Сокровище

- Чуя... Чуя, быстрее... Пожалуйста... Царапая ногтями его плечи, Дазай извивается всем телом и дрожит бёдрами, пытается толкнуться навстречу, чтобы получить больше. Чуя собирает эту сладкую дрожь с его бёдер ладонями, почти чувствует её - эфемерную и тягучую в своих руках, обжигающую пальцы. Дазай такой чувствительный и такой нетерпеливый. Он всегда такой, но после особенно опасных сражений, когда вся команда потрёпана, палуба залита кровью, а на всех клинках Чуи засохшая багровая корка, в его голове будто что-то щёлкает, и Дазай становится особенно жадным до прикосновений и ненасытным, неуёмным, когда дело касается секса. Отклонившись назад, Чуя опирается ладонью о крепкое бедро и продолжает медленные, плавные, размеренные толчки. Дазай стонет, скулит и смотрит на него из-под ресниц почти обиженно - осталось только губы надуть. Принцесса. Какая же он принцесса. Своевольная, капризная, заносчивая, требовательная принцесса. Усмехнувшись, Чуя невзначай оглаживает пальцами его подтекающий член: твёрдый почти до боли, мокрый до неприличия. От взгляда на блестящую головку за щеками собирается слюна, и Чуя гулко сглатывает, толкаясь чуть резче. Дазай запрокидывает голову, шумно выдыхает и прогибается волной, цепляясь пальцами за его запястье. Красивый. Какой же он красивый. Такой же красивый, как в их первую встречу. Ставший ещё более красивым после того, как вольные воды закалили его, оставив свой отпечаток и на теле, и в глазах, и в душе. Чуя отлично помнит день их встречи. Помнит одинокое королевское судно. Помнит собственное удивление, и как присвистнул Тачихара, спрашивая, не галлюцинация ли это у него от перегрева на солнце. Тогда и боя-то толком не было. Корабль почти сразу был отправлен на дно. Чуть раньше этого сундуки с золотом перекочевали в трюм «Арахабаки». У Чуи было стойкое ощущение, что есть какой-то подвох, но всё оказалось куда проще, стоило только спуститься через пару дней в карцер и показаться на глаза их пленнику. Дазай оказался непомерно болтливым и жадным до внимания. Казалось, он выдал всю историю своей жизни на одном дыхании. Там было что-то про отчима-казначея, брак по расчёту, грязные интриги и желание плюнуть королю в лицо и подложить ему знатную свинью. Чуя не помнит точно, потому что пропустил большую часть заполошной речи мимо ушей, любуясь растрёпанными кудрями, сверкающими восторгом и злорадством глазами и залитыми пылающим румянцем щеками. - Чуя... Пожалуйста... - вновь зовёт Дазай, глядя на него почти отчаянно. Подавшись вперёд, Чуя опирается ладонями по обе стороны от его плеч и заглядывает в лицо. Дазай раскрасневшийся и растрёпанный. Глаза шалые, зрачки растеклись, и губы припухшие и искусанные, ярко-красные от всех их поцелуев. В капитанской каюте темно. Лишь свет луны льётся сквозь полузакрытое портьерой окно, скользя по краю постели серебряной дымкой, и пламя свечей на массивном широком изголовье кровати отбрасывает золотые отблески. Все они по большей части оседают на покрытой испариной коже Дазая, и Чуе кажется, в его руках находится какое-то эфирное существо. Быть может, водяная нимфа или даже русалка. - Чего ты хочешь? - мурлычет он в чужие губы и лениво проходится языком по нижней. - Тебя, - отзывается Дазай будто в бреду и крепко обнимает его за шею, притягивая к себе. - Я хочу тебя, Чуя. Всегда. С первого взгляда. Самодовольно усмехнувшись, Чуя склоняется и втягивает его в ленивый, влажный поцелуй. Да, он знает это, понял едва не с самого начала, но как же приятно слышать подтверждение даже спустя пролетевшие без пары месяцев два года. Дазай ведь уже совсем другой. Он изменился, подстроился, загрубел. На его теле появились шрамы от ножей и сабель. В его взгляде дало всходы семя безумной кровавой тьмы, что живёт в каждом пирате. Дазай