Сломленная / Broken

      Часть первая: Мандариновые мантии.       14 августа       Уборка дома была одним из необходимых аспектов его вновь обретенной — он надеялся, долгосрочной — домашней жизни. Жаль, что он все равно ее ненавидел. Вне работы Драко никогда не был слишком уж чистоплотным и организованным человеком. Он был избалованным, испорченным ребенком, который затем вырос в мужчину, и, учитывая количество подружек, которое у него было за последние пять лет, у Драко никогда не было особых причин быть организованным. Уже два дня он был холост. И это было приятно. Нет, это было великолепно.       Драко Малфой подавил равнодушный зевок, не обращая внимания на урчание в животе.       Он ужасно устал и просто хотел вернуться домой, чтобы продолжить избавлять свой дом от сохранившихся следов бывшей подружки.       Однако у судьбы, матери и Пэнси Паркинсон были другие планы. Планы, которые включали в себя запланированную примерку парадных мантий в Косом переулке… О, и пытки для его персоны от легкой до умеренной степени. Да, его тащили за собой — буквально.       — Драко, милый, ты не хочешь пойти со мной на примерку? — сахарный тон его матери звучал, как ни странно, почти злобно.       Пэнси тоже изобразила на лице сладкую улыбку.       Сладкая — не то слово, которым он обычно мог бы описать Пэнси или свою мать. Он был слегка подозрителен.       — Я лучше сам себя оглушу.       Прежде, чем он успел выгнать их, Пэнси сказала ему, что у него что-то на спине, и после безуспешных попыток стряхнуть это, мама решила протянуть руку помощи, схватив его и аппарировав в Косой переулок. Поскольку это произошло слишком неожиданно, Драко потребовалась целая минута, чтобы понять, что у него нет палочки, чтобы аппарировать обратно. Блядь.       Он чувствовал себя глупо, попавшись на эту уловку, но иногда простота была ключом к скрытности. Простота, в конце концов, была сильной стороной Пэнси. Мама, напротив, была совсем не такой. Когда она плела интриги, то строила большие планы, но Драко все еще не мог полностью исключить свою мать в качестве вдохновителя. В конце концов, она была довольно коварной, но только тогда, когда чувствовала, что это необходимо. Иногда ей все же удавалось убедить его, что именно ему пришла в голову идея, которую на самом деле вживила она. Вот так он и стал таскать их сумки, как чертов домашний эльф — э-э-э хороший сын.       Его присутствие обычно требовалось для того, чтобы увековечить фасад их благородной, но в то же время нормальной семьи. Драко усмехнулся, услышав это слово. Малфои уже давно не были нормальными. Вторая война значительно уменьшила их благосостояние — благодаря тяжелым военным репарациям и штрафам — но не настолько, чтобы вывести их из высших слоев общества. Его мать потратила достаточно галлеонов, чтобы быть чертовски уверенной в том, что люди никогда не забудут, что Малфои все еще являются частью волшебной элиты. Если это означало скучные походы по магазинам в Косом переулке, где он старался не насмехаться над фотографами, то так тому и быть.       — Мандарин? — предложила Пэнси, чопорно скрестив ноги. Когда его глаза подозрительно сузились, ведь он уже был обманут в этот день, она драматически вздохнула. Они были у мадам Малкин — и находились там уже целый час. Черт возьми!       — Я знаю, что ты голоден.       Драко сверкнул глазами, но выхватил у нее из рук единственную дольку плода и проглотил ее. Продолжая жевать сочный фрукт, он сердито посмотрел на Пэнси.       — Не думай, что еда вычеркнет тебя из моего списка дерьма, Паркинсон.       Она равнодушно зевнула.       — Я что, должна дрожать в своих джинсах от Джимми Чу?       — Да, — его отрывистый ответ повис в воздухе.       Пэнси отломила еще кусочек и лениво отправила его в рот. Она грациозно откинулась на спинку стула и посмотрела на свои идеально ухоженные ногти.       — Ты всегда, кажется, забываешь, что, хотя твое грубое поведение пугает большинство людей до чертиков, на меня оно не действует.       Драко почти ухмыльнулся — почти.       Он все еще был в отвратительном настроении, но все равно скосил глаза в ее сторону.       Если бы существовала шкала превосходства в категории «Самая изменившаяся со времен Хогвартса», Пэнси «Мопсоподобная» Паркинсон заняла бы верхнюю строчку, не напрягаясь. Драко не знал, были ли это зверства войны, лишившие ее мать рассудка, отобравшие жизнь ее отца и ее собственное чувство самообладания во время нервного срыва после его смерти, или она просто выросла. Так или иначе, отвратительной Пэнси Паркинсон больше не было. За последние пять с лишним лет она повзрослела, возвысилась в обществе до такой степени, что никому не было дела до того, что когда-то она пыталась принести в жертву Гарри Поттера, и сумела обрести невероятное количество уверенности и зрелости. Более того, Пэнси отказалась от старых чистокровных верований просто потому, что каким-то образом прониклась огромным уважением к магглорожденным, и прокляла бы любого, кто позволил бы сорваться с губ слову «грязнокровка».       