School ruined my life

ATEEZ – Ash WOOSUNG – Phase Me JENNIE ft Dua Lipa – Handlebars BTS Jungkook – Decalcomania Jung Kook – Hate You Astrid S.– Hurts So Good Gracie Abrams – Stay LE SSERAFIM – Ash Lauv feat. BTS – Who * — Ты сделал это… — мягкий голос прозвучал в тишине, обращенный к самому себе. — Ты должен с этим покончить. Сегодня, Чонгук, слышишь меня? — говорил он шепотом. — И наконец-то начнешь жить новой жизнью. Напряженные складки на лбу разгладились, делая взгляд более расслабленным. Он разжал пальцы и шумно выдохнул. Застряв в неизменном времени года, сегодня он насладится этой весной, что покрыла Сеул розовыми лепестками. И тяжесть сойдет с плеч. Он это сделал. Сделал этот маленький шаг, чтобы заявить и показать свой талант. И сказать, в первую очередь, себе, что он и вправду хорошо справился, что смог. Что всё это реально. И больше он никогда их не увидит. Попрощается сегодня с воспоминаниями, что бриллиантами стекали с его глаз. Больше ни одна слеза не пропадет зря. Свет уже был приглушен, отбрасывая мягкую тень, но Чонгуку он и не был нужен, чтобы разглядеть свои работы, что висят на стенах просторной, с колоннами, небольшой выставочной галереи для начинающих художников в арт-центре Арко. Он знал каждый яркий и чувственный пейзаж на холсте, каждый нарисованный штрих, каждый наложенный кистью цвет на рисунках, что проходил с болью сквозь его чувства, его душу, его переживания. Чонгук стоял посреди галереи и тихо, плавно дышал, закусив губу. Эмоции и чувства разливались по его телу плавным океаном, улегшись после шторма. Его путь взросления был тяжелым и всё ещё продолжается, но, по крайней мере, он больше не глупый и наивный школьник в розовых очках. Теперь Чонгук — двадцатитрёхлетний молодой мужчина, студент четвёртого курса университета Хонгик, готовый к достижению любых целей. Но как бы ему ни хотелось отрицать, он всё ещё эмоционально восприимчивый, хрупкий парень с чистым сердцем, который пытается справляться со своими реакциями и эмоциями, стараясь не слушать свои мысли и не попадать в их ловушки, запрещая себе вспоминать прошлое. Его. Это не первая его выставка, но самая впечатляющая для других и особенная для него, на которой он услышал много похвал и хороших отзывов от преподавателей и ценителей искусства. Его выставку даже напечатают в журнале и снимут ролик о новом иллюстраторе, который размораживает сердца. Чертов гений творчества! И что это, если не успех? На страданиях и вправду можно заработать. Все его работы были проданы в течение дня. Это небольшие суммы, но всё же могут потешить его. И если бы ему не было так больно смотреть на каждую работу, он бы и вправду радовался, как ребёнок. Дверь в светлое будущее ему точно открыта. Он-таки не поступил в Корё, как должен был по требованию родителей. Он вспоминал лишь один, будто незначительный, вопрос ЕГО хриплым голосом, отражающимся эхом в памяти: «А ты чего хочешь?» Возможно, стоит сказать «Спасибо»? На губах Чонгука показывается лёгкая грустная улыбка уголками губ. Он поборолся за свою мечту. Вот что это значит? Проходить через все трудности. Преграды, что сбивают с пути, которые нужно преодолеть, чтобы достигнуть своей мечты. «Преграда». Вот кем он был для НЕГО. Чонгук не вспоминал. Старался. Ненавидел. Захлёбывался эмоциями. Закрылся в себе на пару лет, сидя в книгах, а когда было невозможно, занимался боксом, сильными ударами по груше выгоняя из себя накапливаемую боль. Запретил говорить его имя, и это было бы смешно, если бы не так грустно. Хоть Чимин с Тэхёном иногда шутили, что это больше смахивает на момент из книги «Гарри Поттера» — имя того, кого нельзя называть. Но Чонгуку так было легче: вычеркнуть из жизни. Забыть. Стереть. Больше в его жизни ЕГО не существовало. Он боролся, как мог. Ведь он не знал, что это будет так больно. Чонгук изменился. Очки сменились на линзы. Длинные чёрные, слегка кудрявые волосы — до шеи. И милые дразнилки друзей: «Ты должен был выглядеть как плохой парень из дорам, но всё равно смотришься как милая уличная собачка, которую хочется обнять и забрать к себе домой». Тэхён и Чимин как всегда в своем репертуаре. Однако Чонгуку изменений было мало, поэтому дело пошло в ход. Пирсинг на нижней губе и правой брови. А дальше — хоть он и решался долго — татуировки. Целый рукав черных и цветных, значимых для него рисунков, которые он только недавно закончил набивать до костяшек. Он исцелялся, как мог. Банановое молоко сменилось на пиво с друзьями по выходным и баловство сигаретами. Он очень старался выбраться из образа пай-мальчика, каким он был, но всё равно при нём остаётся его детское, невинное обаяние с большими глазами лани. И он пытается дальше. Эта выставка — прощанье с прошлым. Больше таким наивным и глупым он не будет. Он позволит себе жить, чтобы прошлое его не преследовало. Клятая первая любовь, что оставила шрам на сердце, а как его исцелить — так и не показала. Оглядывая галерею, взирая на холсты, он вспоминает каждый миг. Но… Оставляет всё это в прошлом. «Синий позабытый фургон на рейсах с номером “20219”». Первая выкуренная сигарета с ним. «Звёздная ночь у старого заброшенного бассейна». Первый поцелуй под яркими звёздами, от которого дыхание перехватывало. Их так много… воспоминаний, готовых вырваться наружу и рассказать, как было хорошо, как безумно стучалось сердце, как серый мир превращался в сказку, как на душе было спокойно. Чонгук криво усмехается и застревает внимание только на одной работе. «Чёрные двери в престижном районе». Двери ЕГО квартиры. Начало и конец. Для всех это прекрасные, романтические, интересные пейзажи в виде иллюстраций, а для Чонгука — история, что ложилась на бумагу с режущей болью в сердце, отображая каждый кусочек его разбитого сердца. Мин Юнги разбил его на осколки, и он застрял в неизменном времени года, ощущая всегда холод. Он вспоминает его последний взгляд у школы — пустой, холодный, будто между ними никогда ничего не было. Похоже, это была реальность. Чонгук, через свою наивность, вложил сердце в руки тому, кто не умел беречь, а потом ещё и безжалостно уничтожил. — Хватит, — шепчет себе. Тяжело сглатывает и выходит из галереи. Он и так пробыл здесь больше половины дня, не веря в происходящее, что он это сделал, пребывая на колыханиях эмоций, как на американских горках. Чонгук попросил друзей не ждать его под предлогом, что нужно попрощаться с владельцем галереи, а они могут за это время занять столик в баре и заказать еду с напитками, чтобы отметить его успех. Чимин с Тэхёном, конечно же, уловили его маленькую, невинную ложь, но не стали лезть с вопросами — они знают, как ему это тяжело далось, поэтому увели других парней с галереи, и Чонгук и вправду очень благодарен им. В этом году весна тёплая, и улицы Сеула утопают в розово-белых волнах цветущей сакуры. Долбаная романтическая пора года, как аллергия, что засела у Чонгука холодной зимой. Но он вдыхает тёплый воздух полной грудью и направляется в «новую жизнь». Итэвон, как всегда, не спит, кишит людьми, что готовы повеселиться. Большое количество ресторанов разных кухонь мира, кафе, баров и ночных клубов. Знаменитая улица любителей выпить и потанцевать. Здесь скучно не бывает. Жизнь кипит всеми яркими красками. Чонгук приходит к месту приблизительно к двадцати минутам, по дороге устаканивая мысли. В баре шумно, как и на улице — все столики заняты, атмосфера беззаботная и весёлая, все развлекаются, играя в игры на выпивку, смешивая соджу с пивом, закусывая. Чимин видит его у входа и машет, освобождая немного места, чтобы он сел к ним. Чонгук подходит к небольшому столику у большого окна, и ему сразу же вручают бокал с выпивкой, крича в унисон: «Давай-давай!», что он и делает, выпивает почти залпом, присаживаясь. Он получает в свой адрес ещё пару комплиментов, и Чонгук улыбается с благодарностью. Но, если честно, он бы больше никогда в жизни не хотел слушать отзывы об этих иллюстрациях, поэтому