всё такой же смешливый и ребячливый, ехидный и за словом в карман не полезет, но порой Чуя замечает в каждом его слове, взгляде и движении холодный расчёт, которого раньше не было. Тот самый расчёт, который не так давно привёл к тому, что они оказались в одной постели. К чести Чуи, он довольно долго игнорировал чужие знаки внимания. Отчасти потому, что это было забавно - наблюдать за тем, как Дазай бесится из-за того, что не может получить желаемого. Отчасти потому, что Чуя не хотел иметь дела с последствиями. Команда приняла Дазая, когда тот вместо того, чтобы поскорее убраться с пиратского судна, блеснул острым умом и прописался в штурманах, заменив предыдущего после гибели мужчины в одном из абордажей. Личная жизнь капитана не касалась никого, пока это не мешало общему делу, и Чуя знал, с этой стороны никаких волнений не будет. Однако он не решался пойти навстречу Дазаю, потому что опасался того, чем может закончиться это увлечение. Затуманенные мозги - не то, что нужно капитану пиратского судна. К тому же, Дазай любил поиграть, и Чуя не собирался становиться его очередным призом или трофеем. А потом Чуя выпил лишнего с Тачихарой, вернулся в каюту и обнаружил Дазая в своей шляпе и камзоле, красующегося перед зеркалом. Отличительные знаки капитана на чужом теле, шляпа, пошитая для Чуи руками его старшей сестры Коё, на время отошедшей от пиратских дел, на чужой голове - всё это мгновенно взбесило его. Дазай постоянно трепал ему нервы, но у всего есть границы, и это была одна из них. Чего Чуя не ожидал, так это того, как потемнеют карие глаза, когда он резко развернёт наглого мальчишку за плечи и прижмёт спиной к зеркалу. Того, что Дазай едва слышно застонет от боли в лопатках и вспышки возбуждения от проявления грубой силы. Того, что ловкие пальцы расстегнут верхние пуговицы камзола, обнажая не скрытую рубашкой грудь, а после Дазай прижмётся к нему всем телом и жарко прошепчет в самое ухо: - Вы можете снять с меня этот камзол, капитан. Но вы должны знать, что под ним на мне ничего нет. Чуя не искал себе оправданий, хотя мог бы найти тысячу и одно. Вместо этого он впился в губы Дазая грубым поцелуем и принялся спешно расстёгивать оставшиеся пуговицы. Дазай под камзолом и в самом деле был обнажён. А ещё он был чертовски возбуждён, и даже спустя всё это время вспоминая о том, как он громко несдержанно застонал в поцелуй, стоило только прикоснуться к нему впервые, огладить большим пальцем головку и сгрести в горсть поджавшиеся яички, смять их и слегка оттянуть, Чуя не может не чувствовать дрожь по позвоночнику и мимолётное тепло внизу живота. Той ночью Дазай был громким. Чертовски громким. Настолько, что утром Тачихара встретил Чую сверкающими озорством глазами, а Акутагава весь день тактично отводил взгляд, пылая при этом кончиками ушей, будто стыдливая девица. Дазай-таки добился того, чего хотел. И настолько же, насколько Чую это бесило, ситуация тешила его эго. Добился Дазай своего или нет, он потратил на соблазнение чертовски много времени и ни разу не отступил. Впившиеся в лопатки ногти вырывают из приятных воспоминаний, и Чуя рывком выпрямляется, глядя на Дазая сверху вниз. Тот хнычет из-за потери тесного контакта и голодно облизывает губы; смотрит дразняще из-под ресниц и медленно оглаживает себя по шее и груди; сжимает твёрдые торчащие соски, покрасневшие, чувствительные, не так давно измученные зубами и языком Чуи, и ведёт ладонями ниже; оглаживает впалый живот, на котором даже спустя время не то чтобы прибавилось мышц, и обводит пальцами торчащие тазовые кости; тянется к своему члену, прижатому к животу, липкому и блестящему от размазанного предсемени, перебирает кончиками пальцев тёмные завитки волос у основания и только хочет прикоснуться к себе, как Чуя шлёпает его по руке. - Не