О незабываемых ночах

      Дорогу размыло после продолжительных дождей — они шли уже неделю и никак не желали заканчиваться, легкая морось перемежалась с грозами и ливнями, то стихая, то вновь набирая силу, но с неба так или иначе постоянно капало. Ни Патриция, ни Тереза, ни Мартериар, ни Силиврен уже не надеялись переждать, потому что пережидать вечно было нельзя, и за пять дней, проведенных безвылазно на постоялом дворе в тяжелом скучном ожидании, порученная Мартериару работа не продвинулась ни на шаг. Больше — он и сам ни на шаг не продвинулся, до места назначения оставалось еще несколько дней пути, а отчитываться перед смотрительницей храма за задержку он желанием не горел, потому два дня назад сухо сообщил спутникам, что он ждать дольше не может и отправляется в путь немедленно, а им советует догнать его в нужном городе, когда непогода уляжется. Кто знает, может, и с работой уже будет покончено.       Силиврен бы вздохнул с облегчением, если бы все так и случилось. Быть запертым на одном постоялом дворе с церковником, пусть и иноверцем, было не таким уж большим удовольствием.       Но Патриция отказалась оставаться. Нахмурилась, встала из-за стола и, выпрямив спину и расправив плечи, гордо прошествовала наверх, к комнатам. Силиврен догадывался, что все свои немногочисленные вещи она попросту кучей сгребла в походную сумку, потому что не прошло и пары минут, как она, на ходу застегивая последние пряжки плаща и жилета, вновь появилась, очевидно, готовая в путь прямо сейчас.       — Подождите! — властно остановила их Тереза, залпом допив содержимое кружки и тоже поднимаясь на ноги.       Силиврен понял, что ничем хорошим это не кончится, и поплелся за ней. Если Мартериар мог себе позволить в темноте и одиночестве шататься по неохраняемой дороге, пролегающей через кишащий разбойниками и сомнительными личностями лес — они потеряли слишком много времени, чтобы продолжать путь по главному тракту, — то сам Силиврен в жизни бы на это не решился. Остаться здесь в одиночестве мыслью тоже было не лучшей — а ну как случится что?       Так и вышло, что все четверо на исходе седьмого дня дождей молча плелись по грязи размытой дороги в сторону города. Вела их Тереза, ибо после поисков драконьего гибрида карту Патриции не доверили, замыкал короткую процессию Мартериар, приглядывая, чтобы никто не отстал. Силиврен и Патриция молча шагали рядом, иногда задевая друг друга за рукава.       Хуже длительных изматывающих переходов по грязи и слякоти под проливным дождем оказалась остановка на ночлег. Они, конечно, сделали все возможное, чтобы найти место повыше, посуше и побезветренней, но даже там было ветрено, мокро и вязко на топкой почве. Сверх того еще ни никто не сумел развести костер, и только когда Тереза выразительно покосилась на Силиврена, он понял, что других вариантов нет. Порожденный магией огонь пусть и не по первому приказу, но все же худо-бедно взвился над отсыревшими веточками, Патриция поторопилась подбросить еще, Тереза простерла над ним озябшие ладони, Мартериар покосился на Силиврена. Знал, конечно, что тот колдун, но одно дело знать принесенную Патрицией сплетню, и совсем другое — видеть своими глазами.       Еду готовить не стали — кто был голоден, тот самостоятельно порылся в сумках в поисках чего-нибудь, — и уже вскоре Тереза с Патрицией, справедливо рассудив, что вместе теплее, прижались друг к дружке и закутались сразу в два одеяла и два плаща, сформировав большой теплый кокон на предусмотрительно собранных еловых ветвях. Силиврен оценил собственные ресурсы, понял, что повторить их способ не сможет, и примерился подремать, прислонившись спиной к древесному стволу. Покосился на Мартериара — он так и продолжал сидеть на поваленном бревне и задумчиво вертеть в руках короткий нож.       — Так и будешь… те там сидеть?       Наверно, это был первый раз, когда Силиврен обратился к нему сам, без подсказок и подначиваний со стороны Терезы. Поначалу это была своего рода выжидающая застенчивость перед незнакомцем — Тереза-то с Патрицей знакома была куда дольше, да и с новыми людьми ей сходиться было привычнее, чем ему, — а потом он увидел Мартериара в традиционном церковном одеянии и потерял всякое желание с ним сближаться.       — Если хочешь подежурить вместо меня, дай знать.       И швырнул нож в землю. Лезвие воткнулось глубоко в мягкую кочку, почти до самой рукояти. Мартериар лениво потянул его обратно — и швырнул вновь. Силиврен вжался спиной во влажную древесную кору и сильнее натянул на плечи одеяло, зажмурившись и пытаясь не думать о вооруженном церковнике совсем рядом. После длинного трудного перехода вообще сложно было о чем-то думать, разве только…       — Что ж тебе не сиделось-то?       …в тепле, сухости и каком-никаком уюте?       Нож воткнулся в землю, броски прекратились. Силиврен не сразу осознал, что действительно это спросил, а не только подумал о том, чтобы спросить. Когда-нибудь потом, когда наберется смелости.       — Если быть совсем точным, то я не просил никого идти за мной. У меня есть поручение, которое должно быть выполнено прежде, чем ситуация выйдет из-под контроля и смотрительнице доложат, что я не вмешался вовремя.       — Какого рода поручение?       Он все равно уже заговорил с церковником. Да и раньше Мартериар, кажется, не показывал агрессии, да и были они здесь все же не одни, так что… это не было так опасно, как привычно было думать, правда?       — Я не потребую участия ни одного из вас, — заверил его Мартериар. — Патриции будет полезно глянуть, но я пойму, если она откажется.       — Я видел, что вы… ты сжег письмо, не перечитывая, — нервное напряжение, вызванное тем самым письмом, принесенным в ночи чуть больше недели назад запыхавшимся посыльным, наконец пробралось в голос. — И гонец в глаза те… вам так и не посмотрел.       