поднимается и говорит, что закажет ещё выпивки и еды за свой счёт, и все радостно хлопают в ладони. И снова воцаряется обстановка громких и весёлых разговоров между собой. — Ты как? — шепчет Тэхён ему на ухо, когда он возвращается. — Всё хорошо. Спасибо вам, — Чонгук показывает искреннюю улыбку и легко дотрагивается до плеча друга, что значит, что с ним всё в порядке и не нужно лишний раз волноваться. Он с этим справился. Популярные песни айдолов, много выпивки и громкие разговоры. Как бы то ни было, Чонгук всё-таки любит более спокойную атмосферу, где можно расслабиться, а не напрягать слух и притворяться, что его веселит всё это. Но, стараясь слиться в студенческую беззаботную жизнь, Чонгук чокается с друзьями, допивает уже третий бокал пива с соджу, мечтая уже просто закрыть глаза в кровати и забыть про этот день. Засиживаться здесь они не планируют: в ребятах на примете ещё один бар, а потом можно пойти в ночной клуб, чтобы кого-то снять. Чонгуку явно хватит сегодня выпивки, и он уже планирует просто сдаться и пойти домой. — О, а вот и она, — тихо с ноткой задорности шепчет ему в ухо Тэхён, а после отстраняется, слегка подмигивая глазом. Чонгук оборачивается вправо и смотрит в окно кафе. Как и всегда, красивая и дерзкая, говорит по телефону недалеко от входа, покручивая на пальце локон своих волос. — Так что у вас с ней? — вклинивается Чимин, игнорируя пронзительный, предупредительный взгляд Тэ. — Что? — выпучивает глаза Чонгук. — Она просто подруга. — Да-да, — кивает Чимин и подпирает рукой свою красную щеку с хитрой улыбкой на лице. Блестящие глаза так и говорят, что сегодня он выпил много. — Ты так много с ней проводишь времени и кажешься так близок с ней. — Мы… мы просто хорошо ладим, — прячет глаза Чонгук и тянется рукой к стакану, чтобы сделать глоток и промочить горло, после облизывает губу, закусив её. — А мы что, не ладим? Если мы упадём в воду с Тэхёном вместе с ней, так кого ты спасешь — её или нас? — Айщ! — усмехается Чонгук от услышанного. — Что?! Эй! — Тебе хватит, Чимин, — вклинивается Тэхён и отбирает у него стопку, полную соджу, но Чимин без боя не сдаётся и, победив, опрокидывает в себя налитое, смачно причмокивая. — Ты видел, Тэхён! Он колебался! — жалуется Пак и делает губки уточкой. — Да я не… — Я очень разочарован, — прикладывает ладонь к груди Чимин и грустно вздыхает. — Мне грустно. — Дурень, — Тэхён даёт подзатыльник Чимину и натягивает на себя улыбку, когда видит, что к ним подходит девушка. — Привет, — Сохи мягко касается плеча Чонгука и, не спрашивая разрешения, легко забирает у него из руки стакан и залпом допивает остатки. Затем, не спеша, вытирает губы пальцами, скользнув языком по нижней губе. — Я украду его у вас, ребятки, — она улыбается и тянет к нему руку. Чонгук, не раздумывая, хватается за неё, прощаясь с друзьями под одобрительное улюлюканье. Чимин с хитрой улыбкой переглядывается с Тэхёном, заметно довольный поворотом событий. — Повеселитесь, — бросает им в дорогу Пак. — Детей не наделайте… — и Тэхён закрывает ему рот ладонью. Она ведёт его в тёмный угол улицы, подальше от ярких неоновых вывесок и шума ночного города — туда, где можно остаться вдвоём. Оглядывается через плечо и бросает ему флиртующую улыбку, заманивая в узкий проулок рядом с баром. Чонгук думает, что она до жути подходит этой обстановке: разорванные чёрные колготки, короткая юбка, кожаная куртка и накрашенные глаза. В ней — дерзость и свобода. Наверное, она самый свободный человек в Южной Корее, которого он когда-либо знал. Он достаёт из заднего кармана начатую пачку сигарет, протягивает её Сохи. Она берёт не задумываясь, сжимает сигарету губами, не отводя взгляда. Он чиркает зажигалкой и прикуривает ей молча, как будто это само собой разумеется. Послушно. Почти покорно. Сохи делает затяжку с ленивой грацией, откидывается к стене и продолжает улыбаться, не сводя с него игривого взгляда. Чонгук в ответ улыбается — тихо, почти застенчиво — и опирается спиной о противоположную кирпичную стену. Между ними — дым, напряжение и что-то ещё, молчаливое. Сохи стряхивает пепел с сигареты, делает ещё одну затяжку и первой нарушает молчание. — Думаю, когда ты разбогатеешь, ты сможешь таскать меня по всяким дорогим тусовкам. Тогда мне не придётся пахать, как проклятая, чтобы показать свои работы и носиться с выставки на выставку в надежде, что хоть кто-то обратит внимание. — О, — он улыбается, показывая зубы, — и долго ты вынашивала этот план? — Ох, Чон, думаешь, я просто так с тобой дружу?! — она бросает ему дерзкую, почти развязную улыбку. Чонгук хмыкает, закатывает глаза, но в его взгляде тепло. — Мы бы отлично смотрелись, — продолжает она, делая шаг вперёд и приближаясь вплотную. Поднимает голову, смотрит ему в глаза с игривым вызовом и медленно проводит пальцем по его груди, ощущая под тканью напряжённые мышцы. Закусывает губу, не отводя взгляда — хищного, уверенного, завораживающего. У Чонгука пересыхает в горле — он сглатывает. — Тебе говорили, что ты слишком притягательный? — Сохи… — Да. Всё верно. Именно так меня зовут. И я даже позволила тебе звать меня по имени. — Потому что ты не любишь, чтобы я звал тебя нуна, когда мы наедине, чтобы ты не чувствовала себя старше. — Я только на год тебя старше. Думаю, это не трагедия. — Это потому что ты из Канады. В Корее другие правила. — Кому нужны эти правила, Чон? — с ленивой ухмылкой она отщёлкивает сигарету в сторону, не заботясь о чистоте, как и весь этот шумный, разноцветный Итэвон. Затем медленно поднимает руки и, мягко, с неожиданной нежностью, касается его боков, скользя ладонями под тонкой чёрной рубашкой. Движения уверенные, спокойные, как будто она точно знает, что делает. Они познакомились на встрече студентов, куда старшие пришли поприветствовать первокурсников. Сохи была среди них — заметная сразу, как вспышка. Другая. Своя вольная стихия. Бунтарка, с чёрными длинными волосами, тёмными тенями на глазах и точёной фигурой. Она говорила то, что думала, не заботясь о форме или чужом мнении. Её уважали. Или боялись. Впрочем, какая разница? Важно было другое: со временем она сблизилась с Чонгуком. Как-то незаметно, без драм. Просто оказалось, что они понимают друг друга. Сначала дружба. Потом что-то сложнее. Первый поцелуй случился полгода назад. Он тогда растерялся. Не знал, как правильно отреагировать, что сказать, куда себя деть. Он не хотел её обидеть. А она не собиралась сдаваться. И они просто… оставили всё как есть. Сохи говорит, что это дружба с маленькими привилегиями, а он просто соглашается. — Сохи. Пожалуйста… — выдыхает протяжно. Он никогда не заканчивает предложения. Но они вдвоём знают, что это значит. Что он не готов. Сохи мягко улыбается, её взгляд внимательный, почти изучающий. — Ты же знаешь, что нравишься мне. И, Чонгук, я вижу, что ты тоже ко мне неравнодушен. Просто что-то тебе мешает, — она делает паузу, подмигивает. — И знаешь, это даже интригует. Я люблю трудности. Она тянется вперёд и касается его губ коротким поцелуем — лёгким, как прикосновение мысли. И сразу отстраняется, наблюдая, как он тяжело дышит, моргая, будто возвращаясь из глубины себя. — Не бойся, этим я не испорчу нашу дружбу, как и десятью поцелуями до, — произносит она с лукавой полуулыбкой. Чонгук сам не понимает, почему позволяет ей целовать себя, когда она этого хочет. Инициатива всегда за ней. Он не отталкивает, не отвечает слишком активно, просто позволяет. Принимает её прикосновения как нечто естественное. С ней приятно целоваться. Её губы — мягкие, уверенные, знающие. И она права. Она ему и вправду нравится. Это были долгие размышления об ориентации. Сомневался, вспоминал школьные годы, когда никто не вызывал у него таких чувств, пока не встретил его… но Тэхён говорит, что это нормально — быть бисексуалом. Когда тебя может тянуть и к противоположному полу в его ситуации. Просто он ещё не решается открыться снова. Но это вопрос времени. — Так что, проводишь