Включая его.       У него были синяки, доказывающие это.       Их дружба пережила гораздо больше падений, чем взлетов. Пэнси была рядом в самые тяжелые времена, и он должен был уважать ее только за это. Несмотря на то, что должность старшего редактора в самом популярном журнале высокой моды — «Волшебство и стиль» — вынуждала ее быть чрезвычайно занятой и часто находиться вдали от Лондона, Пэнси ясно дала понять, что не собирается уезжать в ближайшее время. Драко очень ясно понимал, что ему нужна вся поддержка, которую она могла оказать.       — Что ты об этом думаешь?       Драко посмотрел на свою мать, которая только что вышла из примерочной в ярко-зеленой мантии. Он сохранял невозмутимое выражение лица, когда она один раз повернулась в зеркале, чтобы дать им полный обзор.       Это было мимолетно: если бы он моргнул, то пропустил бы это, но Драко увидел, как вскинулась бровь его лучшей подруги. Она не одобрила. Элейн, дизайнер, с гордостью смотрела на мантию своей клиентки, вероятно, надеясь, что она получит одобрение Пэнси — она пыталась получить его с момента их появления, но безуспешно. Пэнси использовала свое влияние, чтобы убедить руководство закрыть магазин для посторонних клиентов на три часа, пока у них будет частная аудиенция с их лучшим дизайнером. Это позволило маме спокойно выбирать наряды для праздничного вечера по случаю окончания лета. Ее нынешний комплект одежды был уже двенадцатым по счету, который видел Драко, и, хотя он не сказал этого вслух, они были довольно ужасными.       — Это просто ужасно, — засуетилась Пэнси. — Она выглядит так, словно ее окунули в фарш из жаброслей.       Ее резкая реакция не удивила его. Пэнси целыми днями работала только с лучшими дизайнерами. Она оценивала их одежду и перелистывала фотографии моделей, которые были одеты по их дизайну. Ее мнение и опыт, очевидно, имели большое значение для его матери, которая сразу нахмурилась, и для сотрудницы, которая выглядела удрученной.       Девушка заговорила, хоть и робко, в свою защиту.        — Если вы не возражаете, я спрошу…       — Спрашивай.       — А что в этом плохого, мисс Паркинсон?       — Это отличный вопрос, Элейн, — она села прямее, и Драко помассировал виски, чтобы унять нарастающую головную боль. Когда Пэнси резко втянула воздух, он понял, что сотрудница задала неправильный вопрос. — Во-первых, цвет, который ты выбрала, совершенно не подходит к ее тону кожи; она выглядит так, будто ее вот-вот вырвет. Во-вторых, покрой мантии состарил ее более чем на сто лет — никто больше не носит такой покрой. Наконец, мантия почти касается пола и выглядит на ней уродливо. На самом деле, весь наряд выглядит старым. Из-за тебя миссис Малфой выглядит как клочок травы, за которым нужно ухаживать.       Что ж, она не лгала.       Его мать выглядела раздраженной. Пэнси съела последний кусочек мандарина, и другая сотрудница тут же приготовила влажную салфетку для нее, чтобы вытереть руки.       Смешно. Драко закатил глаза.       Элейн покраснела.       — Я-я-я могу это исправить…       — Успокойся, — Пэнси лениво подняла руку, ее голос был одновременно властным и успокаивающим — это удавалось совместить только ей. — На самом деле беспокоиться не о чем. Подобная ошибка типична для нетренированного глаза, и ее легко исправить. Видишь ли, Элейн, ты мыслишь обычно. Я не виню тебя, это обычный магазин одежды, и я уверена, что ваш выбор приемлем, когда вы работаете с обычными людьми. — при этих словах лицо Элейн просветлело. — Но я хочу, чтобы ты прямо сейчас вышла из этого скучного образа мышления и нашла что-то необычное. Ты сможешь?       Сотрудница закивала так яростно, что Драко подумал, что ее шея вот-вот сломается.       — Я-я попробую найти, мисс Паркинсон. Нет, я найду, — ее испуганное выражение лица переросло в решительное.       Пэнси улыбнулась молодой ведьме.       — Великолепно! Вот это настрой. Во-первых, нам нужны более яркие мантии. Я знаю, что тон кожи миссис Малфой совершенно потрясающе сочетается с пурпурным и любым оттенком оранжевого или персикового в летнее время, — Нарцисса согласилась, кивнув и улыбнувшись. — Далее, я думаю, мы должны попробовать что-то, что не выглядит таким вычурным или старым. Нужно что-то, что облегает ее фигуру, но не цепляется за нее. Что-то, что отразит ее возраст, не перебарщивая с этим. Наконец, ты должна найти что-то, что будет изящно прикрывать ее колени. Сейчас лето.       Послушно кивнув, Элейн ушла, чтобы найти одежду, которая соответствовала взгляду Пэнси и была по размеру Нарциссе, когда его мать прошла обратно в гардеробную, закрыв за собой дверь. Пэнси взмахом руки отпустила другую сотрудницу, которая парила над ней, как хищная птица.       