Лёд не тает от огня

Можно сказать, что больше всего Дилюку не нравились внезапные проблемы. И нет — не то, чтобы он мгновенно терялся, когда что-то сваливалось ему на голову и сбивало привычный ритм жизни. Будь то совершенно не к месту пошедший на улице ливень, отчего земля вокруг винокурни размякала до жидкой грязи, или же странная просьба от кого-то со стороны, требующая немедленных решений: Рагнвиндра было очень сложно заставить нервничать. Лучше всего это удавалось сэру Кэйе, и, увы, было бы куда лучше, если бы это случалось по воле самого капитана, а не играющейся судьбы. Но даже Альберих, со своими вечными ехидными шутками и шалостями, не мог достигнуть уровня насмешки со стороны сил свыше. Так и сегодняшний день ничем не должен был отличаться от предыдущих: и хоть малая слава Архонтам, все действительно было в порядке примерно до середины дня. Но после трёх часов все пошло немного не в ту сторону, и Дилюк лишь где-то в самых закромах души предполагал нечто подобное, когда Альберих по просьбе Магистра отлучился из города вместе с небольшой группой рыцарей. Что-то совершенно обычное для самого Кэйи, а Дилюк бы саркастически добавил, что что-то новое для обленившихся членов Ордо Фавониуса, привыкших лишь спать, стоя у ворот. Он надеялся, что в самом неудачном развитии событий они все просто вернутся затемно. К несчастью, Дилюк оказался не совсем прав. И пусть группа действительно вернулась после наступления вечера, когда солнце уже почти село за горизонт, у одного члена отряда явно были какие-то проблемы: в бессознательном состоянии, явно подранный каким-то митачурлом — его тащили под руки другие рыцари, сами пачкаясь в грязи и темной крови. Рагнвиндр выдохнул с облегчением, когда понял, что это вовсе не Кэйа — в темноте было сперва трудно опознать раненого — и в то же время почувствовал яркое волнение, когда поймал опустошенный взгляд. Он не решился подойти к нему тогда, когда вокруг рыцарей кружилась толпа прохожих, которые громко перекрикивались друг с другом: лишь подождал, когда капитан кавалерии закончит что-то говорить стражнику у ворот и рука об руку с Альберихом вернулся к нему домой. — Он живой, — устало бросил тот, едва дверь за ними громко закрылась. — Но…братец, скажи мне. Не плохой ли я капитан, раз не уследил за своим человеком? Неловкий вопрос повис в воздухе, и Дилюк угрюмо и молча снимал перчатки со смуглых рук парня, небрежно кладя их на прикроватный столик. Дилюк не любил внезапные проблемы, но ещё больше не любил чувствовать себя растерянным. Из них двоих лучше был подвешен язык у Кэйи: и в какой бы ситуации ни оказался, капитан всегда находил нужные слова так быстро и так легко, что это невольно заставляло восхищаться. Будь перед ним радушная Лиза, мрачная Розария или вечно болтливый бард, Альберих умудрялся завязать разговор с первых же секунд, чего уж говорить о тех моментах, когда с его стороны требовались слова поддержки? Но больше всего Альберих любил говорить их Дилюку: когда тот возвращался к нему усталый и такой бледный-бледный, что и без того приятный для слуха голос синеглазого приобретал мягкие и ласковые нотки. И Дилюк каждый раз чувствовал, как они словно обволакивают его, и на душе становилось так спокойно и свободно, что он засыпал в руках Кэйи, не терзаемый больше потоком неприятных мыслей в голове. Дилюк, в отличие от названного брата, успокаивать словами не очень-то умел. Он был, безусловно, хорошим слушателем, что великолепно выражалось во время его работы за барной стойкой, но говорил не так и много, будто четкий командир сам для себя подбирая каждое слово с внимательностью. Но Кэйа явно не мог ждать, пока Рагнвиндр сложит в своей голове красивые фразы: смотрел на бледное лицо с какой-то немой надеждой в глазах, и весь его внешний вид