Не сказал, что гонец этот против всех ожиданий оказался человеком. На самом деле, уже одного этого с лихвой хватило, чтобы запаниковать — а что если это письмо из Тарка, а что если их, его и Терезу, до сих пор ищут, что если видели, как бы далеко им забраться ни довелось, что если та церковь сговорилась с этой, местной, что если смотрительница приказала Мартериару заманить их в ловушку, что если он знал, что, стоит ему уйти, как за ним с безопасного постоялого двора рванут остальные, что если он знал, что Силиврен побоится оставаться один?! Что если он уже приступил к выполнению приказа жрицы, которую, кажется, ослушаться не смел, и сейчас они покорно тащатся под проливным дождем, сквозь грязь, холод и отсутствие надежды, прямо в устроенную стражей и церковниками западню?! Терезу будут судить, а его, несомненно, поймают и казнят! А все проблемы начались потому что Терезе приглянулась какая-то местная воровка, оказавшаяся, нежданно-негаданно, оруженосцем рыцаря! И рыцарь тоже хорош — ну как можно такой сброд подбирать?       И это были не только его пустые подозрения! Сам Мартериар после получения письма тоже повел себя странно — во-первых, не спустился к ужину, а во-вторых Патриция, тоже встревожившаяся и решившая рыцаря позвать к остальным, принесла неоднозначный ответ: он молится. В глазах Силиврена еще свеж был образ Мартериара в церковных, почти жреческих одеждах, так и бросающихся в глаза, так и кричащих, чтобы перед их хозяином расступились, но Патриция, наоборот, лишь пожала плечами. Мол, бывают у него странности, ну а кто без них?       Тереза тогда тоже от встревоженного Силиврена только отмахнулась, а теперь вот! Нужно было им сидеть тише воды, ниже травы еще хотя бы годик!       — Не смотрел, правда, — согласился Мартериар, а Силиврен приложил руку ко рту и носу, стараясь дышать спокойнее — рыцарь ни в коем случае не должен понять, что он боится! — Это дурная примета. У нас их очень много.       — И о чем же эта?       Почти с вызовом.       — О том, чтобы не смотреть в глаза палачу. Это к скорой смерти.       Конечно! Заговор, ловушка, западня!       — И, знаешь, не только эта, — совершенно спокойно продолжил Мартериар. — У нас почти все к скорой смерти: перейти дорогу плакальщикам, поцеловать жрицу, отказать в помощи пришедшему в полночь страннику, трижды прогнать с порога синюю собаку, увидеть огни над курганами, услышать песнь Верховного, встретить в лесу самого себя, найти свой щит расколотым надвое — и много чего еще. Я был очень удивлен прочитать, что у людей приметы куда более разнообразные, мне кажется, причина кроется в менталитете, но у меня недостаточно знакомых людей, с которыми я мог бы обсудить это. Скажи, ты не встречал примет ваших, местных, которые бы можно было поставить в аналогию, например, с…       — Кого ты убьешь?       Слова вырвались хрипло, напряженно, как кашель, как карканье.       — Чародея.       Карточный домик выстроенных Терезой планов и иллюзий мог стоять спокойно. Во всяком случае, кажется, нужен тарковской страже был только Силиврен.       — Он напал на несколько домов, потом на стражу, а потом и на всех, кто пытался войти к нему в камеру; возможно, безумен, я не знаю. Местные смогли загнать его в защищенные от чар изнутри и извне подземелья и запереть в одной из комнат-тупиков, городской совет постановил лишить жизни. Но стражники войти к нему не могут, слишком опасно, у людей нет решения на такой случай, а из орденских эльфов я оказался ближе всех.       — Им опасно, — Силиврен с усилием сглотнул, во рту от волнения пересохло. — А тебе, значит, безопасно?       Мартериар пожал плечами.       — Нет, но я обучен разному. Обучен защититься от чар или увернуться, не поддаться на лживые увещевания, распознать, блефует колдун или угрожает, отличить действительность от иллюзии и ставить милосердие выше страха. Это должно дать мне преимущество.       И, обернувшись на все еще бледного Силиврена, пояснил:       — Милосердие выше страха — это значит, что я могу пощадить приговоренного и сопроводить на суд в Нэртельвей, к смотрительнице, если сочту нужным и возможным. Или, что чаще, что смерть его будет быстрой. Не худший вариант для некоторых.       Что ж, это, во всяком случае, был другой колдун.       — Значит, ты не будешь меня убивать.       Долгий-долгий выдох осознания и приятная дрожь в одеревеневших от ужаса мышцах.       — Что?       Силиврен помотал головой и сполз ниже по древесному стволу. Внезапно даже стоянка их показалась не такой и ужасной — здесь по-прежнему было противно, мокро и холодно, сверху капало и иногда насквозь продувало северным ветром, но, во всяком случае, он был в безопасности.       — Прости меня, что? — Мартериар отложил веточку, которую собирался было бросить в опасно пригасший костерок, и, перемахнув через покачнушееся бревно, опустился на одно колено возле Силиврена, сдергивая с его лица одеяло, в которое юный чародей закутался с головой, и требовательно вглядываясь в лицо. — Почему я должен?       — Я маг.       — И что? — Мартериар очевидно задумался, брови сошлись к переносице, а потом в чертах лица внезапно проступило осознание. — У нас магов, наверно, от общего населения треть или чуть меньше. Представляешь, скольких удивительных эльфов мы бы лишились, если бы были такими же варварами, как твои земляки?       Силиврен отвел глаза. Да, положим, Мартериар не представлял для него угрозы, но, на минуту, он все еще недостаточно его знал!       И сейчас, после пережитого короткого ужаса, был не в настроении заводить друзей.       -Я… нет, конечно нет, — уже мягче добавил Мартериар. — Я служу закону, а не беззаконию. Я магов не боюсь и не чураюсь. Моя мать магесса и некоторые друзья ворожат, так что я кое-что смыслю, и если тебе нужна будет защита или помощь, обращайся.       — Спасибо вам.       — Тебе, — поправил Мартериар. — С вежливостью будешь перед Сильвером плясать — хотя лучше бы тебе и вовсе не пришлось с ним видеться.       