меня домой? — Сохи делает шаг назад, игриво поднимает брови и протягивает ему руку. Он улыбается шире, теплее, искренне и тянется к её руке, вцепляясь в ладонь. Может быть, это «время» действительно ближе, чем он думал. * — Чонгук спит ещё, да? — волосы на голове Чимина желают причесаться, как будто птенцы там гнездо строили. Тэхён в удивлении смотрит на друга. Тот из дома не выйдет, если не уложит волосы с половиной банки лака. Намджун, видимо, очень хорошо повлиял на Чимина, когда тот к нему переселился, если Пак пригнал в таком виде, не беспокоясь, что о нём подумают люди. А вид у него, мягко сказать, не очень, даже выглядит как-то слишком встревоженным. Чимин хватается за бок и тяжело дышит, будто бежал стометровку. — Ты чего припёрся так рано? — Тэхён почесывает живот и пропускает друга. Он только недавно проснулся — сам вернулся под утро домой. — Только не говори, что разозлил Намджуна, и он выгнал тебя. — Двенадцать часов дня! За это время можно уже горы свернуть! — шепчет с возмущением Чимин, хотя старается не кричать. — С ним у меня всё хорошо. Наверное. Дело не в этом! — возмущается тихо Чимин и продолжает нервно дышать. — Так в чём тогда? — Тэхён прищуривается, всё ещё не до конца включившийся в суть происходящего. — Чонгук?.. — Чимин кивает в сторону, выпрямляясь, будто собирается докладывать что-то важное. — Принимает душ, — Тэхён небрежно машет в сторону ванной, зевая, и направляется в гостиную. Он останавливается у дивана, оборачивается на друга, который плетётся за ним с подозрительно серьёзным лицом. — Дело важное, — понижает голос Чимин, но говорит всё же достаточно громко, чтобы быть услышанным в комнате. — Нам нужно поговорить… о Чонгуке и Сохи. — О-о, — протягивает Тэхён, выпячивая губы. Он явно ничего не понимает, но по выражению лица максимально готов слушать. — А что с ними? Разве что-то случилось? — Ну… — Чимин заминается, бросая тревожный взгляд на дверь в ванную. — Мы ведь молчали об этом. Но понимали, да? — он машет рукой, пытаясь нащупать нужные слова. — Тебе не кажется, что Сохи… ну, она… Чимин делает широкое круговое движение рукой, напряжённо таращится на Тэхёна, всем своим видом намекая: «давай же, включайся». Времени мало, и он хочет, чтобы тот понял без слов. Тэхён моргает глазами, но кажется понимает, в эту игру должны играть двое, поэтому он включается, даже если ещё не выпил зеленый чай. Чимин выглядит слишком напряженным. — Я понимаю! — Тэхён оживляется, словно наконец-то его отпустили с поводка. Пора уже было выговориться, сколько можно молчать, ходить вокруг да около, боясь сглазить или сказать лишнее. Особенно когда речь о Чонгуке, который всё принимает слишком близко к сердцу. — Ты хочешь сказать, что Чонгук снова выбирает… плохишей? — он приподнимает брови и широко распахивает глаза, как будто уточняет: «я правильно понял?». — Как… — тянет Чимин, прося глазами продолжать, показывая видом, что он двигается в правильном направлении. — Ю-н-г-и, — выдыхает Тэхён, проговаривая тихо имя по слогам. — Только в женской версии. Это звучит почти как откровение. Словно он, наконец, получил разрешение сказать то, что давно витало в воздухе. Чимин кивает, нахмурившись ещё сильнее. — Да. Ты думаешь это интуитивно или… — Или скучает по нему, — предполагает и продолжает Тэхён шёпотом. Боже. Эта игра ему очень нравится. Если бы только не тревога под кожей. — Да. Он молчит, но мы-то все видим! Думаешь, стоит с ним об этом поговорить? Провести параллели? Тэхён замирает. В голове всплывают те дни — разбитый Чонгук, тишина между словами, глаза, в которых будто навсегда отпечаталась боль. Он долго не мог оправиться после Юнги, как бы его ни поддерживали, ни отвлекали. Ничего не помогало. Обида, разочарование, глубокая, выматывающая грусть — всё это будто прописалось в нём навечно. И вот сейчас снова это имя на кончиках языков. Неделю назад, после выставки, Чонгук признался, что подумывает дать Сохи шанс. Начать заново. Позволить себе поверить в кого-то ещё. Тэхён тогда обнял его с облегчением. Был искренне рад. Потому что Чонгук для него — как семья. Как и Чимин. И он не хочет, чтобы кто-то из них снова провалился в ту же тьму. — Думаю, не нужно, — наконец говорит он серьёзно, качая головой. — Зачем тревожить прошлое?! — Хорошо, — соглашается Чимин, шумно выдыхая, будто скидывая с плеч камень. Затем, понижая голос до почти шепота, добавляет: — И то, что Юнги вернулся в Сеул… навсегда… — это тоже лучше умолчать? Тэхён замирает. А потом почти с грохотом оседает на диван. Лицо за секунду теряет краски, игра, что минуту назад казалась забавной, теперь выглядит как настоящая катастрофа. Теперь он понимает, в каком состоянии пришёл Чимин. И вот он уже вскакивает обратно, как будто что-то догоняет его изнутри — в ту же секунду, когда в ванной щёлкает замок, и дверь распахивается. Чонгук выходит в халате, растрёпанный, с мокрыми волосами, которые лениво вытирает полотенцем. Он поднимает взгляд и замирает, увидев их. Оба — как на подбор: огромные испуганные глаза, напряжённые позы, будто кто-то только что сообщил им о конце света. — О, Чимин. Привет, — говорит Чонгук с лёгкой улыбкой и закидывает полотенце себе на плечо. — Рад тебя видеть. Чимин, действительно, рад. Но ни один звук не может вырваться из его горла. Он только медленно тянется к руке Тэхёна, так, как в старых фильмах люди ищут опоры, когда слышат дурные вести. В глубине сознания всплывает странная мысль: когда-то вестникам плохих новостей отрубали головы. Конечно, ему это не грозит… но ощущение всё равно тревожное. — Ребята, у вас всё в порядке? — Чонгук прищуривается, его взгляд настороженный, внимательный. — Нет. То есть да, — ответ вырывается у них одновременно, и от этого становится только подозрительнее. — Да. — Ладно… — Чонгук тянет слово, но не давит. — Я договорился встретиться с Сохи. Так что… хорошо вам провести время. Лишь когда дверь за Чонгуком закрывается, только тогда они выдыхают. Оба. Словно держали воздух всё это время. Но облегчение ложное. Напряжение остаётся, стиснутое в челюстях и пальцах. На лице Тэхёна — озадаченность, в глазах — то самое беспомощное чувство, когда ты не знаешь, как правильно поступить. Он думает, что сейчас было бы неплохо напиться. Чонгук только-только начал двигаться вперёд. Только начал жить, по-настоящему, а не по инерции. Иногда люди не понимают, что первая любовь, особенно подростковая, бывает пугающе глубокой. Такой, что её последствия отзываются годами. А Чонгук… он ведь любил Юнги. По-настоящему. Всем своим чистым, трепетным сердцем. И, возможно, сейчас также искренне ненавидит. — Ты бы хотел знать о таком? — спрашивает вдруг Тэхён. Голос глухой, почти отсутствующий. Чимин моргает. Вопрос тяжёлый, как и ответ на него. * Чонгук договорился встретиться с Сохи у кафе Compose Coffee. План был простой: взять по напитку, пройтись вдоль реки Хан, а позже — кино. У неё дома. Нет, ему не страшно. Всё-таки ему двадцать три с половиной, а по корейскому возрасту — уже двадцать четыре. И он уже бывал у неё. Не раз. Квартира у Сохи небольшая, но тёплая и уютная, словно сотканная из нитей её характера. На стенах — старые постеры рок-групп, перемешанные с её собственными рисунками. На полках — не косметика, как можно было бы ожидать, а винилы. Она коллекционирует их с подросткового возраста и говорит об этом с блеском в глазах — будто это её личная история, зажатая между пластинок. Как обычно, они завалятся на её кровать, поставят очередной фильм, разложат вокруг себя вредную еду и пиво. Она обязательно заснёт где-то на середине. А он, как джентльмен, укроет её пледом, выключит ноутбук и тихо уйдёт. Потому что они — друзья. Потому что раньше он не был готов сделать шаг дальше. Наверное, до сегодня. Сегодня что-то изменилось. В нём самом. Он чувствует это в лёгком волнении внутри, в том, как уверенно идут его шаги. После заказа они садятся за столик, дожидаясь своего заказа, заинтересованно