буквально вопил о том, что тот был бы рад услышать от алоглазого хоть что-то, но только не молчание — тишина действительно неприятно резала слух. А Дилюк вовсе не хотел ему врать: он помнил, как язвительно прежде отзывался вслух о блуждающих по городу рыцарях, и с каким недовольством комментировал каждое действие самого Альбериха, как капитана. Он чувствовал, что и в его словах была причина внутренних сомнений Кэйи, и эта мысль так обескуражила его и заставила сердце больно кольнуть, что винодел не мог вымолвить ни слова. — Братец… — Нет. Кэйа удивлённо поднял глаза, посмотрев на не менее растерянного Рангвиндра. Но взгляд у того был до боли уверенный: и он слабо улыбнулся, смотря в любимый сияющий глаз, аккуратно взяв руки Альбериха и мягко сжимая. — Я сомневаюсь, что в Мондштадте есть хоть кто-то, кто был бы лучшим капитаном, чем ты, — тихо прошептал он, склонившись к лицу названного брата. Дилюк видел, с каким сомнением смотрели на него в ответ, буквально читал то, что хотел сказать ему тот в ответ, и сжал его ладони чуть крепче. — Нет. Не твоя вина. Он был уверен в своих словах: успел краем глаза заметить, какие люди вошли сегодня в ворота города во главе с Кэей, и на некоторых лицах не смог припомнить ни капли твёрдой уверенности. И мог поклясться, что кто-то среди них точно был совсем уж новобранцем: была у Ордо Фавониуса чрезвычайно глупая привычка отправлять хотя бы одного такого вместе с остальными, уже бывалыми. Их молодые головы совершенно порой были пусты, и в свою бытность Дилюк сам не мог понять, что движет ими, совсем неразумными, в ситуации, когда прежде всего требуется слушать своего командира. А Кэйа был прекрасным командиром, как бы ни любил он весело травить нелепые истории, сидя в таверне в окружении других рыцарей: он умел взять себя в руки и был бдителен в любой, даже самой простой на первый взгляд ситуации. И то, что какой-то наивный юнец решил, что он умнее капитана кавалерии, вряд ли можно было назвать виной Альбериха. —  Но я не уследил, — с некоторым отчаянием выпалил Кэйа, и его пальцы под влиянием эмоций впились в кожу рук брата. — Это ведь моя обязанность, братец? Если…если бы он погиб, на обычном задании, если бы?... — Но не умер никто, — оборвал его Дилюк, схватив за воротник рубашки и рывком прижимая к себе бормочущего что-то под нос следом Альбериха. — И не помрет. Будет ему уроком. И…не смей так думать. Или ты не веришь бывшему капитану, сэр Кэйа? Он впивался пальцами в шелковую ткань на спине парня, и чувствовал, как тот постепенно перестает мелко вздрагивать. И Дилюк взмолился Архонтам с благодарностью, когда смог услышать привычный тихий смешок, что сорвался с уст Альбериха. — Ты, братец, всегда знаешь, что сказать, — кратко посмеялся он, уткнувшись лбом в крепкое плечо. И больше не говорил ничего в слух, молча цепляясь за свой источник тепла. Рангвиндр хотел было спросить у него, отчего же тот больше ничего не говорит, как вдруг понял, что Кэйа просто уснул: прямо так, в его объятиях, даже не сняв с себя свою идиотскую пушистую накидку, которая теперь невольно щекотала лицо винодела. Дилюк бы сказал, что Кэйа был абсолютно не прав: что никогда не знал, что сказать. Но он слышал, как спокойно дышит в его руках капитан, и прокручивал в голове, с какой улыбкой в голосе Альберих поблагодарил его какие-то мгновения назад. И сам не смог сдержать усталой улыбки, подумав: нет, все же прав. Просто знал и говорил винодел всегда по-своему. Главное лишь то, что Кэйа больше не терзается мыслями в своей голове. Как не терзают они и Дилюка: и он засыпает вместе с названным братом, даже и не раздевшись. *** «И пусть душу пытают твою колкие мысли, Как сомненья тебя изнутри б не изгрызли. Я смогу прошептать то, что рану залечит, Больше сердце твое дума не изувечит.»