Слава Мерлину.       Убедившись, что в пределах слышимости никого нет, Пэнси наклонилась к нему. Ее голос был едва ли слышнее шепота, когда она спросила:       — Как твой отец? Твоя мать сказала мне, что два дня назад у него был очередной нервный срыв, и он снова в больнице Святого Мунго.       Лицо Драко мгновенно окаменело. Когда у него не было психотических срывов, которые вынудили их поместить его в палату Януса Тупия в больнице Святого Мунго, Люциус Малфой целыми днями бродил по поместью, обезумевший и бредящий после двухлетнего пребывания в Азкабане за военные преступления. Это были не особенно приятные воспоминания, и он не хотел обсуждать эту тему у мадам Малкин.       — Он попытался проткнуть себя мечом от одного из доспехов. Я спас его, превратив оружие в камень. У него ужасный синяк и вывих позвонка в спине, но, по крайней мере, он не проткнул себя. Хотя травмы, кажется, не сильно волнуют его.       — О, Драко, — Пэнси накрыла его руку своей.       — Я почти готов позволить ему однажды дойти до конца.       — Ты ведь не имеешь это в виду.       Он вырвал руку из ее ослабевшей хватки, снова устремив на нее взгляд.       — О, ну так и что же я имею в виду на самом деле?       — Ты любишь своего отца.       Драко насмешливо хмыкнул.       — Не путай мое уважение с любовью, — он откинулся на спинку стула.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Любовь и уважение — это две разные вещи, Пэнси.       Он мельком взглянул на Элейн, которая бегала по магазину в поиске нужных вещей. Его поражало, что магазин, который четыре года назад не принимал их, сейчас прилагает такие усилия. Это было жалко, но он понимал, что поставлено на карту для Элейн. Если Пэнси выскажет одобрение, то жизнь девушки уже никогда не будет прежней. Удачи ей с этим. Пэнси, как известно, было очень трудно угодить.       — А чем именно они отличаются? — она выгнула бровь.       — Ты уважаешь тех, кого любишь, но не обязан любить тех, кого уважаешь.       Пэнси не нашла, что ответить. Он посчитал это победой.       — Полагаю, ты прав.       Все разговоры прекратились, когда появилась Элейн. Пэнси осмотрела мантии, которые она принесла, почти нахмурившись, затем сказала ей не возвращаться, пока та не найдет другой комплект мантий, который она одобрит.       Драко недолго пришлось наслаждаться тишиной, потому что, когда они снова остались одни, Пэнси вернулась к ужасному разговору.       — Он все еще разговаривает с тобой?       У него хватило ума сохранить нейтральное выражение лица. С тех пор как его отец вернулся из Азкабана три года назад, Драко проводил каждые выходные в Малфой-Мэноре со своей матерью, но ни разу там не спал. Вместо этого он сидел в постели и слушал, как отец снаружи скребется в его спальню, как кошка, и просовывает окровавленные пальцы без ногтей под дверь, как будто пытается дотянуться до него. Его отец стал живым доказательством того, какой пустой оболочкой человек становится без единого счастливого воспоминания. Желудок Драко скрутило при мысли о последнем визите отца. Люциус постоянно и страстно говорил о существах, называемых веглами. Очевидно, они вселились в разум его отца — контролировали его, предсказывали ему будущее, велели ему убить себя и всю свою семью, чтобы избавить их от собственного трагического будущего.       …Веглы сказали мне, что грязнокровки приближаются…       …Ты не сможешь избежать своей судьбы, Драко. Теперь они придут за тобой, сынок… Они всегда получают то, что хотят…       …Я чувствую его в воздухе… Этот запах, запах смерти, разложения и крови… А ты? Ты разве не чувствуешь запаха, Драко? Это чудесно… О, как же я скучаю по крови…       Он побледнел от недавних воспоминаний, но ответил на вопрос Пэнси.       — Да.       Будь на то воля Драко, его отца заперли бы в психиатрическом отделении Святого Мунго до тех пор, пока он либо не умрет, либо не выздоровеет. Однако судьба Люциуса зависела не от Драко. Любовь матери ослепила ее, и она не собиралась сдаваться, веря, что когда-нибудь он полностью поправится.       Любовь… бесстрастно подумал Драко. Любовь разобьет ей сердце.       Он знал правду. Принял ее. Отец не выздоровеет чудесным образом: все зашло слишком далеко, он слишком болен. Его органы начали отказывать один за другим, а ссоры Драко и его матери только еще больше обострили их отношения.       Она не слушала. Больше, чем когда-либо, он хотел встряхнуть ее и заставить образумиться.       Нарцисса Малфой спокойно сидела на диване, наблюдая, как ее единственный сын расхаживает по комнате.       — Ты отрицаешь это, — горячо и сердито возразил он. — Попытка повеситься на гобеленах — не признак улучшения.       — Да что они могут знать? Что можешь знать ты? Я не откажусь от своей веры только для того, чтобы ты мог доказать какую-то чертову точку зрения, Драко. Чудеса случаются.       — Да, но это не сказка.       Его мать умоляла его остаться жить с ней в поместье в течение нескольких недель после возвращения отца домой, но он отказался. У него была квартира недалеко от Министерства, мать жила в Мэноре, и, хотя он часто думал об этом, Драко не бросил бы ее на произвол судьбы.       Никогда.       Честно говоря, Драко уважал свою мать больше, чем любую другую женщину в своей жизни. Она была столь же сильной, сколь и упрямой, и после войны почти в одиночку вытащила их семью из глубокой, созданной Волдемортом дыры. Он хотел доверять ее инстинктам относительно отца, несмотря на свое собственное дурное предчувствие, но они больше не убеждали его.       — Я уверена, что в конце концов все получится.       — Ты опять пила зелье оптимизма моей матери? — ухмыльнулся Драко.       — Тебе самому нужно глотнуть, — хихикнула Пэнси. — Ты стал довольно скучным с тех пор, как стал главой семьи Малфоев.       Драко с трудом подавил желание бросить на нее свирепый взгляд.       Глава семьи Малфоев.       Это был не тот титул, о котором он мечтал в двадцать четыре года, но благодаря психопату-отцу это бремя легло на плечи Драко. Конечно, ему помогал единственный из его дядей, который ему нравился, но, в конце концов, это была его обязанность — улучшить их семейное имя. Все, что он делал, все, с кем он общался, каждая женщина, с которой он публично встречался, и даже его работа в министерстве — все отражалось на фамилии Малфоев.       К его большому неудовольствию, Нарцисса требовала присутствия Драко на каждом светском мероприятии, которое она посещала, на каждом благотворительном балу, который она устраивала, и на каждой церемонии разрезания ленточки. У него не было выбора. Он делал то, что было лучше для семьи. Не имело значения, что Драко презирал вечеринки или что он предпочел бы прыгнуть с крыши самого высокого здания в Лондоне, чем провести еще один вечер в комнате с высшими членами общества. Не имело значения, что он ненавидел приводить свою фальшивую «девушку» на вечеринки. Все они, без исключения, кидали похотливые взгляды на любого мужчину богаче него.       А его мать удивлялась, почему он до сих пор не остепенился.       Драко разрешалось поддерживать дружеские отношения на публике с Пэнси Паркинсон и Блейзом Забини, что помогало ему оставаться в здравом уме. В детстве они все верили в старые чистокровные традиции — Пэнси больше, чем Блейз, который встречался с кем угодно в школе, а предрассудки слал к черту. Но семьи Паркинсон и Забини не были союзниками Волдеморта ни в одной войне. Это сохранило им хорошую репутацию. Правда, из-за их нейтралитета отец Пэнси и мать Блейза погибли во время последней схватки с выжившими Пожирателями Смерти примерно через месяц после войны. После этого все перестали распинать Пэнси за то, что она пыталась принести Поттера в жертву. В то время никто не ведал, что это было началом ее стремительного взлета в обществе.       Говоря о Поттере, его мать постоянно подталкивала его к общению с ним и Уизли — на благо их семьи. Ни за что на свете, черт возьми, он не опустился бы так низко, чтобы заключить что-то вроде договора с этими идиотами. Однако, чтобы успокоить свою мать и внести свой вклад в возрождение имени Малфоев, Драко был настолько сердечен, насколько это было возможно, когда он сталкивался с ними, с девчонкой Уизли или любым другим Уизли, если на то пошло. Его мать должна была быть довольна его попытками проявить вежливость; быть вежливым с ними было так же приятно, как подвергаться пыткам.       И все же он не сдавался.       К счастью, Драко не очень часто видел Уизела или Уизлетту, но он видел Гарри Поттера каждый день на работе; ему даже приходилось работать с ним как с аврором над многими делами. И всему волшебному миру чертовски повезло, что он был наделен впечатляющим самообладанием, иначе он, возможно, не был бы таким вежливым каждый раз, когда Поттер обращался к нему.       Иногда ему так хотелось проклясть этого мерзавца, что становилось больно, но он всегда сдерживался. Это было не из-за его стремления восстановить имя своей семьи, а потому что Драко любил свою работу.       После войны Драко, поначалу по настоянию матери, стал адвокатом. По первости он абсолютно ненавидел это, но после победы в сложном деле, над которым он усердно работал, он понял, насколько ему это нравится. Это дало хорошее применение всем его талантам. Судебное обвинение было тем, в чем он преуспел, и благодаря чему он мог быть известен, вместо того, чтобы его узнавали как сына Люциуса Малфоя и единственного Пожирателя Смерти, который никогда никого не убивал. Работа помогла Драко сделать себе имя.       