О незабываемых ночах

      — Куда мы идем?       Патриция неопределенно отмахнулась, оглядываясь по сторонам и пытаясь в темноте ночного перелеска сориентироваться на расходящейся тремя тропками дороге. Осенняя ночь словно делала им одолжение, придержав до поры ветра и дожди, посему они стояли на развилке в полном молчании и практически полной тишине, исключая, разве что, едва слышное шуршание хвои под ногами топчущейся в начале средней тропы Патриции и скрип ветвей где-то над головой Терезы. Месяц осторожно взбирался к высшей точке небосклона.       — Ты обещала мне незабываемый вечер и лучшую ночь, но вместо этого мы…       — Тупые эльфы сделали тупую карту, — беспомощно взмахнула руками Патриция. — Не говоря уже о том, что в темноте на ней только и видно, что мы в заднице.       Патриция снова воззрилась на карту в собственных руках — Тереза видела, как она закатила глаза и нахмурилась, — и, широким жестом разорвав пополам, швырнула мятые обрывки пергамента куда-то в темноту.       — Будет тебе незабываемый вечер, — решительно встряхнула головой она и, не оглядываясь, ломанулась через кусты и низкие ветки напрямую, и вовсе наплевав на выбор верной тропы. — И лучшая ночь тоже! За мной!       Тереза послушно нырнула в темноту ветвей вслед за ней — и тут же почувствовала, как уходит из-под ног земля, а казавшийся пологим склон становится все круче и круче. Пришла в движение под сапогом песчаная кочка, вывернулся со своего места булыжник. Тереза вскрикнула, мертвой хваткой вцепившись в локоть оступившейся где-то сбоку Патриции, и обе они кубарем покатились вниз, лично пересчитывая на пути все корни, кочки и хрупкие колючие кусты. Захлопала крыльями и взвилась в небо потревоженная шумом птица.       — Это я и правда нескоро забуду, — протянула Тереза, раскидывая руки в стороны и поднимая глаза к небу.       После сжавшегося в одну секунду бесконечно длинного падения раскинуться на жесткой жухлой траве оказалось неожиданно приятно, во всяком случае, это позволяло унять кружащуюся голову и отсрочить проверку целостности конечностей. Звезд было много, и были они яркие-яркие — но, увы, совершенно не позволяли понять, двоится в глазах или и в самом деле ночь очень погожая.       — Мгхн, — глубокомысленно изрекла завозившаяся рядом Патриция.       — Понимаю.       Патриция перекатилась поближе и, поморщившись — наверняка на ребрах синяки останутся, — обняла Терезу за талию, а потом и вовсе закинула ногу ей на бедро. Что ж, во всяком случае, нога была в порядке. И спокойно было лежать рядом, чувствуя дыхание и тепло любимой женщины, пусть и место было совсем неподходящее. Если когда и лежать на земле за городом, то погожим летним днем — не осенней ночью, даром, что тоже погожей. Тереза, словно между делом, ткнулась ей куда-то в макушку — не то поцеловать, не то носом в волосы зарыться — и вытащила из прядей мятый сухой листик.       — Того этого, — снова подала голос Патриция. — Мы тут не ради этого вот, если что. Если все получится, ты действительно никогда не забудешь.       — Когда ты сказала, что это будет лучшая ночь в моей жизни, — Тереза принялась кончиками пальцев вычерчивать осторожные круги у Патриции на предплечье, — я подумала про того купца, который — помнишь? — на брюкву похож был, немытую и нечищеную. У него всего три охранника и целый воз с добром, а если Мару верить, так и не один. Я взяла свой лучший кинжал!       — Он еще может пригодиться.       Патриция, все еще морщась от ощущения синяков и ссадин по всему телу, осторожно отодвинулась, поднялась на ноги, а вслед за ней, оглядываясь по сторонам, и Тереза. Они скатились на узкий бережок, зажатый между склоном и озером с возвышающимся в центре островом. Месяц легко поблескивал на черной глади воды и выхватывал из темноты высокие ели, обманчиво кажущиеся растущими прямо со дна. По скромным прикидкам Терезы, остров не должен был быть особенно большим, а, стало быть, и не особенно примечательным — свободным от местных елей с их разлапистыми ветвями казался только центр или и вовсе дальний край. По всему выходило, что пятачок слишком маленький и вмещает разве что скромный лагерь, костер да палатка.       — Стало быть…       — Ага!       — …там состоится лучшая ночь в моей жизни? — Тереза наигранно нахмурилась и сложила пальцы на подбородке, изображая сложные раздумья. — Что же я буду делать? Собирать шишки? Хворост?       Патриция, стаскивая сапоги, замерла, задумалась и пожала плечами.       — Не, вместе с шишками и хворостом не утащим.       — Не утащим что?       Патриция хитро подмигнула и сделала первый шаг в холодную озерную воду. Остановилась, пошевелила пальцами, привыкая, и до колен подвернула штаны.       — Увидишь. Давай прямо за мной, тут мелко только на узкой тропке, оступиться недолго. Мы такую штуку притащим, такую! Вот такую! — и, словно пытаясь показать, какую «такую» они притащат, встряхнула в воздухе широко разведенными руками. — Даже Сил, как увидит, забудет обижаться, что бросили его на ночь глядя под боком церковников!       — Мар согласился присмотреть, чтобы все было…       — Угу. Так боялись, что он попадется одним церковникам, что попросили другого присмотреть. Уверена, они друг другу очень рады.       Они потратили почти час, чтобы убедить Силиврена, что соседство — пусть и кратковременное, но почти самостоятельное, — с эльфийской церковью не такая и страшная вещь. Не убедили. Тогда на помощь пришел заглянувший к ним по дороге в храм Мартериар — и так перепугал Силиврена церковным одеянием и ворохом документов, что юного мага сразу стало даже жаль. Встречаешь себе эльфа, хорошо общаетесь, замечательно даже, вытаскиваете из передряг бедовых подруг, здороваетесь за руку и сидите вечерами у одного костра, а потом он вдруг оказывается церковником. И ладно бы церковничал себе дома, за закрытыми дверями, так нет, надо всем показать! А ведь это могут дети увидеть! Что они подумают, что это нормально?       Тереза ступила в воду и пошла за Патрицией без опаски — пусть она слабо понимала, что они делают, но доверие и любопытство были сильнее сомнений.       Другой берег встретил их горячей землей под босыми ногами и ощутимыми вибрациями в ночном воздухе. Патриция присела на камень, отряхивая ноги, прежде чем вновь надеть сапоги, а Тереза заинтересованно сделала вперед еще несколько шагов — что же там было такое скрыто за деревьями?       А там определенно что-то было — темное, поблескивающее, большое и такое горячее, что тепло чувствовалось уже отсюда.       — Это каким-то образом имеет отношение к лучшей ночи в моей жизни?       — Верно, — занервничала Патриция.       — И что же мы будем делать? — хитро прищурилась Тереза, подныривая под низкую разлапистую еловую ветку. Повертела головой и ступила еще дальше.       — Как будто ты не знаешь, зачем нужны ночи.       Патриция наспех сунула ноги в сапоги и устремилась за ней.       — Не знаю, — подмигнула Тереза. — Боюсь, тебе придется мне рассказать. Ее схватили за плечи. Остановили. Развернули к себе.       — Лучшая ночь в твоей жизни, — выдохнула Патриция ей в губы, касаясь кончикам своего носа кончика ее. — Это когда мы с тобой…       Тереза одобрительно хмыкнула и, не размыкая объятий, слепо шагнула назад, выбираясь из кустов на поляну и уводя Патрицию за собой.       — Мы с тобой, — продолжила Патриция, понизив голос. — Вдвоем. Только при свете луны и звезд…       И, подавшись вперед и приблизившись к уху возлюбленной, прошептала:       — Срезаем чешуи и шипы с хвоста спящего дракона.       — О, да! — восхищенно воскликнула Тереза. — Восхитительно! Где мы найдем…       Патриция шагнула в сторону и широким жестом указала в центр открывшейся их глазам поляны. Там черной горой громоздился спящий дракон, и чешуя его в лунном свете отливала блеклыми изумрудами, а мерное рокочущее дыхание, казалось, согревало саму землю. Тереза в восхищении прижала ладони ко рту.       — Это тот, которого церковники четыре дня пытались увести от города? — прошептала она, осторожно обходя тварь полукругом. — Как ты его нашла?       — Мара спросила.       Патриция зашарила по карманам, вытащила две колбы с густой черной жидкостью и одну из них протянула Терезе. Та молча кивнула — глупо было лезть к дракону, не имея ничего чтобы при необходимости его отвлечь.       — Строго говоря, это не дракон, — смущенно пожала плечами Патриция, взвесив на ладони кинжал. — Настоящих-то вроде того уже давненько. Мар говорит, это чей-то гиб… гид… не важно.       — Гибрид, — помогла Тереза. — То-то мелкий какой-то.       «Мелкий какой-то» всхрапнул и дернулся во сне. Тереза с Патрицией замерли. Не подойди они с подветренной стороны, наверняка оказались бы замечены и, возможно, уже во весь дух удирали бы прочь. Но зверь замер снова и вновь размеренно задышал, а Тереза поманила Патрицию ближе.       Затаив дыхание, обе они приблизились к переливающейся даже в ночи чешуе — каким же изумрудом должна она гореть днем! Тереза уже прикинула, за сколько можно будет продать хотя бы одну чешуйку и оказалась вынуждена признать, что ночь эта, кажется, и в самом деле будет незабываемой и уж точной одной из лучших. Конечно, налеты на караваны и проникновения в аристократские сокровищницы никак нельзя было назвать скучными, но они ни в какое сравнение не шли с тем, чтобы снять трофей своими руками с живого свирепого хозяина! Тем более трофей такой ценный — драконья чешуя была материалом не только очень прочным, но и заранее пропитанным чарами, которые оставалось только выразить в изящных рунах. И дурак справится.       Тварь была мелкой только по сравнению с настоящими драконами. Добрая половина видимых с берега древесных верхушек оказалась шипами на ее спине, а одна чешуйка была без малого локоть шириной и почти два длиной. Патриция бросила быстрый взгляд на Терезу — мол, повторяй за мной! — и подцепила кинжалом свой край чешуйки.       Вытащить ее из-под соседней оказалось не так просто, а когда наконец удалось высвободить и отклонить, дракон завозился, не то потревоженный своим драконьим сном, не то почувствовавший шевеление рядом.       — Надо как-то ее выдернуть, — прошептала Патриция, глядя, как развернулось и тут же медленно сложилось обратно на фоне черного неба перепончатое крыло.       — Выдернуть как?       — Как перо. Представь, что это птица.       Тереза нервно оглядела шумно дышащее существо с раскаленной кожей. От отогнутой чешуйки шел самый настоящий жар.       — Большая злая птица, которая может нас сожрать.       — Мар говорит, сразу они добычу не жрут.       — А что тогда?       — Играются.       — Лучше б жрали.       Выдергивать чешуйку было нечем — у Патриции, так сосредоточенной на сюрпризе, начисто отшибло даже намек на мысль захватить веревку. Вот и стояли они теперь вдвоем, придерживая отогнутую пластину, прислушивались к поверхностному дыханию спящего зверя да поглядывая иногда друг на друга. И плыли над ними в небе облака, то закрывая, что выпуская из плена месяц, и тепло было от драконьей чешуи и кожи под ней, и мерно рокотало что-то в огромном горле, и плескалась где-то в отдалении вода — словом, все прекрасно было, кроме, разве что, смутного ощущения, что тварь рано или поздно должна проснуться.       — Значит, так, — распорядилась Патриция. — Я надрезаю, а ты тяни.       И, размахнувшись от плеча, во всю силу рубанула по основанию пластины.       Кинжал вспорол кожу.       Брызнула кровь.       Тереза с возгласом дернула на себя чешуйку, дракон заревел, рванулся, махнул хвостом — чешуйка осталась в руках.       — Бежим! — бодро воскликнула Патриция и, швырнув в драконью морду взорвавшуюся черным облаком склянку и схватив Терезу за предплечье, пустилась наутек.       