болтают, вспоминая дурацкую историю студенческого дня. Погода за окном, как благословение сегодняшнего дня, — не слишком жарко или холодно, как раз Ice Grain Latte и пара вкусных круассанов хорошо подойдут, чтобы насладиться вкусом и погодой. Сохи отлучается в уборную, а Чонгук не может скрыть дурацкую лёгкую улыбку. — А она красивая. Хрипловатый, до боли знакомый голос раздаётся за спиной, и в тот же миг — словно рушится всё: звук, воздух, земля под ногами. Чонгук замирает. Он не может поверить. Этот голос. Этот хриплый, всегда пронизывающий шипящий голос, словно бархат, проходящий по коже и ложащийся на неё. Улыбка сходит с лица, и Чонгук, забыв как дышать, поворачивает голову — резко, будто по команде. Глаза не моргают. Он будто замерзает. Нет… нет… не сон, не воображение, не мираж. Тот, кого ты больше никогда в жизни не должен был увидеть. Блядство. Настоящее. Мин, черт бы его побрал, Юнги. Он сидит за столиком всего в нескольких метрах, развалившись в кресле так, словно весь этот мир — его. На губах — знакомая ухмылка, уголок приподнят в ту самую сторону, что доводила до безумия. Кошачий разрез глаз, всё те же холодные, чуть прищуренные, равнодушные. Они будто смотрят сквозь, но Чонгук знает — за этим льдом всё. Всё слишком настоящее. Слишком близко. И в тот момент Чонгук чувствует, будто его переехал грузовик. Снова и снова. Ком в горле становится непроходимым, глаза мутнеют, как будто он под водой, захлёбывается, не может всплыть. Он тонет. В нём всё переворачивается. Память выстреливает фрагментами: руки, голос, губы, тишина, прощание. Его прокачанный Пикачу херачит молниями сильнее, чем когда-либо, разнося ток по всему телу. Ещё никогда за свою жизнь он не был так растерян. От чувства бессилия слёзы так и норовят сорваться с ресниц. Ему нужно просто немного воздуха. Глотнуть. Вдохнуть. Почувствовать. На деле это всего несколько быстротечных секунд, глаза в глаза, но для Чонгука — долгая, пропащая вечность. Гребаный флешбэк и беспорядок в голове. — Ещё увидимся, Чон Чонгук, — уверенный тон и проникающий взгляд. Юнги поднимается из-за столика, не отрывая глаз, будто насквозь читает Чонгука, как всегда. Но и читать не нужно: выражение его лица говорит само за себя. Ошарашенный, выбитый из реальности, он оглушён. Юнги улыбается, чуть приподнимая уголок губ, и подмигивает, словно прощается не всерьёз. Потом разворачивается и уходит. Как будто ничего не было. Как будто не ломал когда-то его изнутри. А Чонгук так и остаётся сидеть. Невозможно даже моргнуть, только провожать взглядом, как призрака. Как кошмар, что вдруг вышел из головы и стал реальным. Он не летит в уборную. Он идёт медленно, будто по колено в воде. Ноги ватные, будто тело не его. В голове звон. Он не чувствует, как открывает дверь, как включает воду. Только ощущает холод, стекающий по ладоням. Чертовски холодную воду. Он чувствует её в руках и плескает себе в лицо. Один раз. Второй. Ещё. Вдох через нос, тяжёлый, будто рваный. Выдох сквозь стиснутые зубы. Сердце барабанит, словно бьёт тревогу. Воздух режет горло. Дышать больно. Он опирается руками о раковину и медленно поднимает взгляд на зеркало. — Чёрт, — выдыхает Чонгук, откидывая голову назад и проводя ладонями по лицу. Он не может поверить, что это реально. Дышит глубоко, пытаясь взять себя в руки. Это ничего не значит. Просто всё разрушилось в одно мгновение, прошлое ворвалось, ударив под дых. Он справится, как и всегда. С ненавистью… С этим ощущением, что он не даст сломать себя снова. «Увидимся, Чон Чонгук» — как пощёчина. Как он мог? Как мог прийти, будто ничего не было, когда Чон ушёл разрушенный и сломленный? Он ненавидит его. Это единственное, что помогает держаться. Чонгук выходит из уборной. Сохи ждёт с двумя стаканчиками и пакетом круассанов. Он оглядывается, но Юнги нет. Это был мираж? Но на столе остаётся салфетка с рисунком ромашки. Трезвая реальность. Чёртов Юнги. Дорогая улица Итэвона плывёт перед глазами, мысли бегают в голове. Сохи говорит, но он не слышит. Нужно сделать паузу. — Извини, — он останавливается, не в силах больше прикидываться. — Что? — Мне… мне нужно уйти. Прости. Я позвоню. Прости ещё раз, — и без ответа он поворачивается и уходит. Не дожидаясь её ответа, просто оборачивается и уходит. Ему нужно побыть одному. Ему нужно привести мысли в порядок. Ему нужно… ему нужно… Он не знает, что ему нужно. Но стоит ему закрыть за собой дверь в своей комнате, слёзы просто срываются сами по себе, стекая по щекам. Он слаб, он так слаб в своих эмоциональных горках. Всё обрушивается на него, и он засыпает в уличной одежде, свернувшись на кровати. Просыпается Чонгук ночью от сильной боли в голове и с красными опухшими глазами. Таблетки находятся быстро, как и взглядом находит старую помятую пачку сигарет «Мальборо», спрятанную рядом с таблетками, в том же месте, где он держит лекарства. Он не понимает, зачем её хранит. Наверное, чтобы продолжать мучить себя, потому что другого объяснения у него нет. Это единственная вещь, которую он не выбросил. Каждый раз, убирая её обратно, он скрывает её от самого себя. Он присаживается на подоконник, открывая окно. На улице глубокая ночь, но лунный свет освещает у него в руках вытянутую одну сигарету, которую он крутит между пальцами, не прикуривая. Он помнит тот день. Они пошли в баню. Юнги, его кошачья улыбка, и та самая фраза: «Оставь себе». Тогда это казалось пустяком. Почему же теперь всё внутри сжимается от одной мысли о нём? Почему до сих пор? Он думал, что смирился. С болью. С тем, что ему врали и водили за нос. С тем, что его просто оставили, как собаку. Что больше никогда не увидит его. Думал — отпустил. Был готов жить дальше. А теперь… всё снова рушится. Он сжимает в другой руке помятую пачку сигарет, пахнущую Юнги, как насмешка. В порыве злости хочет выбросить её в окно — и уже поднимает руку, но что-то внутри тормозит. Срывается всхлип. Он опускает руку и резко захлопывает окно. Сердце болит, как в тот день. «Почему именно сейчас? Почему, когда я почти смог отпустить?» Три дня тянутся, как вечность. Он не отвечал на звонки, не выходил из комнаты, почти не ел и не ходил на пары — ничто его не трогало. У него эмоциональная перегрузка, но мир продолжал вращаться, а он… просто лежал. Не в силах даже подняться. Три лёгких стука в дверь. Чонгук знает, кто это, как и то, что с ним что-то происходит. Кровать прогнулась под весом Тэхёна. Тот молча опустил руку в его растрёпанные, жирные волосы и просто гладил, как будто пытался вытащить его обратно в реальность. — Что случилось? Ты почти не выходишь из комнаты, а если выходишь, то уходишь быстро и не разговариваешь. Мы с Чимином переживаем. — Я видел его, — шепотом вот так просто срывается с его губ. Не важно, поймёт ли Тэхён, кого он увидел, ему просто нужно было это произнести. С кем-то поделиться. И Тэхёну не нужно объяснение. Единственный человек, который может сделать это с Чонгуком — Юнги. Чонгук слишком уязвим, когда дело касается чувств. — Мы… мы хотели сказать, что он прилетел. Просто не знали как… — Вы знали? — удивляется Чонгук и с трудом приподнимается, глядя на него с непониманием. — Всего пару дней, — сожалеющий взгляд так и стоит в глазах Тэхёна. — Тогда, когда Чимин приходил. Мы не хотели… не знали, как ты отреагируешь… — Это уже не важно, — перебивает его Чонгук и шумно выдыхает, снова ложится головой на подушку, прикрывая глаза. — Сохи переживает. Мы ничего ей не сказали, но она продолжает звонить. Чонгук молчит. Всё верно. Хватит сожалеть. Хватит страдать. Хватит копаться в себе. Он ведь ни в чём не виноват, чтобы себя так мучить. Достаточно. Хватит топтаться по себе. Он же не виноват, что впустил в сердце того, кто ушёл. Все через это проходят. И как-то выживают. Он резко поднимается, будто прилив потока новых сил, резко и уверенно со сжатыми губами шагает к комоду, чтобы достать полотенце и пойти в душ, чем приводит немного в шоковое состояние друга. — Я пойду