Утром погода не улучшилась, даже наоборот — поднялся ветер и тревожно заскрипели древесные верхушки. Силиврен уже почти смирился, что по прибытии в город ему придется еще несколько дней сидеть в тепле и пить противные травяные настойки, чтобы прогнать прицепившуюся простуду, но легкий привкус горечи ощущался уже сейчас — и даже не потому, что время от времени першило в горле. Тереза и Патриция выглядели совершенно довольными жизнью! Обосновались на поваленном бревне — Тереза сидела, подбрасывая хворост в подрагивающее пламя костра и закрепляя над ним котелок, Патриция развалилась рядом, для устойчивости упираясь правой ногой в землю и положив затылок на бедро Терезе. Мартериар, не отдохнувший за бессонную ночь, устроился поодаль, прислонившись спиной к древесному стволу и прикрыв глаза — не то пытался подремать до начала следующего перехода, не то в лучших традициях местных жрецов пребывал в подобии транса, Силиврен так и не понял. Последнее было, конечно, маловероятным — он не был жрецом, да и связь с его божеством сейчас не требовалась, но Силиврен не стал отметать эту теорию совсем. Вероятно, должно было пройти какое-то время, прежде чем он сможет полностью довериться кому-нибудь из местных.       Патриция довольно жмурилась, разглядывая Терезу рядом, а потом протянула руку и кончиками пальцев прикоснулась к завивающимся прядям. Тереза, не обратив внимания, потянулась в стоящую рядом сумку за мешочком соли.       — Ты очень хороша-а… — протянула вдруг Патриция и оборвала себя же не полубукве.       — М?       Тереза заинтересованно скосила глаза.       — Хороша… — замялась Патриция и, мельком оглянувшись на навострившего уши Силиврена, закончила: — хорошо готовишь.       — Спасибо? — подняла бровь Тереза и на всякий случай заглянула в котелок еще раз. — Это… просто соленая вода?       — О, однажды я попросил ее вскипятить воду, — неожиданно вмешался Мартериар совершенно бодрым голосом. — Я разговаривал с посыльным, а когда вернулся, вода выкипела, котелок обуглился, лежащие у костра письма сгорели вместе с моим плащом.       — Я тогда уснула, — Патриция обиженно скрестила на груди руки и отвернулась. — А ты своей жрице еще напишешь, что, впервые что ли?       — Ладно-ладно, — примирительно вскинул руки Мартериар, мол, напишу, куда денусь?       Силиврен насторожился — эти двое были странными, а истории, которые они то и дело вспоминали, еще страннее. Лучше было их вообще не слушать, да только не всегда возможно было.       Впрочем, вскоре комплемент Патриции вполне подтвердился, даже если от задуманного в итоге отличался — Тереза действительно хорошо готовила, и мрачное сырое утро стало немного лучше с миской теплого варева в руках.       — Было бы еще лучше, если бы не надо было никуда тащиться, — подытожила Патриция.       Силиврен и Тереза с энтузиазмом закивали. Пусть они все — по крайней мере Тереза с Патрицией — и бросились в непогоду за дверью вполне решительно, сейчас их решительность сошла на нет и хотелось только добраться до какой-нибудь гостиницы, подняться в комнату, переодеться в сухое, упасть на кровать и полежать так час-другой — а потом и все остальное. Мартериар оглядел их поверх голов и поднял взгляд, что-то прикидывая, а потом, видно, засомневавшись, одолжил у Терезы карту. Патриция и Тереза, переглянувшись, перебрались ближе, точно ожидая, что сию же секунду обнаружится, что до какого-нибудь, пусть самого паршивого, постоялого двора рукой подать — и были изрядно разочарованы, увидев все то же, что и вчера, переплетение дорог и рябь мелких обозначений. Даже Силиврен подобрался и прислушался — пожалуй, как раз ему нравилось здесь торчать меньше остальных.       Мартериар, повертев карту так и этак, веточкой указал на ней неприметную тропку — Патриция сначала приняла ее за мятый излом, — ведущую через лес и небольшой овражек с ручьем на дне прямо к городу.       — Если срежем здесь, сэкономим часа четыре, если не больше.       «Если срежем здесь, окажемся в тепле и сухости на четыре часа раньше, ” — услышали все остальные.       — Вперед, — бодро скомандовала Патриция и, вскочив на ноги, принялась энергично подхватывать и вручать брошенные вещи их хозяевам, неаккуратно затаптывать костер и торопить не поддавшегося на ее лихорадку спешки Мартериара. Они успели отпустить друг другу пару беззлобных подколок прежде, чем Патриция, выхватив карту, вручила ее вновь Терезе и вместе с ней зашагала вперед.       Тропа, на которую внимательная Тереза свернула ровно там, где нужно, вела их не более двух десятков шагов — потом снова пришлось достать карту и, неотрывно в нее вглядываясь, то и дело вертеть головой по сторонам в поисках ориентира. Как давно все заросло?       — Здесь вообще кто-нибудь ходит? — раздраженно уточнила Тереза, когда в третий раз пришлось вернуться к приметному пню от некогда огромного дерева и остановиться, прикидывая, в какие заросли двигаться дальше. — Выглядит так, будто мы первые.       — О тропе знают только некоторые орденские, — откликнулся Мартериар из конца их небольшой процессии. — Во всяком случае, ее еще можно различить и мы все еще движемся вперед, продолжай в том же духе.       Легким сомнением отдавало его подбадривание, но поворачивать назад, так быстро сдавшись, явно никто, кроме Силиврена, не согласился бы. Они уже стояли под дождем по пояс в мокрых кустах и рослой траве, временами по щиколотку в грязи — что им было терять?       Во всяком случае, чем дальше они уходили от дороги, тем живописнее становилось место — поднялись кроны деревьев, листья стали зеленее, из-под зарослей колючих кустарников показалась россыпь разнообразных лесных цветов. Патриция тут же отделилась от основной группы и зашарила по окрестностям — иногда появлялась справа и слева от заново протаптываемой тропы, направление которой Тереза, Мартериар и Силиврен вычисляли по ориентирам, остановившись, уже втроем, — и тут же исчезала обратно.       — Эттебе, — смущенно бросила она, вынырнув из зарослей прямо перед Терезой и водружая ей на голову огромный венок, почти букет из мокрых листьев и цветов. И, прежде чем Силиврен или Мартериар произнесли бы хоть что-нибудь, добавила: — Того, этого, у эльфов оно — примета, но не как все, а путевая. Не помню, но путевая. Что-то там про белые цветы из задницы мира, а мы примерно там, и они вон какие!       И постучала пальцем по огромному белому бутону прямо над правым ухом Терезы, с полураскрывшихся лепестков посыпались крупные холодные капли.       — Это не про белые цветы, а про белые листья пустого дерева, — устало поправил Мартериар. — Оно и само по себе очень редкое, и растет очень далеко, а живым и в листьях его найти удается еще реже. Примета о том, что если белый лист пустого дерева в красное полнолуние, выпавшее на день середины года, падает на плечи смотрящему за звездами Дальнего Пути, этот человек…       — Очень сильно зануда и еще сильнее небеснутый, — закончила Патриция.       Мартериар пожал плечами — окончание приметы, конечно, было другое, но Патриция тоже была отчасти права.       Тереза, не оценив витиеватых чужих примет, сдвинула венок набок, приближая к носу пышные белые цветы и душистые мягкие листья — и истошно завизжала, когда из бутона высунулась сначала большая усатая голова, потом четыре шипастые лапы, а потом длинное и гладкое туловище потревоженного насекомого. Вздрогнула, отшвырнула венок перед собой, выронила карту и, не переставая голосить, отшатнулась, вцепилась в руку подвернувшегося Силиврена.       Насекомое выползло — и оказалось вдвое больше цветка, в котором спало, свернувшись; на другом конце туловища обнаружилось невооруженным взглядом видимое жало, а задняя пара лапок напомнила кузнечичьи, хоть сейчас отталкивайся. Тереза искренне думала, что ужас ее достиг предела, но в следующий момент неизвестная тварь из прорезей сбоку тела выпустила два огромных насыщенно-красных крыла, раздалось низкое жужжание — и тут же с хрустом оборвалось под сапогом Патриции. Та подошла к делу ответственно и на всякий случай наступила еще раз. И еще, пока лапки не перестали угрожающе подергиваться.       Тереза с трудом разомкнула пальцы на запястье Силиврена, потерла лицо руками, восстанавливая дыхание после перенесенного ужаса.       — Мар, это… это что вообще было?       И, оглянувшись, поняла, что он тоже замер рядом с ней с остатками неподдельного ужаса в глазах и тоже пытается прийти в себя. Серьезно, и это рыцарь веры?       — Псина Бездны, — с отвращением отозвалась Патриция.       — Гончий пес, — поправил ее Мартериар. — Я никогда не понимал, почему их так назвали. Понял, когда один меня ужалил. Тебе… очень повезло.       — Мне не повезло, я умная, — расправила плечи Патриция. — Я его сапогом, а ты руками, то и ужалил.       — Я в перчатках был, — откликнулся Мартериар, первым приходя в себя достаточно и выуживая карту из зарослей. — Он как будто не заметил.       — Как у тебя рука протянулась за такой дрянью? — покачала головой Тереза, вцепляясь в локоть Патриции и вместе с ней пытаясь обойти распластавшееся перед ними насекомое так, чтобы вместе с тем не прижаться к зарослям, из которых оно взялось. Патриция отнеслась к своей роли спасительницы со всей ответственностью и даже отогнула несколько ветвей и притоптала пару цветочков — правда, все увидели, как она вздрогнула при мысли о том, что таких тварей может оказаться больше одной.       — Во-первых, это было на спор с Сильвером, — оправдывался Мартериар. — Во-вторых, перед целой толпой послушников и на глазах у жрицы Кайры, так что…       И развел руками, показывая, что выбора у него не было.       — Я читал о них, — неожиданно подал голос оглянувшийся на раздавленного пса Бездны Силиврен. — В медицинских трактатах его называют кровокрылом обыкновенным, обитает в лесах и тенистых посадках вблизи источников воды, охотиться предпочитает в ночное время, однако при достаточно высокой облачности может вылетать днем. Яд использует для защиты, достаточно агрессивен, особенно при защите гнезда или убежища, в основном питается более мелкими насекомыми, как живыми, так и падалью, но в неблагоприятных условиях переходит и на растительную пищу. Яд вызывает любопытные и трудно излечимые симптомы, такие как судороги, частичный паралич, трудности речи, помутненное сознание, обмороки, галлюцинации, прекращение дыхания…       — Бездна, пожалуйста, хватит.       Он, пожалуй, и на письме легко различил бы, кому принадлежит фраза — так часто вспоминал Бездну только Мартериар, — так что глухой подчеркнуто ровный голос не сбил его с толку.       Восхищенных такими познаниями лиц Силиврен не встретил, все трое спутников косились на него с кислыми выражениями, Тереза побледнела, Мартериар неосознанно накрыл ладонью давно укушенное запястье, Патриция из последних сил делала вид, что нет, ее это не пугает — она не кричит, значит, не пугает. А все остальное вполне допустимо, Мартериар, вон, тоже вздрагивает, и что теперь? И вообще, это им, гончим псам Бездны, стоит ее, Патрицию, бояться — у них-то сапог нет, а у нее целых два!       — Я всего лишь хотел сказать, — замахал руками Силиврен, — что, судя по размеру, он еще не взрослый, стало быть, или не ядовит, или ничего больше легкой галлюцинации его яд не вызовет. Все в порядке.       Теперь и Мартериар снова оглянулся и присмотрелся внимательнее.       — А ведь верно, мелкий еще. И, к слову, они редко встречаются, почти как пустое дерево, так что это вроде как тоже к удаче.       Лица Терезы и Патриции стали еще кислее.       