О любви и не только

      Занятия любовью с Ло Бинхэ — это не просто секс и не просто про любовь. По крайней мере, это не те эвфемизмы или пустые «высокие» слова, которые произносят очень часто. По крайней мере, в любовных книгах этой версии романа «Путь гордого бессмертного демона», в которой Шэнь Юань живет сейчас. Как оно было в родном мире Шэнь Юаня? Ну, он не знаток, он умер девственником и даже если читал что-то такое не раз и не два, да имел некое теоретическое представление о физиологии и механиках, то… Нет, Шэнь Юань больше интересовался причудливыми построениями мира, фанател по монстрам, захватывающим приключениям, боям с мечами, сложным эмоциям от характеров героев и их взаимоотношений…       Он не придавал никакого сакрального значения сексу.       Даже испытывал к его описаниям некое недоверчивое снисхождение с частыми нотками недоумения или объективного любопытства.       Замужество же с Ло Бинхэ…       Ло Бинхэ относится к их занятиям любовью как к поклонению.       Поклонение телу, удовольствию и самой составляющей души Шэнь Цинцю. Самый яркий способ выразить восхищение и любовь, вдумчиво, основательно, подавляюще, будто Шэнь Цинцю божество…       В сияющем храме тысячи огней на алтаре среди цветов и «громких» подношений брать тело бога, желаньем сладким и нежностью делясь, и шепотом… молиться.       Только их храм — это маленькая бамбуковая хижина.       А алтарь — постель.       Ворох подушек, и мягких одеял, и полупрозрачный полог над кроватью, чтобы защититься от насекомых и внешнего мира — вместо цветов. Хотя цветы тоже однажды усыпали их постель… А пылкие чувственные слова шепотом на ухо, пока у Шэнь Цинцю дыхание замирает в горле — самая искренняя молитва.       Это действительно сладко. И «больно».       — Учитель, можно?       — Не называй меня учителем! Можно…       Ошеломляюще массивная головка члена вжимается в его покрасневший натертый край и надавливает, все еще обостренно чувствительные мышцы вбирают ее без сопротивления с едва слышным влажным «поп».       — А-ах, Бинхэ… — беззвучно губами в свежие простыни, которые ученик каким-то образом успел сменить, наверное, пока оставил Шэнь Цинцю еще немного отмокать в деревянной бадье, сам обтеревшись на скорую руку и отправившись за одеждой.       Белые простыни.       После ванны Шэнь Цинцю без мыслей и без костей. После того как его, прошедшего через три раунда па-па-па с главным героем романа-гаремника (хотя Ло Бинхэ уже давно не тот оригинальный протагонист с «цветником» из более шестисот сестричек, не просто написанный текст; сейчас, если сравнивать человека, с которым Шэнь Юань выпил вино и отдал три поклона, книжная его версия кажется невероятно блеклой и безжизненной), заботливо вымыли, растерли болезненные напряженные узлы в мышцах, высушили и вернули в постель.       Точнее Шэнь Цинцю лег на живот, подтянул подушку под голову и засунул под нее руки, расслабляя плечи и спину и раздвигая слегка ноги. Еще одна подушка — под бедрами. Он поворачивает голову и упирается лбом в мягкий пух под хлопковой наволочкой, лицо ощущается теплым. Нижний «халат» не завязан толком, задран вверх, мокрые волосы оставляют следы.       То, о чем Бинхэ неожиданно попросил, когда Шэнь Цинцю так же неожиданно спросил его: «У Бинхэ есть что-то особенное, что он хотел бы получить от этого мужа?». Шэнь Цинцю просто любит своего мужа. Так сильно любит, что хочет баловать и нежить. Он слишком мало говорит ему это вслух и слишком редко делает сюрпризы, хотя Ло Бинхэ осыпает его признаниями и трепетом с головы до ног ежедневно. И не только.       Всегда чистый дом, свежая великолепная еда, любимые сладости, чай, помощь с делами пика (хотя Шэнь Цинцю и регулярно отбирает их, он ведь не беспомощный, и вот что-что, а сочинения учеников он точно будет проверять сам, ему это нравится). Расчесанные гладко волосы, смазанные маслами и заплетенные в косу на ночь, даже если та неизменно растреплется в результате их ночных любовных занятий, но Бинхэ все равно потом ответственно переплетет ее заново.       И много чего еще.       