягивает его медленно — даже слишком, учитывая, что у Антона горит все тело, и хочется буквально нырнуть во льды Антарктиды, чтобы не думать о сексе. Он упирается лбом в стену, — она ему уже как родная, — чуть смещается вперед, пальцы путаются в ковре, а яйца поджимаются от каждого Арсова движения — просто потому что уже невозможно. — Кажется, я кончу через минуту, — говорит он, когда Арс погружает в него третий палец — благо, он догадался и намыться, и растянуть себя заранее: как знал (а он, в общем, и знал). Арсений ехидно хмыкает. — Попытайся. Спрашивать, что он имеет в виду, не приходится. Где-то по правому боку что-то гремит: с таким звуком Антонова мама доставала в двадцатых числах декабря коробку с новогодними игрушками, а сейчас игрушки, видимо, уже не для детей. Арс задумчиво вздыхает, видимо, что-то прикидывая, и наконец Антон чувствует, как по бедру ползет что-то… пушистое? Он не сразу понимает, в чем дело, но догадывается, когда внутрь него проскальзывает что-то холодное, металлическое — и очень-очень влажное. Пробка внутри хлюпает — и встает на законное место. Антон на пробу покачивает бедрами: игрушка совсем небольшая, но ощущается очень правильно; длинный меховой хвост щекочет пятки. Он в очередной раз думает, что послал бы кого угодно к черту с такими приколами, но с Арсением все ощущается правильным — и, когда тот дергает за хвост, отчего пробка внутри скользит, оглаживая стенки, Шаст только шипит и выгибается навстречу. Арс шлепает его еще несколько раз, ладонью, и на каждом ударе пробка покачивается, вызывая совершенно новые ощущения. У Антона вот-вот пойдет из ушей пар — член, налившийся кровью, шлепается о живот, покачивается, и Шаст автоматически тянет к нему ладонь, только бы облегчить эту чертову агонию. Он забывает даже о существовании Арсения, — хотя о нем забудешь, — но тот напоминает о себе, шлепая по запястью. — Не трогай. — Да, сэр, — язвительно отвечает Антон, но, как бы он ни ехидничал, два слова прочно прибивают ладони к стене — крепче любых наручников. «Как у него это получается?» Арсений выжидает, прежде чем вернуть ладонь на член — на этот раз спереди, так что куда удобнее поглаживать ствол, а после — сомкнуть два пальца и дрочить только ими. Антон скулит — мало, мало! — и толкается на этот раз вперед, но касаний слишком мало. Пробка внутри поворачивается на пару градусов, но этого достаточно, чтобы выбить остатки духа — и дышать уже получается с трудом. Он покачивается, пытаясь поймать ритм, но Арс издевается будто: то и дело ускоряется или, наоборот, сползает до черепашьей скорости, так что оргазм, кажущийся близким, все ускользает. — Ар-р-р-р-рсений, — выдыхает Антон с гудящим раскатистым «р», когда тот вообще убирает руку. Шаст дергается, приподнимает собственную ладонь, но тут же кладет обратно, не дожидаясь напоминания. Хочется выть, скулить, плакать — что угодно, только бы отвлечься; член чувствительный настолько, что сил уже не хватает, и все это возбуждает еще сильнее — то, как Арс трогает головку одним пальцем, размазывая каплю смазки, и как наверняка нарочно наступает на хвост, отчего тот наполовину вынимается, а самая широкая часть растягивает анус. Арсений тянется, вставляет пробку обратно, облив ее еще большим количеством смазки, и, будто заметив реакцию, вытаскивает полностью, вставляет снова, и вот уже Антон насаживается на игрушку, мечтая заменить ее чем-то более основательным. Очередное затишье оказывается фатальным. Антон чувствует касание к члену — мягкое, необычное, но не понимает, что именно происходит. Секунда — и он весь погружается в теплую, скользящую текстуру. Кажется, будто он трахает ту штуку, которую продавали раньше в ларьках — склизкое желе, упакованное в пластиковый стаканчик, и прежде, чем он соображает, что это — очередная игрушка, футляр на члене начинает вибрировать. Антон от неожиданности плюхается на задницу, хвост проталкивается еще дальше под необычным углом, острый металлический кончик задевает простату — и ровно в эту секунду Арс убирает игрушку. — Да подожди ты, — смеется тихо, изворачивается, чтобы чмокнуть Шастуна в нос. Антон давно уже перестает понимать, где и как в пространстве находится Арсений, но это и не важно. В его мире остаются только теплые руки, частое дыхание над ухом, — то, что Арс возбужден тоже, кажется почти победой, — и мягкий силикон, в который можно толкаться, но Арсений все равно сдвигает игрушку, позволяя погрузить внутрь только головку. Антон пытается обмануть систему, тянется дальше, но — увы, — мастурбатор пропадает совсем. «Намек понят». Дальше он играет по правилам Арса. Тот еще пару раз повторяет трюк с исчезновением игрушки: Антон всякий раз скулит, стонет и всячески демонстрирует недовольство, но молчит: кажется, что, если начать материться вслух, будет хуже, так что остается лишь проглатывать все рвущиеся наружу «пиздец», «блять» и «нахуй». — Да ты, сука… — выстанывает Антон, когда эта история продолжается слишком долго: Арсений вновь обламывает его за пару секунд до оргазма, и все внутри сжимается настолько, что, кажется, кончить можно от легкого дыхания на головку. — И это за деньги! Арс смеется — и это к лучшему, потому что на долгие диалоги ни у кого уже нет сил. Антон в перерыве скулит, выгибается вперед так, что касается стены членом, и в его состоянии это — уже почти взрыв. Мысли обращаются