К невероятному счастью всех троих, ни одного пса Бездны им больше в поле зрения не попалось, тропа, которую и дальше пришлось протаптывать заново — Силиврен с тоской подумал, что устал бы куда меньше, если бы они шли пусть по размытой, но дороге, а не продиралсь сквозь заросли, — в достаточно скором времени вывела их к оврагу. Сначала никто, даже внимательный и уже бывавший здесь Мартериар, не понял подвоха — казалось, деревья себе и деревья, постепенно спускаются по склону вниз. И спускаются. И спускаются. И еще спускаются. Разрастаются на крошечном выступе — и спускаются дальше.       Собственно, как раз на выступе стало ясно, что дело плохо.       — Это? Это не овраг, это овражище!       Возглас Патриции затих где-то вдали.       — Если бы не скользкие склоны, мы шли бы быстрее, — покачала головой Тереза, придерживаясь за низко свисающую ветку и пробуя найти сапогом устойчивое место, чтобы бесконтрольно не соскользнуть вниз. Решила не рисковать и потянула из сумки веревку.       Прогнозы Мартериара об экономии по меньшей мере четырех часов очень скоро начали таять прямо в руках — да, должно быть, если бы они и впрямь спускались по сухой протоптанной тропе, они действительно выиграли бы во времени, но, увы, теперь их путь пролегал по размытому скользкому склону практически наугад. Приходилось осторожно выбирать каждый шаг, оскальзываться, хвататься за подвернувшуюся растительность, поддерживать друг друга и ворчать на непогоду, на тропу, на орденских, о ней не позаботившихся — последнее, к слову, ничуть не задело Мартериара, к тому моменту он уже не питал иллюзий, что дорогой этой кто-то еще пользуется.       Патриция была уверена, что прошла вечность, прежде чем они наконец прекратили спуск и ступили на достаточно пологую полянку — к этому времени за направлением предполагаемой тропы уже никто не следил, все перемазались в земле и траве, Силиврен умудрился исцарапать себе ладони, Мартериар потерял фляжку, а Тереза с Патрицией, ничуть не стесняясь, громко и не особенно прилично выражали свое отношение к попадающим под ноги камням, покатым склонам, выдирающейся прямо с корнем траве — да и ко всему остальному заодно.       И только тогда они поняли — то, что сверху казалось небольшой речушкой на дне оврага, на деле было широким бурлящим потоком без намека на способ перебраться на другую сторону.       Силиврен с разочарованным бормотанием опустился на подвернувшийся валун, ссутулил плечи и осторожно дотронулся до рукава Мартериара:       — Как ты предполагал это пересечь?       — Здесь был мост.       Тереза выжидающе поглядела на пенящуюся воду, но, увы, моста там не появилось. Патриция всплеснула руками.       — Как давно? В числах, Мар, в числах.       Однажды подобное уже происходило — тогда они заплутали в глуши, потеряв карту, но до последнего надеясь, что по сохранившимся ориентирам Мартериар сможет найти небольшой торговый перекресток — отдохнуть и узнать новости. Ориентиры действительно сохранились и на память Мартериар не жаловался, только вот поселение, в котором он последний раз был еще ребенком, опустело много лет назад, а потом, покинутое, и вовсе разрушилось.       — Это не как в прошлый раз, — запротестовал Мартериар. — Мост был на месте еще каких-то лет тридцать назад!       Патриция издала тихий стон и сердито затопала искать переправу.       На другую сторону выбрались уже вечером: дважды прошлись вдоль реки в одну и в другую сторону, пока не стало ясно, что моста действительно нет и даже остатков его не сохранилось, однако возвращаться никто не хотел. Найденный брод оказался небезопасным, вода ледяной, каменистое дно скользким, а течение невероятно сильным и угрожающим сбить с ног, даже если в выбранном месте вода и доходила всего до колена. И если Мартериар успел вовремя придержать за шиворот поскользнувшегося Силиврена и умудрился несколькими секундами позже не навернуться сам, то Тереза с Патрицией, бодро и безоглядно полезшие вперед, окунулись в воду дважды.       Впрочем, после двух суток пути под лишь изредка прекращающимся дождем одежда все равно была временами хоть выжимай — так оставалась ли значимая разница?       И только после этого судьба над ними сжалилась — когда все четверо, задрав голову, уже ощутили ужасы предстоящего восхождения по крутому скользкому склону, Силиврен разглядел чуть в стороне намек на ступени. Возможно, они сохранились здесь только потому, что давным-давно какой-то чародей заклял древесные корни поддерживать вырубленную в склоне лестницу — по меньшей мере, так это выглядело, — но это здорово воодушевило всех.       — Кажется, это чары моего наставника, — подтвердил Мартериар невысказанное предположение, коснувшись ладонью морщинистой коры большого дерева, чей корень, выступая над землей, формировал подобие ступени и мешал оскользнуться. — Он и показал мне этот путь много лет назад, но тогда тропа была в куда лучшем состоянии.       — Ты учился у колдуна? — подал голос Силиврен.       — Многие из нас ворожат, как я и сказал, едва ли не каждый третий. Все по-разному, конечно, а он, по его собственным словам, имел дар весьма посредственный. Я сам не могу судить — он никогда не ворожил при мне всерьез, и дальше пламенных лезвий или огня без факела я ничего не видел.       — Каждый третий — чародей, но не ты?       — Я хотел бы быть, — честно откликнулся Мартериар. — Но не повезло. Впрочем, не такой уж это большой недостаток. Зато у меня есть доступ к редким чародейским книгам! Могу и тебе организовать, если не побоишься явиться в храм ночью.       — Почему ночью?       — Потому что днем там много разных нелюбимый тобою церковников, а по ночам забредает только смотрительница.       — Но что мы будем делать, если она нас увидит?       — Я вас познакомлю, вот и все.       Выиграть в дороге ни четыре, ни три, ни меньше часов у них не вышло — они появились у городских ворот ближе к полуночи, тогда как по дороге пришли бы к закату, а теперь были сверх того все в грязи и совершенно измотаны. Разбуженный хозяин первого же попавшегося постоялого двора был совершенно им не рад и немного проснулся только когда речь зашла об оплате за комнаты.       — Свободных две, — бросил он, на удивление точными для почти спящего движениями пересчитывая переданные Терезой монеты — у нее были самые чистые руки в компании. — Одна тут, — кивнул неопределенно в сторону и снова вернул взгляд к Силиврену и Мартериару, протягивая грубые покрытые пятнами ржавчины ключи, — одна на чердаке. Разбирайте своих девок, и вперед.       И, захлопнув крышку сундучка, в который до этого со звоном ссыпал монеты, зажал его подмышкой и зашагал прочь.       — Я свою забрала, — отчиталась Тереза, подхватив Патрицию под руку.       — Я тоже, — поддакнула Патриция, переплетая пальцы с пальцами Терезы и свободной рукой отбирая у Мартериара ключ. — Мы на чердак. Вам на высоте отсиживаться без надобности, а нам может пригодиться.       Ни измотанный трудным переходом Силиврен, ни Мартериар, едва соображающий после двух суток без сна, не изъявили ни малейшего желания что-либо спрашивать. Силиврен про себя предположил, что их вполне могла сманить атмосфера грубоватой романтики — наверняка маленькая комнатка под самым небом, стучащий в крышу дождь и первые во всей таверне солнечные лучи рано утром действительно на словах звучали неплохо, — а Мартериар отметил только, что ему-то точно не на что жаловаться, не ему же тащиться до чердака.       Чердачный этаж оказался третьим — много мелких скрипучих, хоть и добротных, ступеней в темноте вверх, — но Тереза с Патрицией дошли только до второго. Именно там разбойничье чутье Терезы заставило ее свернуть в коридор и, толкнув на пробу пару дверей, в конце концов оказаться в душной влажной темной комнатке.       — Восхитительно, — прошептала Патриция, бросая походную сумку у порога и разглядывая собственные грязные руки. — Самое оно, точно тебе говорю.       — И… куда нам?       Тереза замерла по центру, разглядывая две двери с большими эльфийскими рунами на них. Патриция хмыкнула. Каждый раз, встречая эльфийские руны в людских поселениях — ей от души плевать было, что, если верить Мартериару, здесь горожан-эльфов должна набраться целая десятая часть! — она могла только глаза закатывать и разочарованно качать головой. Вот же… образованные!       — Туда, — уверенно указала Патриция на дверь женской купальни. В этот раз она была уверена, хотя, впервые столкнувшись с незнакомыми надписями, не давая себе времени на раздумья, толкнула первую попавшуюся дверь, ошиблась и в дальнейшем предпочитала купаться по ночам, во всяком случае, до отъезда.       Они явились глубокой ночью, но им повезло — хотя дверь и пришлось осторожно взламывать отмычками, внутри оказалось несколько бочек с чистой еще теплой водой. Патриция почувствовала, как ноет все тело после изматывающего перехода и как внезапно стали мешаться и чесаться пятна грязи на коже. Тереза осмотрела грязную одежду, они переглянулись — и, решив поступиться усталостью, ступили внутрь.       Стирка и совместное купание в большой бадье теплой воды с каким-то ароматным мылом, найденным Терезой на одной из встретившихся им на пути ярмарок, растянулось на добрых два часа. Мыльная вода и пена расплескались по полу, выстиранная и насквозь мокрая рубашка Патриции беспомощно свисала с угла скамеечки, правый сапог Терезы подальше от воды был заботливо убран Патрицией на дно пустой бочки, сумки остались валяться у порога, а немного промокшая за время дождей чистая одежда повисла на бортике деревянной бадьи, в которую они забрались обе — воды осталось не так уж много, да и что им было?        — Мы никого не затопим? — Тереза, отсмеявшись недавней шутке, оглядела воду на полу. Она сидела, откинувшись Патриции на грудь и запрокинув голову на плечо, поэтому явно почувствовала, как Патриция этим самым плечом в сомнении повела:       — Нет, не должны. Да, второй этаж — но не даром же их маг хлеб жрет? Затем и держат.       Тереза глубокомысленно хмыкнула — воистину, эльфы были единственным народом, у которого магия так свободно и так доступно проникала во все области жизни, что даже для банщика при большом постоялом дворе была обязательным навыком. Учитывая, что многим эльфам особенно звезд с неба хватать не приходилось, и великими колдунами они так никогда и не стали бы даже при ежедневных изнурительных тренировках, это был не худший вариант.       И, уверившись, что затопить никого не грозит, они продолжили дурачиться до тех пор, пока вода совсем не остыла и в ней не стало холодно сидеть. Было в этом что-то особенное — плескаться в остывающей воде, звонко смеяться на весь спящий этаж и, наверно, на всю спящую гостиницу, швырять друг другу в лицо ароматную пену, играть с мокрыми волосами, то делая из неровных прядей Патриции ужасных многолапых чудовищ, то пропуская завивающиеся локоны Терезы сквозь пальцы. Когда обе они, счастливые и почти забывшие о собственной усталости, наконец, добрались до комнатки на чердаке, с третьей попытки открыли дверь — отмычками было бы проще, чем этим ключом — и собирались уже, обнявшись на ночь, расползтись по кроватям, взгляду их открылась новая преграда: одна-единственная кровать.       Возможно, это не было бы проблемой, будь она чуть просторнее, чуть крепче на вид или хотя бы имей крепкую четвертую ножку — но от одного взгляда на это колченогое явно видавшее лучшие годы нечто становилось ясно: оно выдержит в лучшем случае одну из них, да и то если лечь, задержать дыхание и очень сильно постараться не двигаться.       — Что ж, — изрекла Тереза, обходя кровать полукругом и водружая походную сумку на такой же хлипкий стол. Оборвала речь на взлете, провела пальцами по столешнице, присмотрелась к ним в полутьме и драматично вздохнула: — Здесь пыльно.       — Задница, — Патриция подбросила вверх ключ и, поймав, задумалась: — Интересно, у них так же?       