к ней. — Что? — Тэхён следует удивлённым взглядом за другом. — Я в порядке, Тэхён. Больше это не повторится, — он закрывает комод громче, чем хотелось бы, выдыхая сквозь стиснутые зубы, стоя спиной к другу. — Хватит. Это ничего не значило, — голос почти не дрожит. Он будто уговаривает сам себя. Или Тэхёна. Это уже не важно. — Просто меня выбило… но всё… Я пойду к Сохи. Так что не волнуйтесь. Всё в прошлом. Он больше не позволит своим эмоциям брать над ним верх, поэтому так решительно хочет уйти из комнаты, как: — Чонгук, — Тэхён окликает его у двери. Господи… почему этот сожалеющий тон! Он сильнее сжимает полотенце в руках, но делает вид, что не слышит. Только собирается уйти, как Тэхён говорит спокойно, но в точку: — Ты можешь соврать мне и другим. Но не себе. Он и не врёт. Это просто какая-то фатальная ошибка. Просто голова кругом. Не может он любить того, кого даже не знал. Он хотел знать. Но ему не дали узнать, Юнги всегда скрывал всё. Больше он не позволит себя переломать, как сухую ветку. Он сделает новый шаг. Тот, что нужно. Поэтому сейчас он находится в квартире Сохи, после небольшого разговора о том, что он немного приболел и ему жаль, что он не отвечал на звонки. Это маленькая ложь во благо. Он давно уже не врал. Разве что только самому себе. Но это ведь не считается? Он сам её целует. Впервые. Чтобы убедиться — он не сломлен. Он живой. Он всё ещё умеет чувствовать. Дышать. А она… улыбается в ответ. Тянется ближе. Её губы горячие, настойчивые. Им не нужны разговоры. Поцелуй становится глубже, и Чонгук поддаётся. Не из желания, из отчаянной попытки доказать себе, что он может идти дальше. Что всё действительно в прошлом. Все происходит быстро, но Чонгук не дает мыслям вмешаться, крепче зажмуривается... пока Сохи не подводит его к кровати. Легкий толчок — и он на матрасе. Она сверху, сбрасывает футболку, оставляя только черный прозрачный бюстгальтер. И он замирает. Впервые вживую. Женская грудь. Красивая. Аккуратная. Совершенных форм, с розовыми сосками, слегка просвечивающими сквозь ткань. Он вскидывает растерянный взгляд на ее удивленное лицо. — Что-то не так Чонгук? Ты же сам дал мне зеленый свет. Он робеет, ведёт себя будто ещё школьник. После Юнги — ни с кем. Тем более с такой, как Сохи. «Чёрт, почему сейчас?!» — Да… просто… я… — он подносит одну ладонь к лицу, потирая, давая себе ещё пару минут, чтобы собраться. — Извини. — Ты что? — Она наклоняется ближе, мягко отводит его руку, заставляя встретиться взглядом. — Разве не за этим пришёл? — Сохи… — Все в порядке. Я хочу тебя, — она улыбается и слегка поглаживает его плечи, показывая, что все хорошо. — Мы уже целовались. И тебе понравилось. А это просто секс. А после мы можем все обсудить, — она сокращает расстояние и ее губы касаются шеи, горячий шепот обжигает ухо: — Ты мне очень нравишся, Чонгук. «Просто секс — как зарядка, спорт, только немного интмнее», — так ему вторил Тэхён, что ему нужно расслабиться, дать телу то, что оно хочет, не задумываться, отдаться немного течению. — Я... Сохи не дает ему договорить. Палец прижимается к его губам, безмолвный приказ, а следом — поцелуй. Мягкий, но настойчивый. Её губы скользят к мочке уха, язык обжигает кожу, потом ниже, шея, ключицы, снова вверх, к его рту. На этот раз глубже, медленнее, с явным намерением растопить его сопротивление. Чонгук отвечает, но скорее по инерции. Глаза закрыты, сердце колотится — не от желания, а от паники. Её пальцы вцепляются в его футболку, тянут вверх. Он автоматически поднимает руки, позволяя снять. Ткань скользит по телу, прохладный воздух касается кожи, но тут же сменяется жаром чужого тела, когда она снова прижимается к нему, теперь уже полностью сверху, бедрами к его паху и делает пару провокационных движений своим тазом. У Чонгука перехватывает дыхание. — Расслабься, — шепчет она ему в ухо, губы обжигают кожу. — Я всё сделаю сама. Его пальцы судорожно впиваются в одеяло. Тело дрожит, кожа покрывается испариной. А потом, когда ощущает, что её рука ложиться на его вставший член поверх штанов и нежно скользит вверх, к его пуговицам чтобы расстегнуть, Чонгук вздрагивает, как от удара, и резко отстраняется с громким «ох!», вырывающимся из груди, и это её будто забавляет: его красные щеки и невинные глаза. Она улыбается и произносит так небрежно, но, окончательно попадая, добивая его. — Ты такой ромашка. У Чонгука будто в мозгу резко стреляет, только один единственный человек его так называл. Человек, о котором он хочет забыть. Лицо Чонгука мгновенно меняется. Он отстраняется, взгляд темнеет, губы сжаты. — Чонгук? — Сохи наклоняется, пытаясь поймать его глаза, но он отводит взгляд. — Я сказала что-то не то? «Знала бы она…» — Я не могу… — он не говорит «не хочу продолжать», чтобы не зацепить ее чувства. Он и сам не знает чего хочет. — Извини. — Почему? Это же просто секс. Для Чонгука никогда не было «просто секс». Была любовь. Было безумие кожи, дрожь в каждом прикосновении, пьянящее чувство, когда он касался его... Чонгук вытряхивает воспоминания из головы. — Подожди… ты что, девственник? — в её голосе нет раздражения или злости, насмешки, она просто пытается его понять. — Не совсем, — глухо отвечает он. Правда в том, что после него он никого не подпускал так близко. — Не понимаю. Тебе просто сделали минет? Господи… и почему им так легко об этом говорить. Он вздыхает грудью. И что он должен сказать?! — Так ты спал с кем-то или нет? — уточняет она, уже мягче. Видимо, ему придется быть честным. Она ведь этого заслуживает. Он доверяет ей. Она и вправду входит в список тех людей, которыми он дорожит. Чонгук решающе кивает, что да, спал, закусывая сильно губу. — Спал. Но не с… — он замолкает, опуская взгляд, как будто этим можно спрятать суть. Сохи нахмуривается. Секунда — и до неё доходит. Глаза округляются, и она резко выдыхает: — Щибаль. Скажи, что это шутка… Ты хочешь сказать, что спал с парнем? Да ты умеешь удивлять, Чон Чонгук, — он не отвечает. И не нужно, по его глазам всё понятно. — Подожди… Так ты гей? Но у тебя встал… — Я… ты мне нравишься. Правда, Сохи. — Значит, ты… би, — спокойно заключает она, и он неуверенно кивает. Наверное. Сохи замирает на мгновение, а потом улыбается, по-настоящему. С облегчением. Наклоняется ближе, заглядывая в его растерянные глаза. — Мне не важно, кто у тебя был. Мне важен ты. Сейчас, — она берёт его за руку. — Если я тебе нравлюсь, я не буду торопить. Если для тебя секс — это что-то большее… я подожду. Но облегчения в его глазах нет. Даже после её слов. Даже после того, как он решился на правду. — Почему мне кажется, что ты сейчас скажешь «но»? — Но… — Чёрт! — Сохи резко откидывается назад. — Почему всегда это грёбаное «но»?! Мы же просто… вместе. Без ярлыков. Без обязательств. Но теперь мне интересно… — она снова смотрит на него пристально. — Кто он? Кто смог зайти так глубоко в твоё сердце, как не могу я? — Я не хочу о нем говорить. — Это было давно? — она не отступает. Её ладонь мягко касается его щеки. Он чувствует — она не давит, она рядом. Просто хочет понять. Быть ближе. — Ты сам пришел! Значит, часть тебя этого хочет, — она показывает глазами на себя. Чонгук долго молчит. Потом выдыхает: — Ещё в школе. Я был влюблён в него. Очень сильно. Мы… встречались, — слова даются тяжело, как будто он срывает пластырь со свежей раны. — Он лгал. Разбил мне сердце. А потом… просто уехал. В Америку. И разбил Чонгука так, что, кажется, рана никогда не заживёт. — Мне нет причин волноваться? Или... — Сохи склоняет голову, вглядываясь в его глаза. Она чувствует: что-то его тянет назад. Чонгук не любит врать. Особенно себе. Он и не врал… до встречи с Юнги. Снова Юнги. Будто у него вообще ничего не было «без» Юнги. Стоит ли ей волноваться? Он ведь не думал о нём. Почти. Разве что… каждый день. Он просто ненавидел. Это был шторм. Ураган. Но ведь после шторма приходит затишье. Океан успокаивается. — Нет. Не стоит, — выдыхает он, качая