смей. Это моё, - шепчет низко и резко толкается бёдрами, выбивая из Дазая громкий стон. Дазай внутри жаркий и тесный, несмотря на обилие жирной смазки, которая разогрелась от трения и начала пошло хлюпать. Стоит только толкнуться сильнее, со шлепком вжаться бёдрами в поджимающиеся от каждого толчка ягодицы, как раздаётся это влажное хлюпанье. И стоит только ему разбить наполненную шумным сбитым дыханием тишину, как Дазай сладко сжимается изнутри, отворачивает раскрасневшееся лицо и гнётся в пояснице. Ресницы отбрасывают на его щёки длинные тени. Свет свечей отражается в его прикрытых глазах бликами, вспышками, отчего взгляд Дазая кажется дьявольски чарующим, завлекающим. - Прекрасен, - выдыхает Чуя и почти лениво обхватывает его член пальцами, начиная ласкать в такт своим неспешным толчкам. - Ты так прекрасен, Дазай. Для меня. - Для тебя, - эхом отзывается Дазай и сильнее сжимает коленями его бока; протягивает руку и ведёт кончиками пальцев по его груди вдоль пересекающего грудную клетку от левой ключицы до верхней части правого бока шрама. - Только для тебя, Чуя... От этих слов в груди что-то приятно, сладко сжимается - почти до тошноты. Непривычное чувство, но оно нравится Чуе. Раньше его волновала только его команда и корабль. Чуя никогда не задумывался о том, каково это - дорожить кем-то, любить кого-то. Он не понимал Коё, которая сошла на берег ещё до его встречи с Дазаем, чтобы пожить тихой мирной жизнью со своей возлюбленной Йосано, которая когда-то была судовым врачом на борту «Арахабаки». Это был такой странный выбор в его глазах. Как можно променять соль, ветер, солнце и сапфировые воды вокруг на духоту города, законы и правила, постоянный обман и ложь, дабы сохранить свои отношения в секрете и потому неприкосновенными? Немыслимо. Нелепость. Чуя рад, что судьба послала ему сумасбродного Дазая, а не какую-нибудь женщину, которая рано или поздно захотела бы тихой, мирной, оседлой жизни; что, когда обычная похоть переросла во взаимную любовь, для них с Дазаем ничего не изменилось - при упоминании берега Дазай до сих пор кривится так, будто снова попробовал стряпню Тачихары. Сам Чуя предпочитает жить на корабле, даже когда вся его команда находится в их убежище на потерянном в океане острове. Дазай всегда остаётся вместе с ним, рядом с ним. Не раз и не два они отплывали от берега на лодке в ночи и дрейфовали в тихих водах, любуясь сливающимся со своим отражением в чёрной глади океана звёздным небом. В такие моменты в глазах Дазая отражались мириады звёзд, заставляя их светиться изнутри, и Чуя зацеловывал его почти до потери сознания от нехватки воздуха. Дазай улыбался ему в губы и крепко держал за руку, переплетая их пальцы в крепкий замок будто в ответ. - Я рад, что встретил тебя, - признаётся Чуя, вновь склоняясь и оставляя на услужливо подставленных губах поверхностный поцелуй. - Я тоже рад, - с затаённой, несвойственной ему нежностью улыбается Дазай; а после нагло усмехается и потягивается всем телом, вытягивая руки над головой, явно красуясь. - Всегда любил морепродукты, знаешь ли. «Креветка» остаётся невысказанным, но ярко повисает в воздухе под насмешливый блеск янтарных глаз. - Ну что за ублюдок, - со смешком бросает Чуя. И, крепко обхватив бёдра Дазая, наконец-то начинает трахать его всерьёз. И как же сладки, как сладки полившиеся рекой стоны и хрипы, и всхлипы, и нытьё, и вой, и протяжное повторение его имени. Дазай больше не соблазняет, не насмехается и не выпрашивает. Дазай гнётся дугой, цепляется пальцами за спинку кровати до побеления костяшек и зажимается напряжённой струной, срывая голос от всех этих восхитительных звуков, что ласкают и нежат слух Чуи. Звонкие шлепки кожи о кожу, хлюпанье смазки, тихое рычание и жалобные всхлипы - тишина разбивается всем этим. Становится