Ло Бинхэ проявляет свою любовь к нему постоянно, и Шэнь Цинцю знает, какое из ее проявлений тот считает все же самым весомым. Да, его бывший ученик желает, чтобы Шэнь Цинцю говорил с ним, и сам произносит все, что приходит в голову, с соответствующей легкостью, но уже слишком фундаментальная его часть, потому что Ло Бинхэ вырос с этим чувством, признает лишь один бесспорный способ проявления любви, заземляющий и успокаивающий любые тревоги — физический.       Это как объятия или похлопывания по голове. Не об удовлетворении потребности, а о чувстве защищенности и нужности, о комфорте.       Как сейчас, когда муж прижимается грудью к спине Шэнь Цинцю, затянутой в тонкий шелк, полупрозрачный там, куда успела попасть вода. И бедрами — тоже. Кровать поскрипывает, когда тот коленями упирается по бокам от бедер своего «учителя». Пока что удерживая свой вес на локтях.       — Учитель, этот скромный ученик извиняется за дерзость, но… мог бы он… «побыть» внутри мужа немного?       Такое «простое» желание, озвученное нерешительно и бесхитростно, пока Ло Бинхэ разливает утренний чай и ставит перед Шэнь Цинцю чашу с дымящимся теплым рисовым отваром, пиалы с начинками и аккуратно кладет поверх блюда палочки.       Нелепо широкий обхват, теплая бархатистая плоть, которая в сердцевине на самом деле жесткая так, что внутри «горит» постоянным неослабевающим давлением, трется о нежные стенки, раздвигая их под себя, постоянно «тревожит» вход и чувствительное место внутри.       Шэнь Цинцю знает, что он во многом способствовал развитию этой неуверенности в своей любимой белой овечке-ученике, даже если несколько лет безрассудно и неиссякаемо влюбленной супружеской жизни и сгладили углы, и Ло Бинхэ, кажется, даже прекратил так отчаянно, до панического цепляться за него, боясь порой расстаться и на несколько часов.       Шэнь Цинцю думает об этом с привычным чувством горькой печали и закусывает нижнюю губу.       «Будь счастливым, будь счастливым, я ведь делаю тебя счастливым?» — звучит в голове непрерывно. Он так безмерно любит Ло Бинхэ.       Белые простыни мнутся и будто хрустят под пальцами, накрахмаленные и выглаженные. Когда Ло Бинхэ полностью оказывается в его теле и прижимает свои бедра к его. Еще немного влажная после воды кожа — волнительная и гладкая. Теплое масло, залитое внутрь его хризантемы, теперь проливается наружу, чтобы та могла вместить в себя член.       Голос Шэнь Цинцю дрожит:       — Простыни вновь испачкаются… муж…       — Я постираю, — носом убирая прядь волос с уха Шэнь Цинцю и утыкаясь им в чувствительное местечко за мочкой.       Белый цвет считается символом чистоты и аскетичности. Превосходства помыслов над земным и обыденным. Поэтому монашеские одеяния — светлые, поэтому покойников хоронят — в белом. По крайней мере, именно такое Шэнь Юань слышал и в стенах многих храмов, и от пожилых жителей на старых и не очень улицах Шанхая, и встречал в романах. И еще до переселения он любил белое постельное белье. Свежее постельное вообще — самое лучшее чувство! А ворох подушек и пушистое одеяло вдобавок — создают иллюзию, будто спишь в облаках.       Но белые простыни сейчас… Шэнь Юань и представить не мог, что они могут оказаться настолько постыдными, сминаемые судорожно цепляющимися за них пальцами, липнущие к коже, и вообще… слишком откровенно демонстрирующими любые оставленные следы.       Хотя, может быть, дело в материале.       Шэнь Юань любит хлопок.       О боги, Шэнь Цинцю больше никогда не станет застилать свою постель белым. Или точнее — не даст это делать Бинхэ. Хотя он ведь уже обещал себе это мысленно не раз?       Его мысли путаются и ощущаются хаотичными.       — Учитель… — чужой стон раздается, кажется, в голове, заливается в уши хриплой низостью голоса — совсем не тот уже детский, почти писклявый милый голос Ло Бинхэ, который сохранился в памяти лучше всего, — и в ответ непроизвольно — дрожь. Шэнь Цинцю вздрагивает, стискивая пальцы крепче на светлой ткани без единого узора, бедра вдавливаются в постель, колени — тоже немного, от трения ранее покрасневшие и саднящие. Но все-таки Шэнь Цинцю остается расслабленным и при этом чутко реагирующим. Сильные твердые руки обвивают его талию, едва заметно притягивая на себя, когда их хозяин утыкается с шумным вздохом во взъерошенные волосы на затылке. — Муж-муж-муж, — бормочет лихорадочно, сжимая рефлекторно крепче, даже кусается. Несильно. «Грызет» выступающие косточки позвонков.       