Дракон разбушевался, замахал крыльями, забил по земле хвостом, островок задрожал до основания, со стоном накренилась и рухнула огромная ель. Тереза с Патрицией увернулись от прошедшей совсем близко лапы, все еще крепко сжимая в руке чешуйку, и, пытаясь не попасть под второй накренившийся древесный ствол, рванулись в воду наугад, позабыв про брод и мелководье.       Оказалось глубоко. Дракон, подслеповатый, как большинство гибридов, окончательно потерял своих обидчиц из виду, но оскорбления не забыл — вобрал в грудь побольше воздуха и выпустил огненный залп высоко над водой.       — Мар вообще говорил, что оно так может? Патриция?       Патриция, выпустив из рук чешуйку, беспомощно барахталась парой метров позади — испуганно била по водной поверхности растопыренными пальцами. Прыгнуть в воду и даже проплыть по инерции несколько гребков она смогла, но плавать не умела никогда — а осознание, насколько же глубоко под ногами залегло дно, выбило из легких остатки воздуха, обвилось цепью вокруг лодыжек.       Дракон продолжал бесноваться, снопы пламени и гулкий рев летели над водой, вспышки отражались изумрудными сполохами на чешуйке в руках Терезы, рассыпались мириадами пожаров в бесконечном внутреннем отражении — и гасли, погружаясь в толщу воды. Тереза чешуйку тут же бросила и парой уверенных выученных движений скользнула к тонущей Патриции, нырнула рядом, обхватила со спины и, оттолкнувшись от воды, вынырнула, продолжая эльфийку придерживать под грудью одной рукой и пытаясь грести второй.       Потонула позабытая чешуйка — неслышно коснулась дна на глубине, с которой ее теперь и в ясный день едва ли заметят, а если даже и заметят, то за ней не нырнут. Последний раз рявкнул в ночную темноту дракон и, расправив крылья, тяжело взмыл в небо. Тереза с Патрицией выбрались на твердую землю, да так и уселись у берега, обнимаясь и мелко дрожа — осенний ветер, прежде незаметно-легкий, холодил кожу под насквозь мокрой одеждой. Патриция подняла голову с чужого плеча и огляделась по сторонам. Тереза — это раз. Она — это два. А три?       — Чешуйка-то где? Ценная же штука.       Тереза осторожно потерлась о кончик ее носа собственным и крепче сжала руки на талии.       — Ты моя чешуйка.       Патриция вдохнула, собираясь что-то сказать. Осознала услышанное. Выдохнула. Отвела глаза и, пытаясь спрятать заливающий шею и лицо румянец, уткнулась Терезе в ключицы. Она ненавидела смущаться, потому что сама себе напоминала основательно перезревший помидор, но годами выработанная невозмутимость почему-то махала ручкой, когда речь шла о Терезе.       — Нехорошо получилось, — пробормотала Патриция из своего укрытия. — Эту ночь лучше забудь. Надо тебе еще одну устроить, хорошую только.       — Чур, я сама, — рассмеялась Тереза.       — Тогда имей в виду: если ничего там не попытается меня сожрать, я не запомню.       — Правильно Мар говорит, что ты временами странная какая-то, — вздохнула Тереза. — Вот как думаешь, скажи ему его жрица, что его, мол, ждет лучшая ночь в его жизни — что он, по-твоему, подумает?       — Известно что, — хмыкнула Патриция, наконец коротко сжав Терезу в объятиях в ответ и принявшись привычно перебирать чужие мокрые волосы. — Что они с заката до рассвета будут церковные книги расставлять на библиотечных полках всеми возможными способами — по году, названию, автору — и говорить при том в полный голос. А потом она ему даже позволит пошататься по церковному саду до того, как откроется храм. А если ночь должна стать совсем-совсем лучшей, возможно, сядут читать стихи — или как называются эти забавные штуки, которые он ей пишет иногда?       — Именно! — воскликнула, отстраняясь, Тереза. — Вот видишь, и никто никого не жрет.       — А что ты от него хочешь, — пожала плечами Патриция. — Он же церковник.       Вернулись в трактир они в предрассветном мареве — сонные, промокшие, счастливые. Силиврен и Мартериар встретили их взглядами странными, но понимающими. Ночь была, может, и не лучшей, но точно надолго запомнившейся.