Он проводил пять дней в неделю, рассматривая дела перед Визенгамотом, отправляя захваченных Пожирателей Смерти, которых Министерство все еще собирало, а также членов экстремистских группировок, поддерживающих Волдеморта, в Азкабан. Каждая победа давала ему чувство контроля — контроля, без которого, как ему казалось, он прожил всю свою жизнь.       — Мистер Малфой? Мисс Паркинсон? Вам что-нибудь нужно? — сотрудник, целующий их в задницу и держащий полотенце, звучал слишком вежливо.       — Палочка была бы очень кстати, — так он сможет аппарировать домой и спокойно поесть.       Пэнси ткнула его кулаком в плечо.       — Нет, не нужно, но спасибо, что спросили.       Когда сотрудница ушла, он постарался взять под контроль свое раздражение. Драко ненавидел, когда люди называли его мистером Малфоем. Это заставляло его сердце бешено колотиться, а глаза обшаривать комнату в поисках своего сумасшедшего отца. Конечно, он не стал бы говорить ей об этом — или кому-либо еще, если уж на то пошло. Пэнси извинилась, чтобы помочь Элейн и его матери выбрать последние платья. Как только она скрылась в гардеробной, один комплект парадных мантий был выброшен.       Его желудок снова заурчал, и Драко поморщился, надеясь, что никто не услышал.       Он перевел взгляд на сотрудницу и с облегчением увидел, что она развешивает одежду. Пора было заканчивать этот адский поход по магазинам.       — Пэнси, не могла бы ты, пожалуйста, поторопиться и выбрать уже мантии.       Она была совершенно невозмутима.       — Всего пару минут, Драко.       — Мама? — его кресло с каждой минутой становилось все более неудобным.       — Будь терпелив, Драко, — отозвалась мать чуть приглушенным голосом.       Он не смог сдержать усмешку. Терпение было одним из качеств, которыми он не обладал, особенно когда он умирал с голоду.       — И не ухмыляйся. Это делает тебя в точности похожим на отца.       Лицо Драко вытянулось.       Послышалось хихиканье Пэнси.       Он посмотрел на часы после того, как его желудок снова заурчал. Было два часа.       — Ради любви… к матери!       — Да?       Подлизывающаяся к ним сотрудница забирала ярко-розовый комплект одежды, который забраковала Пэнси. Драко невольно поморщился от ужасного цвета. Его глаза буквально ослепли от смешения желтых, ярко-розовых, лимонно-зеленых, электрических синих и ярких лавандовых мантий, которые он видел.       — Вы уже закончили? Я умираю с голоду.       Первой появилась Пэнси с улыбкой, затем Элейн с облегчением, и, наконец, Нарцисса вышла из раздевалки в мандариновой мантии.       Его гнев и раздражение улеглись на время, когда он увидел ее. Драко не мог отрицать, что она хорошо выглядела, даже если это была его мать. У нее был элегантный вид, который никогда не исчезал, даже несмотря на время и войну. Она резко повернулась на каблуках.       — Что ты думаешь, Драко?       В мандариновых одеждах Нарцисса выглядела моложе и ярче. Когда она улыбалась, она действительно выглядела искренне счастливой. Драко знал в глубине души, пусть она никогда не говорила об этом — Малфои не любили делиться своими сокровенными мыслями, — его мать безумно переживала из-за состояния отца. Ему никогда не нравилось, когда она грустила. Это слишком сильно напоминало Драко его подростковые годы.       Хотя он суетился и жаловался, Драко остался только потому, что не хотел видеть ее грустной. Расстроенная женщина — это не то, с чем он мог справиться. Но сейчас она улыбалась и в ее улыбке не было фальши. Он был согласен на это.       — Ты прекрасно выглядишь, мама. Ты должна взять мантию и присоединиться ко мне за ланчем, — он улыбнулся, а затем жестом указал на Пэнси, которая почти требовательно уперла руки в бедра. — И ты тоже, Пэнси, я полагаю.       Часть вторая: Пытка во всей красе.       Косой переулок       Гермиона, честно говоря, понятия не имела, почему она продолжает приходить сюда каждую субботу. Это место было жгучей, зловонной выгребной ямой плохих воспоминаний и ностальгии, разместившейся на мощеных улицах. Находясь там, она всегда чувствовала тоску глубоко в животе, которую она объясняла голодом, но это, опять же, была ложь.       После войны Косой переулок был восстановлен в своем первоначальном великолепии, еще более прекрасном, чем когда-либо. Она не была там во время реконструкции, но слышала об этом. На шестом курсе Косой переулок превратился в город-призрак. На предполагаемом седьмом году их обучения улицы были буквально наводнены магглорожденными, которых преследовала новая система, что была установлена во время правления Волдеморта, насаждавшего ужас и разрушение.       Это были не самые лучшие времена, но теперь они остались в прошлом. Гермиона втайне надеялась, что никогда не будет другого Волдеморта, но она читала издание «Хогвартс: История» достаточно раз, чтобы знать, что история всегда имеет свойство повторяться. Она вышла из Дырявого Котла и летний ветерок обдул ее лицо и волосы.       