головой. Легко. Почти машинально. «Ведь не стоит? Да?!» Он забыл. По крайней мере, очень хотелось. Он прошёл длинный путь ненависти. — Значит, его нет в Корее, — уточняет она. — И что тогда тебя держит? Чонгук застывает. В груди неприятный холод. — Он вернулся, — вырывается само. Он тут же трёт лоб, будто пытаясь стереть воспоминание. — Я видел его. Случайно. Мы не были вдвоём. Просто… столкнулись. И это выбило меня из колеи. Я думал, что уже никогда… — И? — она ждёт. И не понимает, в чём суть. — Что «и»? — Ты ещё думаешь о нём? Ты влюблён в него до сих пор? Чонгук молчит, вытаращив на неё глаза. У Сохи уверенный, чуть напряжённый взгляд. И не знает, что ответить. Думает? Он был так зол после встречи с ним. — Я ненавижу его, — шепчет он. Глаза опускаются, голова следом. Ведь это правда, он настолько обижен, что просто ненавидит. — Я надеюсь, ты отказал мне в сексе не из-за него, Чонгук, — голос Сохи звучит осторожно, но остро. — Ты ведь не думаешь, что он хранил тебе верность? Верность? Да он, наверное, перетрахал весь Кембридж. А теперь вернулся. Взбаламутил океан и снова исчез. Манипулирует. Как всегда. — Сохи… — Хорошо, я не буду о нем говорить, — она делает вдох. — Поговорим о нас, — слова её становятся мягче, но увереннее и решимее. — Я хочу тебя. Всего тебя, Чонгук. Ты настолько потрясающий, что волнуешь моё сердце. А я ведь давно уже ни по кому не сходила с ума. Ты просто… блядь, ты влюбляешь взглядом. Я увидела тебя — и сразу знала: ты — мой человек. И я хочу добраться до твоего сердца, даже если ты блуждаешь где-то далеко. Даже если ты весь в себе. Он медленно тянет руки к её талии, сжимает мягко, почти неуверенно. Она — хрупкая, женственная, совсем другая. — Я…Я правда хочу удержаться за тебя, Сохи, — произносит он наконец. — Вот и хорошо, — улыбается она. — Я перед тобой. Я рядом. И я не сделаю тебе больно, — Сохи приближается к его мягким губам, но он слегка отстраняется и, выдыхая, признается тихо: — Я боюсь, что я не смогу. — Из-за него, да? — Чонгук опускает глаза. — Посмотри на меня. Посмотри на меня, Чонгук. Чонгук поднимает взгляд, и смотрит. Не та. Не тот разрез кошачьих глаз, что пронизывает до дрожи. Не тот голос — не с хрипотцой, не убаюкивающий, как любимая песня. Не те волосы — не пахнут мятой, от которой так легко дышалось. Не те руки — не дарующие трепет прикосновением, не ласкающие, будто священное. Всё не то… Чёрт. Но Сохи… Она как весна. Как бутон, что только распустился. В ней жизнь. Свет. А Юнги… Юнги — тьма. Яд, что медленно растекается по венам, парализуя. Он не позволит этому яду взять над ним верх снова. Может, Сохи — его спасение? Он не посмеет причинить ей боль. Он не такой. — Я не боюсь боли, — серьезно говорит и притягивает его к себе, целуя. Тянется руками за спину и расстегивает лифчик, кладя его руки на свою грудь. — И тебя я не отпущу. И что-то мне подсказывает, что твоему дружку я нравлюсь. Её губы скользят вниз по его животу, горячие, влажные… Она отсасывает умело, нежно обхватывая его член, лаская языком и маленькими губами. Язык играет с чувствительной кожей, кончиком проводит по выступающим венам, заставляет его вздрогнуть. Его пальцы впиваются в простыню. Когда он уже на грани, она специально замедляется, проезжает губами по всему стволу, а потом засасывает головку, играючи касаясь самой чувствительной точки. — Ах… черт… — из горла вырывается стон, громкий, невольный. Сохи отстраняется, вытирает рот тыльной стороной ладони, ухмыляется. Потом наклоняется, целует его — влажно, смешано с его же вкусом. — Я могу что-то сделать для тебя? — спрашивает Чонгук тяжело дыша грудью, стоит ей отстранится от губ. — Не нужно. На первый раз прощаю, — она коротко целует его в губы. — Я приму душ. Надеюсь, когда я приду, ты не убежишь? — с надеждой спрашивает она, и Чонгук её ей дарит. — Я останусь. Кровать небольшая, но они помещаются вдвоем. Чонгук не ушёл, как обещал, оставаясь рядом, слушая тихие сопения Сохи на своей груди. Но ему не спится. Мысли о Юнги снова всплывают, и он пытается их отогнать. Ведь он не такой. Он не может играть с чувствами других. Сохи важна для него. Его телефон вибрирует. Он раздражённо дотягивается к нему так, чтобы не разбудить Сохи, и включает экран, прищуривая глаза от света. Смотрит на сообщения. Лучше бы не читал. «Я не вправе тебя просить о чём-то, но, пожалуйста, встреться со мной. Нам нужно поговорить». Мин Юнги. Чонгук раздражённо смотрит на экран. Всё, что нужно ему, — это стереть сообщения и приказать себе, чтобы он забыл. Им не о чём говорить. Чонгук не будет слушать его извинения или что он там хочет. Нет. Не сейчас, когда он… когда он пообещал себе двигаться вперёд. Не быть этому. Они закончили там, в его квартире. Он кладёт телефон рядом, на маленькую тумбочку, и глубоко выдыхает, заставляя себя забыть. Под утро он всё-таки засыпает и просыпается от того, что Сохи нависает над ним, целуя его грудь. Она улыбается глазами, приподнимается, поправляя волосы. — Привет. — Привет, — его голос немного охрипший с утра. — Я приготовила завтрак. Ничего особенного, но всё же, — встаёт, на ней черное бельё и белая майка без лифчика. Она тянется, разминая руки, и кокетливо наклоняет голову. — Нравится? — Ты очень красивая, — «чёрт». Матерится он в голове. Он понимает, что эти самые слова произнес Юнги в кафе, и слегка закусывает губу, чувствуя как внутри будто что-то кольнуло, пока Сохи снимает майку и пожимает плечами. — Присоединишься ко мне в душе? Она не ждет его ответа и, не оборачиваясь, медленно идет в ванную. Он сжимая губы, пытаясь понять, что делать. Его айфон оповещает о ещё одном сообщении. Он не хочет смотреть. Не сейчас. Чонгук выдыхает и сжимает губы. Потирает лицо ладонью, смотрит туда, где несколько секунд назад стояла Сохи и, все-таки решаясь, поднимается. Он идёт в ванную, снимая одежду. Сохи стоит под горячим душем, спиной к нему. Она не оборачивается, давая ему шанс. Чонгук подходит, обнимает её за талию, целуя плечо. Она поднимает голову, опираясь на его грудь, и улыбается. Горячая вода обрушивается на их тела, пар заполняет пространство. Чонгук закрывает глаза, но его дыхание становится тяжёлым. Ему будто нечем дышать, всего пару секунд, а у него будто сейчас случится приступ, он не чувствует расслабления, только непрошеные воспоминания врываются с ноги. Он вспоминает другие руки, которые когда-то касались его. Нежные руки проводили по плечам то вниз, то вверх, успокаивая давая привыкнуть. “— Просто доверься мне — Я доверяю тебе.” Он сжимает зубы. Нет. Не сейчас. Пожалуйста. Но все будто против него. Его дыхание с каждый секундой становится быстрее, следует Сохи обернуться к нему и провести своими ладонями то вверх, то вниз по мускулистым рукам. Её поцелуи по вздымающейся груди обжигают кожу. Он открывает глаза и будто задыхается, отраняясь от нее. — Чонгук… — она поднимает голову и непонимающе видит, как он еле дышит. — Извини… мне плохо. Он уходит в комнату, и тянется к своим джинсам, надевая их на мокрое тело, стараясь дышать нормально и прогнать небольшую тревожность, что теперь его частый друг, как за ним прибегает Сохи закутанная в халат. — Что случилось? Все впорядке? — Да, — он резко кивает. — Извини, что напугал. Я просто не ел в последнее время, и в голове закрутилось. Наверное, из-за этого, — ему так стыдно за своё враньё. Но он ничего не может с этим поделать. Боже… какой он жалкий... — Хорошо, — кивает она. — Покушай тогда, а я сейчас приду. Хорошо? Она уходит, а он остаётся стоять, ощущая вину. Чёрт, он не должен быть таким слабым. Сохи останавливается у двери ванной, оглядывается. — Чонгук. — Да? Он поднимает глаза, встречая её взгляд. Она подходит, аккуратно причесывая его волосы пальцами, и тихо говорит: — Прости меня. Я слишком тороплюсь, хотя знаю, что тебе важно сначала почувствовать эмоциональную связь. Ты совсем другой. Ты не такой, как все. Тебе не нужно только тело. Ты хочешь сердце. Её ладонь прикладывается