Сломленная / Broken

      Лучше всего мы лжем, когда лжем самим себе       Когда Гермиона была маленькой, кто-то однажды сказал ей, что жизнь — лучший учитель. Каждый урок, который она преподавала, каждое испытание, которое она раздавала, навсегда останутся в ее памяти.       В семь лет это звучало, как загадка, но слова запомнились ей. Однако, что они означали, она поймет лишь намного позже.       Ровно одиннадцать лет спустя.       К восемнадцати годам жизнь преподала ей много незабываемых уроков: добро торжествует над злом; все, что нужно знать, можно найти в книгах; не все так, как кажется; то, что не убивает, делает сильнее; перед рассветом всегда темнее всего; и не всем, кто проходит через твою жизнь, суждено остаться.       Но это были не единственные уроки, которые она усвоила.       Гермиона также узнала, что честность — коварная вещь. И по этой причине она перестала быть честной в течение следующих пяти лет своей жизни. Никогда не было ничего хорошего в том, чтобы говорить правду. «Правда ранит» — сказала ее мать, но она никогда полностью не верила этому утверждению; оно было слишком расплывчатым, чтобы считаться непогрешимой истиной. В конце концов, ее мать была отчасти права: правда была болезненной вещью. По мере того, как шли годы, казалось, что правда также имела ужасный способ напоминать Гермионе о ее собственной ничтожности в существующем порядке вещей.       Ладно, правда причиняет страдания, но ложь… ложь может убить.       Ложь была подобна ночному вору, скрытому в темноте. Она ждала идеальной возможности, чтобы наброситься и наказать кого-нибудь за его грехи. Казалось, что, как бы далеко ни забегали лжецы и как бы они ни старались навести порядок, ложь терпеливо ждала своего часа. У лжи был свой способ заставить лжеца постоянно оглядываться через плечо, параноидально и беспокойно. Даже когда они думали, что находятся в безопасности — это было не так.       Гермиона считала себя умнее обычного лжеца: ей удавалось ускользать от поимки лучше, чем многим. Этим и только этим она гордилась. Гермиона была воспитана честной и благородной, защитницей всего хорошего и справедливого. Ее поступки и решения пять лет назад были метафорической резней морали и ценностей, привитых ей родителями, но ее нечестность была не единственной проблемой. Теперь, когда она вернулась, она была измучена этой шарадой; было утомительно следить за тем, кому и какую ложь она рассказала.       Гермиона не могла забыть правду: ее ложь была приятной для чужих ушей, но жестокой для собственного сердца. А ее сердце… Она не была уверена, что оно у нее осталось. Оно все еще колотилось в ее груди, перекачивая кровь, но было пустым, истощенным, возможно, не подлежащим восстановлению. Она не могла чувствовать ничего особенного — только безысходность, росшую из полного отчаяния.       Она не могла вынести никаких угрызений совести из-за того, что сделала и ей не нужно было ощущать последствия своих действий, потому что она уже знала, чего ей стоила ее ложь.       Всего.       Ее жизни, какой она была.       И у нее не было представления, как вернуть то, что она потеряла.       По этой причине у нее не было мотивации останавливаться. В конце концов, лжецов не волнует ни мотивация, ни последствия. Они быстро оценивали решение, которое обеспечивала их ложь, и стремительно уходили. Но Гермиона знала, что быстрые решения не длятся долго, особенно в ее случае. Это было похоже на использование ткани для очистки разлива нефти.       Пять лет назад она собрала всю свою жизнь и уехала, потому что не могла навести в ней порядок. Но больше не было нужды бежать. И теперь, когда она вернулась, все, что у нее было — это ложь, которой она жила и дышала так долго.       Иногда она чувствовала себя почти виноватой. Гермиона предположила, что совесть — это не то, что есть у лжеца. Она была уверена, что ее совесть давно исчезла. Ирония заключалась в том, что ее ложь не причиняла им такой сильной боли. Они жили счастливой, блаженной, неведающей жизнью, в которой ненавидели ее, и не без причины. С другой стороны, ей пришлось нести это бремя в одиночку. Они были вместе… У нее же не было никого.       Но эта ложь была не самым худшим.       Нет, худшее — это то, что она говорила себе.       Нет, ее не беспокоило, что в прошлом месяце в Министерстве Гарри отказался говорить с ней, не говоря уже о том, чтобы признать ее существование. Было прекрасно, что почти никто не заметил, что она вернулась больше семи месяцев назад. Когда она увидела фотографии Джинни с Гарри и Роном, она не была расстроена, что ей нашли замену. И когда она думала о своих родителях и о том факте, что они умерли, не помня ее — это не разбивало ей сердце. Нет, вовсе нет. Ее даже не беспокоило, что она проведет свою жизнь в одиночестве, в тюрьме собственного творения. У нее все было хорошо.       Ложь. Ложь. Ложь.       Она лгала себе бесчисленное множество раз, и каждая ложь была такой же болезненной, как и предыдущая.       Тот факт, что она принуждала себя думать, что с ней все в порядке, отныне требовал таланта. Еще больше таланта требовалось, чтобы убедить себя, что теперь, когда она вернулась в Британию, жизнь станет лучше. Это была довольно блестящая способность, которую она приобрела на своем пути саморазрушения.       Она лгала лучше всего, когда лгала самой себе.       В эти дни это было так же легко, как дышать.       В любой день она могла солгать себе сотню раз, все время игнорируя то, что умирает внутри.