Была середина августа, и Гермиона понимала, что это значит: начались школьные покупки для активных ведьм и волшебников, которым не терпелось начать занятия. Менее инициативные студенты, вероятно, закончат свои покупки в большой спешке. Гермиона сделала мысленную пометку избегать Косого переулка на следующей неделе. Оглядевшись по сторонам, она отправилась на прогулку по дорожке воспоминаний, возвращаясь в то время, когда она с нетерпением ждала первого сентября.       Гарри. Покупка Живоглота в Волшебном Зверинце. Встречи с Малфоем в разных магазинах. Хогвартс. Джинни. Противостояние между мистером Уизли и Люциусом Малфоем во «Флориш и Блоттс». Рон. Приобретение первой волшебной палочки у Олливандера. Дин и Симус. Покупка перьев, чернил и пергамента. Фред и Джордж. Как тащила родителей через арку — нет.       Она должна прекратить.       У нее закружилась голова и заболело сердце. Воспоминания никогда не приносили ей ничего хорошего. Честно говоря, она бы давно применила к себе Обливиэйт, если бы не знала, что потеряет все.       Она встряхнула головой, освобождаясь от мрачных мыслей, постучала по нужным кирпичам и увидела, как открывается арка. Проходя через вход, Гермиона обмахивалась веером. Даже с ветерком день был изнурительно жарким. Лондон, как и весь остальной мир, казалось, находился на пике зноя.       Но это ничуть не мешало бизнесу.       Косой переулок встретил ее невероятно многолюдными мощеными улицами, оживленной торговлей, болтающими людьми, счастливыми детьми, бегающими в разные магазины и выходящими из них, детьми, выпрашивающими разнообразные лакомства и домашних животных, продавцами, пытающимися заработать на случайных и часто подержанных товарах, и всем остальным, что включало в себя ошеломляющие виды, звуки и запахи. Это должно было успокаивать и казаться знакомым, но это было не так — уже не так.       Замигали вспышки фотоаппаратов, что только усилило ее беспокойство. Как в тумане она столкнулась с несколькими безымянными людьми, бормоча извинения, направляясь в ресторан, крепко прижимая к груди книгу в твердом переплете. Гермиона лишь трижды подняла глаза, чтобы определить, насколько близко она была к месту назначения. Это было трудно, но она игнорировала все взгляды, устремленные на нее, фотографии исподтишка и то, как многие шептали ее имя.       — Это Гермиона Грейнджер?       — Как думаете, слухи правдивы?       Хотя она старалась не подавать виду, Гермиона вздрогнула при упоминании слухов.       — Бог ты мой, это действительно она. Она выглядит по-другому.       Гермиона ускорила шаг, проклиная себя за то, что не аппарировала прямо в ресторан, как она обычно делала, чтобы избежать толпы.       — Гермиона Грейнджер? Это действительно ты? — Гермиона остановилась и подняла глаза на знакомый голос. Она слабо улыбнулась и помахала Ханне Аббот, когда та подошла.       Старые друзья обменялись вежливыми, легкими объятиями, прежде чем Ханна стала рассказывать ей о последних пяти годах ее жизни. Она вышла замуж за Терри Бута через год после окончания войны и с гордостью носила свое золотое обручальное кольцо.       Гермиона начала рассказывать ей о жизни в Венеции и Италии, но Ханна уже знала о ее внезапном переезде.       — Об этом писали во всех газетах. Все хотели знать почему, — выжидательная пауза Ханны дала понять, что она по-прежнему хочет знать.       — После войны мне нужно было сменить обстановку, — конечно, это была ложь, но Гермиона надеялась, что она утолит любопытство Ханны. — Венеция показалась идеальным местом, чтобы насладиться тишиной и покоем. Я знала, что если не уеду немедленно, то никогда уже не уеду.       Когда она улыбнулась и сказала, что понимает, Гермиона внутренне вздохнула с облегчением.       — Как давно ты вернулась?       — Семь месяцев назад.       Ханна выглядела потрясенной.       — Так давно? Ты могла бы написать или как-то еще дать о себе знать.       Они никогда не были достаточно близки для писем, поэтому Гермиона позволила еще одной лжи сорваться с ее языка.       — Я очень занята своей новой работой, — ложь, да, но не полная.       Ее положение одной из ведущих разрушительниц проклятий в Европе и тот факт, что она работала в частной компании, метко названной «Разрушители проклятий», позволяли Гермионе роскошь работать три дня в неделю. Деньги ее не интересовали, но жаловаться было не на что; за три дня она зарабатывала больше, чем некоторые зарабатывали за месяц.       — А чем занимаешься ты? — вежливо спросила Гермиона.       — Я владею детским садом для волшебных детей. Это то, чем я всегда хотела заниматься, пока не решусь на собственных.       Гермиона сохраняла на лице хрупкую улыбку.       — Это здорово, Ханна. Похоже, у тебя все сложилось, — она надеялась, что эти слова не прозвучали так натянуто, как в ее голове.       