к его груди, и Чонгук содрогается. Он смотрит на её руку, понимая, что она видит больше, чем он готов признать. Он только и может думать, почему он такой дурак. Стараясь произнести очередное «извини», он останавливается, как только она прикладывает палец к его губам, прося ничего не говорить. Разве здесь нужны слова?! Сохи поднимается на пальчики ног, слегка целует его в губы и уходит. И он только сейчас шумно выдыхает и откидывает голову назад, собирая влажные волосы. «Чёрт бы тебя побрал, Мин Юнги!» — думает он. Он надевает оставшуюся одежду, а затем смотрит на айфон. Решившись, он берёт его в руки, включает экран. Непонятно, какую эмоцию он сейчас испытал — то ли облегчение, то ли разочарование: это всего лишь Тэхён написал. «У тебя же всё хорошо? Ты не ночевал дома». Чонгук быстро отписывается, что всё в порядке, и возвращается в порядок. Он чистит зубы, сушит волосы, когда Сохи снова входит в комнату. Она улыбается, и он чувствует, как напряжение немного отпускает. Они садятся завтракать, и он искренне улыбается её энергии. Взгляд Сохи заставляет его забыть о Юнги хотя бы на мгновение. Она целует его на прощание, и он обнимает её, надеясь, что наконец-то сможет двигаться вперёд. Он заходит в их с Тэхёном съёмную квартиру на обеде, будто сбрасывая с себя тяжёлый груз начавшегося дня. Обувается в домашние тапочки и проходит внутрь, никак не ожидая увидеть рассредоточившихся с румянцем на щеках, немного выпивших друзей на полу с банками пива и соджу. Как и еды. Они явно хорошо проводят время. — О, кто тут у нас? Как ночка? — играет бровями подрумянившийся Чимин, явно зная всё от Тэхёна. Чонгук улыбается и подходит к ним, беря поданное пиво Чимином, и садится рядом. Пиво сейчас явно ему не помешает, как и здравый разум. — Ты ведь был с ней? — игриво толкает Чимин в плечо друга. — Да, — подтверждает ещё кивком Чонгук, делая глоток пива. Но радости на его лице так и не видно, отчего Тэхён начинает прищуривать глаза, будто хочет считать его мысли. Ведь после хорошей ночи не приходят домой с таким грустным видом. — Что-то не так? — поднимает брови Тэхён. Чонгук пытается улыбаться, но его глаза выдают его состояние. Это не так просто скрыть. — Айгу, — начинает злиться Чимин, — всё с тебя надо вытягивать! Мы же не просим подробностей, просто скажи хоть что-то. — Вы ненормальные, — Чонгук закатывает глаза. — Вы знаете об этом? — Да брось! Нам же интересно! — защищается Тэхён. — Иначе сейчас я буду говорить, как сплю с Хосоком. — Нет! — выкрикивает Чонгук, смеясь. Он явно не хочет подробности сексуальной жизни своего брата с его другом. — Мы… мы просто вместе. Но… не было ничего. Не занимались сексом. Я… струсил, что ли. Это сложно, — он срывает взгляд в пол, как будто виноват. — Я ненормальный тоже, да? — Прости, — произносит Чимин, поджимая губы. — С тобой всё впорядке, — прижимает его Тэхён к себе, целуя в лоб, как мама-наседка, проявляющая любовь и поддержку, — ты просто очень чувствителен к таким вещам. Все хорошо, Чонгук. Люди все разные. Тебе просто нужно почувствовать себя комфортно с человеком. Чонгук кивает, глубоко вздыхает и снова делает глоток пива. Легче, но ненамного. Он смеётся, болтает с друзьями, но мысли всё равно возвращаются к тому, что не отпустило его. Он продолжает пить, чтобы заглушить все тревоги. Уже четвёртое пиво. Но взгляд всё равно падает на айфон, который лежит рядом. Тёмный экран. Он понимает, что не будет отвечать. Невозможно ответить, когда ты уже удалил сообщения. Сегодня он хотя бы чувствует, что сделал правильный шаг, не показав свою слабость. * Прошли две долгие недели. Каждый звук уведомления заставлял Чонгука вздрагивать, ловить телефон дрожащими пальцами. Напрасно. Ни одного сообщения. Ни звонка. Ни попытки. Похоже, Мин Юнги понял — Чонгук больше не хочет его видеть. Хотя… А с чего он вообще взял, что Юнги хочет? И всё же, эта тишина злила. Раздражала до скрежета в зубах. Почему тревога только нарастает? Почему внутри всё ноет, как будто что-то забыли вынуть из груди? Чонгук стряхивает мысли, упрямо надевает перчатки и колотит грушу, вкладывая остатки сил в удары. Тело устаёт, разум — нет. Бокс — его спасение, но сегодня он почти не помогает. После короткого душа он выходит в прохладный вечер — волосы ещё влажные, дыхание тяжёлое. Уже достаточно поздно, время переваливает за одиннадцать, он слишком устал и нет настроения сегодня, чтобы идти куда-то веселиться. Слегка накрапывает мелкий дождик с темных туч, на улице не холодно, погода в мае теплая, свежая. Чонгук не торопится, идет медленно, наслаждаясь одиночеством, слушает нежную и романтическую балладу, которая звучит в наушниках, что совсем не вяжется с его внешностью: темные отросшие волосы, собранные в хвост, черная спортивная одежда. Да, под татуировками и пирсингами все-таки скрывается романтичная и чувствительная натура. Он идет знакомой узкой дорожкой между домами, где редко можно встретить прохожих, и интровертная душа Чонгука рада, что по вечерам здесь тихо и безлюдно. Остановившись всего в десяти метрах от деревянных дверей в их двор и пряча навушники в карманы спортивки, достает из заднего кармана черного рюкзака пачку сигарет, курить, по правде, не очень хочется, он редко курит, но все же, возможно, он хочет подольше постоять на улице и насладиться свежим и любимым землистым запахом после дождя, что напоминает разнотравья и гущу леса, или просто не горит желанием подниматься в свою комнату, где голову заполняют мысли. Первая затяжка как пауза между мыслями. Стоит снова поднести к губам сигарету и повернуть слегка голову вправо, он замирает. Сигарета выпадает из пальцев и тихо шлепается на асфальт, как и рюкзак, соскользнувший с плеча, и он даже не делает попытки схватить его. Чонгук смотрит вперёд. Не верит. Или не хочет верить. Снова. Юнги, как всегда, весь в чёрном, как по душу Чонгука. И эти волосы, чуть длиннее, растрёпанные, тёмные, словно ночь. И кожа светлая, почти светящаяся на фоне. Как луна на фоне неба. — Не знал, что ты начал курить. Юнги подходит ближе и становится напротив, всего в паре шагов от него. В голосе всё тот же спокойный тон, и смотрит кошачьим внимательным взглядом, анализируя, как всегда. Чего не скажешь о Чонгуке. Он не может дышать. Лоб напряжён, губы сжаты. Мир будто сузился до этих нескольких шагов между ними. Чонгук не шевелится, моргает глазами. Юнги делает один уверенный шаг вперёд, а внутри у Чонгука будто взрывается фейерверк. Боль, тоска, злость — всё поднимается разом, и грудная клетка становится слишком тесной, чтобы это сдержать. — Какого, — первый слог слетает с губ неуверенно, он заминается и возмущённо выдыхает, — чёрта ты здесь делаешь! — Пожалуйста, просто послушай. Всего пару минут. Дай мне шанс извиниться. Чонгук не должен слышать, слушать. У него новая жизнь. У него тошнота просится вырваться на волю. Внутри начинает бушевать океан, он поддаётся боли, окунаясь в неё с головой. Чонгук запутался, а сердце заходится бешеным стуком. — Я не нуждаюсь в твоих извинениях. Уходи, — Чонгук резко выплёвывает слова, поднимает из земли рюкзак и закидывает на плечо. Он обходит Юнги, но тот затрагивает его руку, и в Чонгука будто ток пробежал. Пикачу стреляет молниями, и он резко одёргивает свою ладонь, тяжело дыша и смотря в глаза старшего, где раньше видел целую Галактику. Он начинает трястись от злости, которая застилает его разум, смешавшись с отчаянием. Он так зол. На разрушение, что стоит перед ним. Чонгук с силой толкает его в грудь, и Юнги от удара отшатывается назад, сцепив зубы, но не от злости или боли от толчка Чонгука, а от того, что младшему так больно — стоит посмотреть в его блестящие глаза. — Это ты, блять, послушай меня! Не приближайся ко мне. Ясно?! — Мне жаль, Чонгук, — мягко отзывается Юнги, выпрямляясь и приближаясь снова. — Я хочу всё исправить! — Исправить? — истеричный, неконтролируемый смех вырывается из его рта, а желчь так и поступает к