Надо же, Бинхэ сам исправился в своем обращении к нему.       — Учитель, тебе хорошо?       Рано похвалил.       — Ты так и не хочешь меня слушаться. Что я говорил о том, чтоб не звать меня так в постели?       — Прости, муж, я забываюсь, — бархатистый мягкий голос, приглушенный затылком Шэнь Цинцю, звучит в самом деле извиняющимся, но не сожалеющим, затяжной поцелуй следом прижимается между лопаток. — Этот Бинхэ ничего не может с собой поделать. Для него, «Учитель» — это не просто титул его мужа. Это осязаемая ассоциация? — Ло Бинхэ будто спрашивает, на что Шэнь Цинцю гудит что-то нечеткое в ответ, он вроде понимает, но не уверен, что так, как его ученик. — Когда я слышу это обращение к кому-либо другому, то всегда инстинктивно представляю мужа. Это может быть порой неудобно, особенно тут в Цанцюн, но этот ученик не хочет ничего менять в своем восприятии. Учитель сделал меня тем, кто я есть.       — Каким? — одними губами.       Еще один мягкий поцелуй — в плечо. Ло Бинхэ не двигается, заполнив его собой, практически полностью «опускает» свой вес и ложится, накрыв собой. В его голосе отчетливо — любовь.       — Сильным, смелым, умеющим любить и прощать…       Шэнь Цинцю затапливает нежность, разгоняя вину и грусть — ох уж этот его нелепо искренний ученик, — будто целебный бальзам на раны. Которые уже зажили, затянулись, а шрамы стерлись, лишь иногда побаливают — в плохую неудачную погоду, — но они могут с этим справиться вместе. Особенно, когда нет больше секретов…       — …это А-Юань научил меня жить.       — … — беззвучный всхлип.       Слишком много чувств.       Шэнь Цинцю вздрагивает и шире разводит колени, Бинхэ так сможет устроиться удобнее?       — Так мужу нравится? — его несносный супруг повторяет вопрос. — Он чувствует себя комфортно?       — Д-да.       Это и правда заземляет. Шэнь Цинцю прижимается щекой к подушке и смотрит сквозь полупрозрачный полог над кроватью на слабые просветы готовящегося к пробуждению солнца за открытым окном. Тысячи свечей у них в бамбуковом домике тоже нет — лишь парочка и приглушенное свечение ночных жемчужин. Делают окружение приятно ненавязчивым для глаз: сглаживают тенями очертания мебели и острых углов, или это у Шэнь Цинцю в глазах стелется легкая сонная поволока. Мышцы все еще ноют, даже после горячей воды и умелых рук мужа, но приятно. Он почти недоверчиво вспоминает их с Ло Бинхэ первые попытки в постели.       В нынешние времена Шэнь Цинцю трахают так хорошо, что ему не на что жаловаться. Если только на то, что он открывает в себе все больше и больше странных кинков и фетишей. Шэнь Цинцю не знает, в какой момент признался сам себе, что ему нравится, как его распирает длина мужа, этот абсурдный Небесный столп. Он все равно ничего не может поделать с этим писательским дилетантством Самолета, ставшим теперь его повседневной жизнью, так почему ему должно быть стыдно, что он получает удовольствие от него? Признался мысленно, а не вслух, разумеется. Его лицо не выдержит такого смущения.       Темные роскошные кудри рассыпаны по спине Шэнь Цинцю и постели там, где Ло Бинхэ осыпает его плечи и лопатки медленными вдумчивыми поцелуями.       И при этом его член стабильно давит внутри. Это не намеренная стимуляция, но постоянное чувство тяжести и наполнения. Шэнь Цинцю и так почти не способен сжаться. Его узкая хризантема после нескольких раундов тщательно раскрыта, обласкана и вывернута. Она принимает весь обхват до основания, идеально под него подогнанная.       — А-ах, внутри дырочки мужа так приятно: так уютно, гладко и тепло. Учитель так невероятно приветлив к своему любимому ученику. Этот ученик самый счастливый из всех…       — Бинхэ!       