Конечно, скромная Ханна быстро пришла на помощь.       — Это не идеально, но такова жизнь, верно?       Она не могла не согласиться.       — Ой, Мерлин! Уже почти два часа. Мне нужно встретиться со Сьюзен в аптеке. Было очень приятно снова увидеть тебя, Гермиона. Пришли мне как-нибудь сову, ладно?       Она не хотела, но кивнула.       Ханна еще раз приятно обняла ее, что, вероятно, было запечатлено на камеру, и бодро зашагала по улице в сторону аптеки. Целую минуту Гермиона стояла на месте, вздыхая с облегчением от того, что разговор наконец закончился. Так или иначе, простой разговор оказался сложнее, чем принятие решения вернуться в Британию.       Она собрала последние остатки самообладания и быстрым шагом направилась в сторону ресторана, хозяйкой которого была шестнадцатилетняя девушка по имени Шарлотта.       — Здесь немного суматошно, — она сверкнула жемчужно-белой улыбкой Гермионе. — Я прослежу, чтобы вы быстро сели.       Шарлотта училась в Академии магии Шармбатон, но летом работала в ресторане. За каникулы она зарабатывала достаточно, чтобы ей не приходилось занимать у родителей деньги на школьные принадлежности или легкомысленные траты, пока она была на учебе. Она была старшей из шести детей и ее родители были бедны. Несмотря на то, что она знала, что ей не нужно оставлять чаевые хозяйке, Гермиона всегда давала ей маленький мешочек, наполненный примерно двадцатью галеонами каждую субботу — просто чтобы помочь ей. Называйте это очищением души, называйте это как угодно, но Гермиона чувствовала себя лучше после того, как помогала молодой ведьме.       — Все в порядке, мисс Грейнджер? — с любопытством спросила Шарлотта.       — Никаких проблем, не торопись, — она одарила молодую девушку доброй улыбкой, на которую та ответила, прежде чем быстро убежать, чтобы помочь одной из официанток с большой компанией.       Недолго думая, Гермиона заняла единственное свободное место и задумалась о чтении.       — Гермиона Грейнджер! — она почти съежилась от этого голоса, но медленно повернула голову.       Лаванда Браун. С ребенком.       До сих пор она натыкалась на старых однокурсников, которых не хотела видеть.       Кто следующий? Драко Малфой?       — Привет, — Гермиона слабо улыбнулась. — Как ты?       — Отлично. Мы с Симусом поженились в прошлом году, а это Чейз, наш сын. Ему шесть месяцев, — малыш, которого Гермиона окрестила про себя Пухлым Чейзом, не выглядел ни капельки счастливым — на самом деле, довольно несчастным.       Гермиона посочувствовала. Казалось, что все, с кем она училась в школе, были женаты и комфортно устроились в своей жизни; даже те, кто не был в браке, все равно были ближе к счастливой жизни, чем она. Ее охватило чувство страха — то же самое чувство, которое обычно переполняло ее, когда она боялась опоздать на Хогвартс-экспресс.       Обречена.       Несмотря на все свои усилия, Гермиона не могла игнорировать ревность и печаль, которые поднимались в ней, пока она наблюдала за матерью и сыном. Ей казалось, что она застряла в ожидании собственного поезда. Даже спустя пять лет Гермиона чувствовала себя той же девушкой, что и в восемнадцать, которая ждала, когда начнется ее жизнь, пока все проходили мимо нее.       Когда все пошло не так?       О, она знала. Конечно она знала.       Гермиона знала дату и время, когда все рухнуло. Десятое сентября. В то утро она не встала с постели, зная, что это будет последний день жизни, какой она ее знала — начало конца, — но это было так. Если бы она осталась, возможно, у нее была бы та жизнь, которую она хотела, дети, о которых она мечтала, или даже удовлетворение, к которому она так стремилась, но времени подумать об этом не было.       Это была пытка в лучшем виде.       — Чем ты занималась все это время? — спросила Лаванда.       Гермиона ответила ей так же, как и Ханне.       — Работала. Ты же знаешь меня, — и она одарила ее самоуничижительной улыбкой, в которой чувствовалась пустота, но Лаванда этого не заметила. Врать, как она поняла, всегда было легче, когда ей было наплевать на человека или его мнение.       — Конечно, — ответила та с ослепительной улыбкой.       Лаванда положила начало страшным воспоминаниям.       Гермиона удержалась от того, чтобы скривить губы, когда вспышка первого воспоминания об Отряде Дамблдора настигла ее. На третьем она улыбнулась, потому что это было все, что она могла сделать, чтобы не закричать. Она ненавидела говорить о старых воспоминаниях больше, чем о войне. Она не могла снова погрузиться в прошлое. Не сейчас. Только не с Лавандой. Гермиона ощущала неловкость, словно странный и горький привкус на ее языке. В конце концов, они были не более чем незнакомками.       