И неопределенно кивнула вниз, куда-то в ту же сторону, что и хозяин постоялого двора несколько часов назад, объясняя расположение первой комнаты.       — Едва ли, — Тереза осторожно присела на краешек такого же не вызывающего доверия стула и, смирившись, поставила чистый локоть на пыльную столешницу. — Там комната должна быть намного лучше, ею, поди, пользуются, в отличие от этой. Сейчас оба точно уже спят — как, наверно, и хозяин этой…       И умолкла, поводя в воздухе рукой и подыскивая подходящее слово — нет, дырой это место, пожалуй, не было, потому что, несмотря на состояние кровати, в ней, кажется, никто не обитал, ни клопы, ни вши, лестничные перила не норовили разломиться под ладонью, купальня была вполне приличная, да и обеденный зал производил впечатление неплохое — так что нет, это была не дыра.       — Хотя знаешь, стоило поменяться с ними комнатой, чтобы посмотреть на лица.       Патриция хихикнула и, ловко обойдя комнату полукругом, в два движения швырнув сумку на пыльный стол, а ключ — на прикроватный столик, нависла над Терезой, упираясь руками в спинку стула и хитро глядя ей в глаза. Стрельнула глазами в сторону двери и, наклонившись, прошептала в самое ухо:       — А хочешь… я украду нам вторую кровать?       Тереза в ответ игриво прищурилась:       — Не сможешь, чешуйка. Я украду ее первая.       И проказливо показала кончик языка.

***

      — Что насчет этой?       В выборочной темноте, разгоняемой только светом оставленной в коридоре свечи, передвигаться внутри только что вскрытой комнаты было тяжело, Патриция уже дважды наступила на скрипнувшие половицы и теперь предоставила выбор цели — и пути к ней — Терезе в ее мягких сапожках. Они могли сколь угодно хвалиться воровским мастерством (даже при том, что Патриция в одиночку работала очень редко, а напарники из шайки предпочитали ограбления), но очень быстро поняли, что поодиночке не унесут даже такую же разваливающуюся кровать как та, что уже у них была. Таким образом едва начавшееся негласное соревнование получило временное перемирие, но они клятвенно обещали друг другу продолжить, когда найдут подходящую цель.       — Некрасивая, — отозвалась Патриция.       Конечно, если бы речь шла о том, чтобы украденное потом продать, она была бы в восторге (столько разных резных завитушек, наверняка еще и дерево добротное, абы что так не украшают!) но для себя такое — ни за что! Его тяжело поднимать на чердак — да и едва ли кто потом поверит, что оно так и было.       — Мне тоже не нравится. А эта?       Патриция в задумчивости поскребла подбородок:       — Мне кажется, в ней кто-то есть.       Тереза прошла немного дальше и склонилась над подушкой. Да, разлетающееся по комнате тихое сопение действительно исходило отсюда.       — А тут, кажется, никого нет.       В изголовье третьей кровати действительно валялись какие-то тюки, одеяло было сбито набок и закрывало мятый свёрток — но сама кровать была простая, без излишеств, и, очевидно, пустая.       — То, что надо! — одобрила Тереза, обходя с дальней стороны и берясь за одну из перекладин. Патриция последовала ее примеру с изножья — и, объединив усилия, они подняли кровать невысоко над полом, достаточно, чтобы перенести через порог и для начала выставить в коридор. Патриция неловко толкнула ногой дверь, раскрывая ее настежь, оступилась, выплюнула ругательство, кровать качнулась, один из тюков сорвался на пол.       — Их бы убрать надо было, — с опозданием заметила Тереза хриплым напряженным шепотом, Патриция только упрямо замотала головой, мол, не отвлекайся.       Тереза, придерживающая изголовье кровати, переступила порог, когда Патриция уже ступила на нижнюю ступень лестницы — они специально выбрали комнату поближе — и в этот момент тюки в изголовье осветились неровным дрожащим светом оставленной возле комнаты свечи. Из мрака вынырнуло несколько мешковато сшитых игрушек, скатанное валиком запасное одеяло и свернувшийся на левом боку спящий ребенок.       Патриция и Тереза посмотрели на ребенка, потом друг на друга, потом снова на ребенка.       — Мы потом его вернем.       — Мы вообще не будем его брать.       — У него наша кровать.       — Уже наша?       — Уже наша. Если мы ее сейчас поставим, я второй раз не подниму.       — Как ты предполагаешь потом уносить его обратно?       — Сам уйдет, не маленький.       — Как мы объясним, почему он вообще исчез?       — Это же ребенок, мало ли что он творит.       — Мы можем просто поставить кровать, унести его в комнату и продолжить?       — Ты предлагаешь положить его на пол или попытаться разбудить его мать?       — Мама?       Мальчик, проснувшись, сел, обхватил руками большую бесформенную игрушку, в ужасе оглядел сделавшую невинное лицо Патрицию и, широко раскрыв рот, зашелся оглушительным воем. Патриция вздрогнула, рванулась было его заткнуть, разжала руки — и от души поставила ножку кровати на собственный сапог. Зашипела, припечатала ладонью в стену и рассыпалась красочными ругательствами.       — Чешуйка?       Тереза бросила свою перекладину — кровать вместе с орущим ребенком содрогнулась снова — и помогла Патриции высвободить ногу. На шум, крики, детский плач и ругань открылись двери сразу нескольких комнат на втором этаже и, как позже оказалось, на первом тоже — во всяком случае, когда разгневанный отец ребенка тащил их обеих вниз, прихватив за вороты, с дороги отскочил взволнованный Силиврен. Встретился с Терезой глазами, понял, что дело плохо, и тут же метнулся обратно в коридор.       Кто разбудил хозяина так и осталось загадкой, но на этот раз с ним явились двое рослых угрюмых мужчин — должно быть, местные охранники. Один из них уже закатывал рукава, готовясь к драке или, по крайней мере, к насильственному выдворению хулигана, и был заметно удивлен, когда из толпы вытащили двух невысоких нарушительниц ночного покоя, одна из которых не переставала ругаться сквозь стиснутые зубы и избегала наступать на правую ногу, а вторая обнимала ее за плечи и зло сверкала глазами на окружающих.       — Эти негодяйки ворвались к нам среди ночи, — возопил мужчина, вытолкнув их в образовавшийся круг — любопытных собралось порядочно. — Воровки, быть может, убийцы, я требую немедленно их арестовать и допросить, позовите стражу, стражу, городскую стражу!       — Пошел ты в задницу! — выплюнула Патриция, вскинулась, огляделась — и заметно стушевалась под скрестившимися на ней взглядами. Последний раз на нее так смотрели очень давно, еще до того, как она догадалась спрятаться под покровительством эльфийской церкви.       — Вы пытались похитить моего сына!       Лицо мужчины побагровело, руки сжались в кулаки, Патриция отцепилась от Терезы, наконец, встав на обе ноги, Тереза махнула освободившейся рукой:       — Да ни подобного!       Ее запястье крепко стиснула большая сильная рука — и Тереза только глаза закатила. Они с чешуйкой просто хотели кровать!       — Разрешите… Разрешите!       Силиврен протолкнулся через людей и, внезапно оказавшись объектом всеобщего внимания, потупился и отступил в сторону — за ним в круг выступил Мартериар. Он спустился вниз вслед за тянущим его за руку Силивреном, очевидно, в чем был — без рубашки и крайне растрёпанный, должно быть, и вовсе в спешке разбуженный юным магом, а вовсе не голосами. Люди притихли — из-под длинных распущенных волос заметно торчали острые эльфийские уши, на груди красовалась подвеска с руническими знаками эльфийской церкви, а не закрытая рукавом и перчаткой левая рука так и притягивала взгляд — увечья на ней, равно как и отсутствие пятого пальца, казались в полумраке особенно жуткими.       Сразу стало понятно, что Силиврен основная, если не единственная причина его появления — он выглядел сонным, разбитым и до предела раздраженным происходящим. В конце концов протер глаза и сосредоточенно оглядел собравшихся, и если Патриции и Терезе он не уделил особого внимания, то мужчина, все еще держащий Терезу за запястье, и маячащие у него за спиной охранники удостоились взгляда куда более пристального и куда менее доброжелательного.       Хозяин постоялого двора, уже собиравшийся послать за стражей, замер. Прикинул сперва, что вмешательство стражи подпортит заведению репутацию, и даже обрадовался, что конфликт может решиться, не покинув стен зала, — а потом вспомнил, что приехали они вместе.       Мартериар, кажется, плохо понимал, что происходит, и больше всего в жизни сейчас мечтал вернуться в комнату и проспать еще хотя бы пару часов, и, оглядываясь на предшествовавшие этому двое суток без сна, Силиврен был склонен его понять. Понять, но не посодействовать, поэтому легонько подтолкнул локтем в бок, заставляя сосредоточить внимание на возобновившихся возмущениях пострадавших постояльцев. И на всякий случай отступил чуть назад, чтобы впредь следить за ситуацией из-за плеча — очень уж агрессивно выглядели Тереза с Патрицией.       — Давным-давно трое Заступников спустились с небес, — возвышенно начал Мартериар.       Толпа умолкла.       — Чтобы спросить, какой Бездны здесь происходит, — закончил он раздраженно. — Разрешите, я заберу.       И, искалеченной рукой высвободив запястье Терезы из чужой хватки — постоялец воззрился на шрамы и отдернул пальцы сам — кивнул ей отступить. Патрицию попросту без всяких церемоний схватил за шиворот, она успела разве что протестующе пискнуть, но и только. Мартериар так редко злился, что порой она забывала, что он умеет.       — Мерзавки ворвались к нам в комнату! — воскликнул, обретя дар речи, человек. — Это было ограбление! И похищение ребенка!       И, довольный, распрямился во весь рост, расправив плечи и гордо выпятив грудь. Мол, укроешь преступниц, а, церковник?       — Не было никакого похищения! — запротестовала Тереза.       — Не было никакого ограбления! — поддакнула более наглая Патриция. В общем и целом, если сверяться с дорогим Мартериару уставом, она не лгала, и, стало быть, не лжесвидетельствовала. Ограбления действительно еще не было.       Мартериар склонил голову набок — не то думал, не то примеривался поспать.       — Это была клевета на представительниц церкви и ордена, — наконец изрек он. — Леди Тереза — послушница на пороге принесения жреческих обетов, оставившая храм ради молитв за души грешников.       Он не лгал. Да, чуть приукрашивал и путал детали, но некоторые жреческие ораторы для красоты речи еще не так со словами обращались! Он всего-то забыл упомянуть, что послушническое время для Терезы осталось в прошлом, да и проходило в местах, о которых здесь не слышали; оставила она храм не ради молитв, а вместе с ними, а о душе грешницы она заботилась главным образом об одной — собственной.       — Леди Патриция — моя ученица, и любое обвинение ей — это личное оскорбление мне. Глубоко опечален вашей невежественностью и на первый раз готов оставить без внимания, но в дальнейшем жду, что вы будете отстаивать свои слова в бою.       И придерживая Патрицию за шиворот, а Терезу за локоть, потащил обеих к лестнице. Силиврен поспешил следом.       — Честное слово, Патриция, — зашептал он, когда они отделились от переговаривающейся толпы. — Тереза? Хоть одна из вас может или не безобразничать, или хотя бы не попадаться?       Патриция, все еще немного прихрамывая на ушибленную ногу, пожала плечами. Тереза уже почти готова была дать осмысленный ответ, когда:       — Сэр рыцарь, вы не можете отрицать взломанную дверь и кровать в коридоре!       Мартериар возвел глаза к потолку.       — Мирские сложности должны быть улажены в миру, — размыто отозвался он через плечо и, выпустив Терезу, захлопнул дверь на лестницу. — Видишь, Силиврен? Будь ты хоть трижды маг, ты никогда не будешь приносить хотя бы столько же проблем, сколько эти двое.       Патриция хихикнула — у него определенно заканчивалось терпение.