Шэнь Цинцю борется с отчаянным желанием вывернуться и надавать кое-кому по лбу веером. Вспомнить бы только, где именно он его бросил с вечера.       Если бы Шэнь Цинцю не был бессмертным заклинателем, то ни за что не подпустил бы мужа к себе, пришлось бы тому довольствоваться только адекватными размерами Шэнь Цинцю в себе, если так хочется. Но он восстанавливается, и каждый их раз идет будто по новой, только чувствительность и приученность тела никуда не деваются.       Мягкий хлюп, когда Ло Бинхэ немного сдвигается, и приглушенный звук вытесняемого масла и воздуха из-за растянутых мышц.       Это ошеломляюще.       Так стыдно, что Шэнь Цинцю не может справиться.       И возбуждающе.       Cockwarming*. Невероятно. Кто бы мог представить? Откуда только его маленький почерневший лотос взял эту идею? Потому что ни в «Сожалениях горы Чунь», ни в «Песни Бинцю», ни в любом другой низкосортном фанфике про них, гуляющем по двум царствам, нет такого сюжета. Шэнь Цинцю знает, он волей-неволей (особенно благодаря стараниям кое-кого) прочел их все.       Ло Бинхэ не совсем твердый на самом деле, и член Шэнь Цинцю касается простыней полумягкий, слабо сочится предэякулятом по ощущениям.       Мысли нечеткие.       — Муж может спать, если хочет, я обо всем позабочусь и приберу его, обещаю.       Заботливое прикосновение пальцев, убирающих с его лица волосы и заправляющих за ухо. Ло Бинхэ чуть подтягивается вверх и оставляет на его щеке поцелуй, а Шэнь Цинцю от движения издает невнятный стон и прикрывает глаза. Его мысли расплываются в тягучей неге, но он не хочет спать на самом деле. Вместо этого ему хочется…       Одна палочка благовоний, две. Шэнь Цинцю со стыдом понимает, что сдается первым: прервать это смущающее непривычное занятие любовью… И сделать его, кхм, более привычным? Потому что он возбужден. Со стыдом он крепко собирает простынь под подушкой, поворачивает голову и утыкается в нее, пряча выражение лица, хотя краснеющие кончики ушей выдают слишком явно.       — Муж?..       — Да? — голос Бинхэ тихий и расслабленный, но откликается с готовностью, кажется, что тот в самом деле просто наслаждался тем, что находится внутри Шэнь Цинцю, будто такая неподвижность успокаивала что-то глубоко в нем, и вся напористость, дерзость, почти инстинктивная дикость и энтузиазм стихли, даже поцелуи со временем стали ленивыми и смазанными.       — Муж, я… мог бы Бинхэ?..       Румянец и чуть подогнувшиеся колени, чтобы упереться ими в постель и слегка толкнуться бедрами, растирая возбуждение о простыни, совсем немного, почти незаметно… Шэнь Цинцю кусает нижнюю губу, ощущая дискомфорт за то, что портит момент. И он не может сказать вслух…       Но Ло Бинхэ понимает, кажется, в то же мгновение. Столько лет вместе — тот научился читать его слишком хорошо. И Ло Бинхэ всегда был чутким к языку тела своего возлюбленного драгоценного учителя и мужа. Коротко бархатисто рассмеявшись — не насмехаясь или унижая, ученик никогда не заставлял Шэнь Юаня чувствовать вину за полученное или доставленное удовольствие, воспринимая то так, будто это самая правильная реакция из всех, единственно-верная, — он перекатывается на бок, утягивая вместе с собой застывшего Шэнь Цинцю, одна его рука, просунутая под слишком бескостным телом, обхватывает липкое затвердевшее возбуждение и принимается поглаживать, а вторая успокаивающе выводит узоры на обнажившемся бедре: нижние одежды окончательно развязались и разошлись от движения.       — Здесь Учителю неудобно?       Устойчивые ненавязчивые движения. Сам Ло Бинхэ при этом по-прежнему не двигается в нем, будто не нуждается в разрядке, и этот выбивающийся из привычного порядка вещей контраст сводит рассудок Шэнь Цинцю с оси. Он сладко отрывисто стонет и роняет голову на локоть, скребя постель.       — Расслабься, муж, я позабочусь обо всем.       — Прости, что испортил твою просьбу… это ведь не то, как ты хотел это сделать?       Целомудренный поцелуй в висок — чуть снисходительный и бесспорно боготворящий.       — Но ведь муж знает лучше всех: Учитель — главное мое желание.       И любит.       Шэнь Цинцю любит Ло Бинхэ. Нет ничего, в чем он мог бы быть увереннее.