Чейз завыл во всю мощь своих маленьких легких. Гермиона поморщилась от пронзительных криков, но наблюдала, как Лаванда ухаживала за ним, демонстрируя свои все еще неумелые материнские навыки. Гермиона пыталась, но не могла оторвать глаз от ребенка, даже когда он успокоился и стал грызть свои сжатые кулачки. Он действительно был пухленьким малышом, с редкими светло-каштановыми волосами и карими глазами. Просто очаровательно. Он был очень похож на свою мать, особенно когда дулся, но Гермиона все равно видела в нем что-то от Симуса.       Она смотрела, как Лаванда покачивает мальчика на коленках, безуспешно пытаясь рассмешить его ради Гермионы. После нескольких минут воркования и попыток вызвать смех, она сдалась.       — У него всю неделю плохое настроение.       — Дети в его возрасте кричат только по нескольким причинам: они либо голодны, либо устали, либо страдают от боли, либо у них режутся зубы. Может быть, у Чейза режутся зубы.       Лаванда помолчала, словно обдумывая это предложение, затем улыбнулась.       — Это объясняет его стремление грызть все вокруг и отвратительное настроение. Гермиона, ты действительно все знаешь?       Гермиона пожала плечами, устав от разговора.       — Конечно нет. Просто…       — Мисс Грейнджер, — прервала ее Шарлотта, подходя к сидящим женщинам, приветливо улыбаясь. Гермионе пришлось сдержаться, чтобы не вскочить и не убежать от Лаванды со всех ног. — Ваш столик готов. Пойдемте. Миссис Финниган, ваш столик почти убран, я сейчас вернусь и провожу вас.       Лаванда кивнула.       — Спасибо, — Гермиона надеялась, что в ее голосе не прозвучало такого облегчения, какое она испытала.       После прощания и еще одних пустых обещаний поддерживать связь, она последовала за Шарлоттой к своему столику.       Шарлотта всегда казалась погруженной в тревожные мысли, ее брови были нахмурены, а на лбу появились морщинки. Гермиона взяла задумчивую девушку за руку и вложила ей в ладонь маленький мешочек с галеонами.       Она улыбнулась и кивнула, убирая мешочек в карман.       — Вы действительно слишком добры.       Нет, она не была, но Гермиона промолчала.       Шарлотта всегда следила за тем, чтобы столик в конце первого ряда в передней части ресторана оставался свободным каждую субботу примерно в одно и то же время для Гермионы. Ей будет не хватать Шарлотты, когда та уедет в Шармбатон в следующую среду.       Столик был расположен идеально: в углу, слегка изолированный и в нескольких футах от окна. Это было прекрасное место, чтобы избежать всех взглядов, которые бросали на нее всякий раз, когда она приходила в Косой переулок. В это время суток солнце находилось под углом, чуть ниже зенита, где лучи лились в большое окно по направлению ее стола, согревая и создавая уют, пока она читала и ела.       — Готова к школе? — спросила Гермиона, кладя книгу на чистый стол.       — Да, мои книги и одежда уже упакованы, — Шарлотта прикусила губу, прежде чем положить руку на плечо Гермионы. — Я просто… хочу поблагодарить вас за все, что вы сделали для меня этим летом — за всю вашу поддержку, доброту и советы. Я действительно ценю это. Вы сильно отличаетесь от того, во что могут заставить кого-то поверить слухи.       Гермиона растерялась.       — Не за что.       — Напишите мне в школу, ладно? — ее глаза светились надеждой.       — Обязательно, — сказала она, хотя и знала, что не сделает этого.       Шарлотта улыбнулась, кивнула и развернулась, чтобы уйти.       Когда Гермиона села, она заказала бокал белого вина и кусок киша, который она все равно не доест. Когда официант ушел, она выдохнула и оглядела оживленный ресторан. Было шумно, но Гермиона обладала удивительной способностью процветать в полном хаосе. Это помогало ей сохранять ясность ума, а мыслям не забредать на неизведанную территорию.       В ресторане царила обеденная суета, и официантки выглядели такими же измученными, как и Гермиона, но, по крайней мере, они сохраняли улыбки на лицах. Она же провалила это задание, как только села. Сейчас ей хотелось только одного — уйти, но она не станет этого делать. Гермиона закрыла глаза, надеясь продержаться еще немного.       У нее все получится. Она справится. Она была в порядке.       Все ложь.       Гермиона открыла свой роман с того места, где остановилась, и ее взгляд упал на старую фотографию, которую она использовала в качестве закладки. Тоска, которую она ощутила, почти разрушила остатки ее решимости, но она осторожно развернула потрепанные края.       Это не все, что у нее было, но это был один из последних кусочков.       Гермиона даже не знала, кто ее сделал и когда, но это был один из последних дней, когда она была по-настоящему счастлива.       Несколько недель спустя все развалилось, и она тоже.       Разгладив края, она нежно провела пальцами по изображению, прежде чем положила фотографию лицевой стороной вниз на стол и продолжила читать роман с того места, на котором остановилась — роман о женщине, которая сбилась со своего пути.