в сияющие внутри звезды, звезды — в бабочек, и Шаст неожиданно понимает все дурацкие цитаты о любви, только его любовь — исключительно к оргазмам. Хоть каким-нибудь. Ну пожалуйста. — На счет десять справишься? «На два справлюсь», — думает Антон, но только кивает — не хватало еще спровоцировать Арса дурацкой шуткой и оттянуть долгожданную разрядку еще на час. Арсений не повторяет дважды — просто возвращает игрушку на член и, боже, действительно начинает считать. У Антона внизу живота завязывается тугой узел, он толкается вперед, как безумный — плевать даже, что яйца шлепаются о пластиковый край мастурбатора. На семерке он перестает дышать, на четырех — воет по-волчьи, когда Арс неожиданно выдергивает хвост, и еще влажная пробка шлепается ему на ноги. На двойке мир перестает существовать — и взрывается, как в дурацких цитатах ВКонтакте, самым сильным на свете оргазмом. Антон, кажется, плачет — а может и нет, но ресницы становятся влажными, благо, повязка успешно это скрывает. Арсений выплывает откуда-то сбоку, накидывает ему на плечи пушистый плед, присаживается, чтобы обнять крепко-крепко, и сцеловывает единственную предательски скатившуюся по щеке слезу.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Да я до сих пор от себя в шоке, — в который раз признается Антон, и в который раз его накрывает неожиданной волной неловкости. — Я тоже, — фыркает Арс. — Очень хотелось тогда спросить, настоящие ли у тебя «Calvin Klein», но я решил не портить атмосферу. — Да не пизди. Просто если бы ты узнал, что настоящие, то разрезать вообще бы не смог. Ты же такой… — Скряга? — Бережливый! — находится Антон. — Экономный. Все в дом! Со дня их знакомства проходит год. Точная дата врезается в память намертво, и Шаст уверен, что будет помнить это до самой чертовой смерти — как день, когда он проявил поразительное безрассудство и нашел что-то куда более важное. Год со дня знакомства. Одиннадцать месяцев и двенадцать дней со второй встречи, когда Арс предложил попробовать шибари, и Антон болтался под потолком, неиронично переосмысливая жизнь. И десять месяцев с момента, когда Антон, устав дрочить на единственные интересующие его теперь воспоминания, все-таки предлагает Арсению сходить на свидание. Предлагает — и в глубине души ждет отказа, потому что, ну, он — просто очередной клиент, а Арс — по сути, дорогая проститутка, пусть и с базовым знанием психологии заодно. А Арс берет и соглашается, правда, так и не знает, что ради него Антону приходится отменить две встречи и срочно купить билет до Питера. Первый класс «Сапсана» в день отъезда обходится ему почти в тридцать тысяч, такси — в полторы, зато прогулка по вечернему Питеру — бесценно, а для всего остального есть MasterCard. Они начинают общаться не благодаря чему-то, а вопреки. Арс запоздало узнает, что Антон из Москвы, только после третьей встречи, и они долго спорят, где именно нужно жить вместе — о том, нужно ли им это «вместе», разговоров уже не ведется. Выбирают Питер — потому что «Кто рожден в Питере, не может жить в другом месте», а Антону все равно открывать новый филиал, и вообще, работы столько, что жить почти некогда. Квартиру Антон покупает сразу, без мам, пап и кредитов, и это — беспрецедентный уровень доверия. Арсений обустраивает то, что называет красной комнатой, и это, по его словам, лучше, чем рай. У них есть крюки в потолке, дорогой ковер, который они то и дело заливают смазкой, и коробка с игрушками, каждую из которых они выбирали вдвоем. Арс по вечерам пьет вино на балконе и заново вспоминает давно забытое программирование — мол, все, семейная жизнь, пора завязывать с непотребствами, но от тематических каналов в Телеграме все-таки не отписывается: для общего развития. Шастун неожиданно привыкает: к тому, что Арс в жизни и Арс в той самой красной комнате — два разных человека; что он может быть смешным и нежным, суровым и вредным, а в голове у него — целая энциклопедия. Например, он почти ежедневно напоминает, что именно в соседнем доме Пушкин когда-то встретил Анну Петровну Керн и спрашивает, почему Антон не пишет ему стихи, а, когда Шаст все-таки пытается, смеется так громко и удивляется, как можно было срифмовать «пиво» и «красиво». Он привыкает к общему ящику с дурацкими носками, к ублюдочным шуткам про члены и двадцати эскизам татуировок, из которых Арсений, наверное, никогда не выберет единственный. К вечно подгоревшему омлету, совместному душу и курсам по йоге, которые Арс заставляет его проходить не выходя из дома. И к просмотрам объявлений о щенках — «Ну давай купим одновременно шпица и ньюфаундленда, они очень похожи, оба пушистые!». Но привыкнуть — не значит перестать ценить. — Тебе не кажется, что наша жизнь похожа на слащавый фильмец? — спрашивает Антон, залпом допивая остатки шампанского из бокала. — Вот-вот заиграет «Би-2», закат, красота — и мы с тобой на фоне титров. Арс фыркает — и это тоже становится привычным. — Ну, разве что сколько-то там оттенков серого? Антон думает, что этот человек напротив — самый дурацкий подарок судьбы, полученный невообразимо идиотским способом. Полный придурок — но важнейший придурок в его жизни. — Иди ты… Арсений приподнимает бровь. — В жопу? Обязательно. Шастун роняет голову на руки и вздыхает так громко, что проходящая снизу старушка поднимает на них взгляд — но ни Арс, ни Антон ее не замечают.