жарче. В какой-то момент Дазай неловко взмахивает руками, когда тянется вперёд, чтобы обнять Чую за шею и притянуть к себе. Порыв воздуха гасит несколько свечей. Мелькнувшая вспышка света отражается в его глазах взвившимся колдовским огнём, вновь напоминая о прекрасных сиренах и игривых водяных нимфах. Чуя до сих пор не может поверить, что такой невообразимо прекрасный, обаятельный, чарующий Дазай любит его, хочет его, принадлежит ему. Не может, и Дазай каждый раз с радостью доказывает это, когда льнёт вот так, как сейчас, ближе, притирается всем телом и целует жадно, напористо, почти собственнически. Его член теперь зажат между их трущимися животами, и этой небрежной стимуляции достаточно после затянувшейся прелюдии и медленного темпа: распаляющего, больше дразнящего, чем приносящего настоящее удовольствие. Всего несколько грубых толчков, всего пара укусов в шею, всего лишь впившиеся в мягкие ягодицы пальцы, и Дазай кончает, заливая их животы спермой и жалобно скуля на ухо. Всё его тело бьёт дрожь. И без того тугие стенки плотно сжимаются вокруг члена рыкнувшего Чуи, и ему самому хватает всего несколько толчков, чтобы в последний момент выйти, прижать головку к заалевшей от шлепков его бёдер ягодице и залить её мутными белёсыми потёками. - Ох... - выдыхает Дазай, когда он падает на него всем весом, притираясь лбом и щекой к ключице. Жарко и душно. Тела липкие, и возникает острая необходимость в глотке холодной воды, но Чуя не может и пальцем пошевелить - так лениво двигаться. А Дазай и рад этому. Он любит обниматься после секса, любит целоваться и лёгкую ласку вроде поглаживающих по спине, пояснице и ягодицам ладоней. И Чуя с радостью даёт ему всё это, когда перекатывается на бок, переплетает ноги с липнущим к нему жадным осьминогом Дазаем и втягивает его в небрежный поцелуй, в котором больше облизывания губ и попыток легко куснуть за кончик языка, чем чего-то другого. - Я, правда, рад, что смог найти тебя, смог встретить тебя, - шепчет Дазай, разрывая поцелуй и вжимаясь в его лоб своим. - Выследить неуловимого пирата, которого никто не знает в лицо, чтобы скрыться вместе с ним, навсегда сбегая от своего отчима с непомерно длинными руками, - усмехается Чуя и зарывается пальцами во вьющиеся вокруг них кольцами каштановые кудри. - До такого мог додуматься только ты, Дазай. - Скажешь, плохой план? - улыбается Дазай, окидывая красноречивым взглядом его обнажённое тело, и льнёт ближе. - Я получил даже больше, чем рассчитывал. Планировал откупиться всем золотом на корабле за свою жизнь, а в итоге приобрёл нечто более ценное. - Не ценнее, чем то, что нашёл я, - непривычно мягко, открыто улыбается Чуя, проводя ладонью по его щеке. - На том корабле я нашёл самое настоящее, почти мифическое сокровище. Дазай на мгновение замирает, а после шумно выдыхает и резко подаётся вперёд. Он целует напористо, почти отчаянно, но в то же время так нежно, что у Чуи сердце пропускает удар. Он жалеет, что нет дневного света, что нет света достаточного количества свечей, чтобы увидеть лицо Дазая - наверняка его всегда бледные щёки покрылись редким, восхитительным, так идущим ему, красящим его лицо румянцем. И в то же время Чуя рад уже тому, что в этой окружающей их со всех сторон пропахшей мускусом, потом и ромом душной темноте жадный и требовательный в его руках Дазай настоящий и живой. Не эфирное существо, не водяная нимфа и не сладкий сон, что развеется с первыми лучами восходящего солнца. Дазай настоящий, он любит его и он здесь, совсем рядом, прямо в его руках. - Я люблю тебя, - шепчет Чуя в его губы и крепче прижимает к себе. - Я люблю тебя, Дазай. - Не больше, чем я тебя, Чуя, - улыбается Дазай, притираясь носом к его щеке; вздыхает легко, беззаботно, счастливо. - Не больше, чем я тебя. Навсегда.

|End|