горлу. — Я, блять… пока ты жил… Я, блять, умирал! Ты хоть представляешь, как мне было больно?! — он повышает голос, не контролируя свою мимику, лицо сильно напряжено. — Но что ты знаешь… Ты просто сраный эгоист и подонок. И ты не можешь ничего исправить. Уже слишком поздно, — кричит Чонгук. — Я не верю тебе. Не верю ни одному твоему слову. Он снова толкает Юнги в грудь, но тот не делает никаких попыток остановить младшего, принимая удар. — Я так просто не уйду. Злись, обижайся, но, пожалуйста, давай поговорим как взрослые люди! — Ты не смеешь такое говорить мне, нет… Не имеешь права врываться в мою жизнь, в мою голову снова, после всего! Я ненавижу тебя! — Я заслужил всё это, Чонгук, — отвечает ему Юнги, — и если бы мог, пережил б твою боль вместо тебя. Но прошлое не вернуть! — он говорит спокойно, почти шепчет. — Но я здесь, потому что не могу больше жить без тебя. — Что… — Чонгук будто отшатывается, не веря в происходящее, он даже не понимает, что происходит, что говорит ему Юнги, глаза заслоняет пелена, и он только сейчас понимает, что мелкие капли дождя смешиваются с его солеными слезами. Не выдержал. И злость, накопленная за столько времени, вырывается наружу. — Ты лжешь… ты не можешь… Чонгук сбрасывает рюкзак и сжимает с силой кулак и бьет Юнги в челюсть, старший, явно не ожидая сильного удара, отшатывается назад, почти что падая на землю, шипит от боли, пытаясь дотронуться до щеки, и не успевает прийти в себя, как Чонгук, громко рыча, бьет еще и еще. Юнги не сопротивляется. Его поза воплощение покорности, мышцы расслаблены, руки висят, будто кости утратили свою твердость. Он готовый принять любой удар. И Чонгук обрушивает на него всю свою ярость. Только вот ощущается, что ударами Чонгука, кажется, можно выбить всё дерьмо. Первый удар, рассекший губу, был резким и звонким. Юнги почувствовал не столько боль, сколько тепло и соленый привкус железа, хлынувший на язык. Алая струйка тут же пролилась на подбородок, оставив яркий след на бледной коже. Он знает, что завтра его лицо и тело украсит мозаика синяков — синих, фиолетовых, желтых. Но это неважно. Если Чонгуку нужно выпустить пар, пусть выпускает. Юнги выдержит. Он всегда выдерживал. Только голос его предательски дрожит, выдав внутреннюю муку: — Бей. Если это заглушит ту боль, что я тебе причинил, бей сколько угодно. Но знай… — Юнги кашляет и выплёвывает кровь, что накопилась во рту, в сторону, — …я не уйду. Не потому, что мне не больно. А потому, что ты — важнее. Эти слова стали последней каплей. Злость, черная и слепая, окончательно затмила разум Чонгука. С низким криком, больше похожим на рычание загнанного зверя, он всадил кулак Юнги под дых. Это был уже не просто удар. Это было вторжение. Воздух с хрипом вырвался из легких, тело старшего согнулось в немом крике, судорожно пытаясь вдохнуть то, чего не было. Острая, спазмирующая боль пронзила его насквозь, от солнечного сплетения до кончиков пальцев. Мир поплыл перед глазами, но Юнги, согнувшись вдвое, упершись руками в колени, зачем-то засмеялся. Смех был хриплым, горловым, похожим на кошачье мурлыканье сквозь булыжник в горле. — Бей... — просипел он, выплевывая на землю очередную порцию алой слюны. — Ты думаешь, я не знаю, как тебе было? Я знаю! — его голос ломается. — Но теперь я здесь. И если ты хочешь выбить из меня всю душу, делай это. Но я не исчезну. Не повторю той ошибки. Слова Юнги действуют на него как красный цвет на быка, он еще раз замахивается и ударяет в солнечное сплетение со всей силой, и будто отчаянно, замахивается ногой, хочет сделать еще больнее, как слышит сзади свое имя. — Чонгук, нет! — громкий крик Тэхёна сзади взрывается в его сознании, как ледяной душ. Чонгук, испугавшись того, что он делает, отходит назад, тяжело, с тревожностью дыша. Он судорожно проводит руками по лицу, с силой оттягивает влажные от пота волосы назад, пытаясь вернуть себе контроль. Взгляд дикий и потерянный, падает на Юнги. Тот перевернулся на спину, его тело содрогается от каждого хриплого, прерывистого вдоха. Из уголка рта тонкой нитью стекает на землю алая кровь, а руки судорожно впиваются в живот, словно пытаясь удержать его от распада. Тэхён подбегает быстро и резко хватает Чонгука за запястье, почти болезненно, привлекая к себе его внимание: — Иди домой, Чонгук. Сейчас же. Но слова доходили будто из-за толстого стекла. Он видит как движутся губы Тэхёна, но слышал только оглушительный гул в собственной голове. Давление в груди нарастало, паника, липкая и парализующая, сжинала горло. Он уже не мог дышать, только ловил ртом пустой, не дающий жизни воздух. И Тэхён, принимая меры, слегка бьёт его по щеке, и это помогает, взгляд Чонгука, наконец, сфокусировался на лице Тэхёна. В его глазах читался невысказанный вопрос, смешанный с животным страхом и проступающим осознанием содеянного. — Уходи в дом. Быстро! Пока соседи не вызвали полицию! Я разберусь. Тэхён, подбирая рюкзак, подталкивает его ко входу. Чонгук еле плетется на ногах, отрешенный от этого мира, стараясь слушать голос друга, что говорит дышать ровно и выпить успокоительное в доме. И когда Тэ закрывает за Чонгуком деревянные двери, он подбегает к Юнги, что еле поднимается на ноги. — А у него поставленные удары, — выговаривает хрипотцой и болью в голосе, Тэхён помогает ему опереться о стену. Он запрокидывает лицо кверху, прикрывает глаза, слизывает кровь, после выплёвывает на землю, чувствуя, как каждый участок тела болит. — Хорошо он тебя, — Тэхён протягивает пачку сухих салфеток из сумки, и Юнги любезно принимает его помощь. — Заслужил. — Ты ведь не пойдёшь в полицию? — на всякий случай уточняет Тэхён, переживая за друга. Ведь в Корее, только на кого-то плохо дыхни, уже любят копов вызывать, а здесь хорошенько так отмудохали, как самого настоящего мудака. И да, Тэхён с ним согласен. Он заслужил. Юнги прыскает в ответ, прикладывая салфетку к губам, шипя от раны, нихрена она не поможет, завтра будет точно разукрашенное лицо, а после переводит многозначительный взгляд напротив, на Тэхёна. И Тэхён понимает: не пойдёт. Он здесь за другим. — Чонгук — особенный парень, — прочищает горло Тэхён и отводит взгляд. — Он настрадался из-за тебя. Так что, если ты просто хочешь снова… — Тэхён, — это звучит похоже на «не лезь не в своё дело», думает Тэ, но после удивляется услышанному. — В этот раз всё будет по-другому. Юнги отталкивается от стены. Тело предательски подкашивается. Тэхён протягивает руку, но тот резко отмахивается, едва не теряя равновесие. Голова кружится, в висках стучит, а каждый вдох отдаётся острой болью в рёбрах. Кажется, Чонгук таки что-то ему сломал. Пальцы дрожат, когда он касается разбитой губы, а щека пульсирует. Неделю он точно будет отходить от ударов младшего.Он выпрямляется через силу, стиснув зубы. Боль — ничто по сравнению с тем, что он видел в глазах Чонгука. * Дверь захлопывается за Тэхёном, когда он врывается в дом. Воздух внутри тяжёлый, пропитанный солью слёз и тишиной. Чонгук сидит на полу, прислонившись к дивану, его тело мерно покачивается в такт сбившемуся ритму сердца — туда-сюда, туда-сюда. Дыхание уже ровное, но прерывистое, будто он до сих пор боится сделать лишний вдох. Глаза опухшие, красные, словно выжженные. На журнальном столике — раскрытая пачка таблеток, одна выпавшая капсула закатилась под стол. Но самое страшное — его руки. На сбитых костяшках запекалась алая короста чужая кровь, смешанная с его собственной. Он смотрел на нее, словно на неоспоримое вещественное доказательство своего падения. Доказательство того, что боль до сих пор живет в нем. И в этой тишине до него наконец дошло: это не была ненависть. Сквозь онемение пробивался корень всего — всепоглощающий, парализующий страх. Страх перед доверием, которое снова обернётся болью. Тэхён молча хватает с кухни аптечку, спонжи и бутылёк с перекисью. Опускается на пол рядом; колени касаются пола с тихим стуком. — Ты как? — ласково спрашивает, пытаясь уловить хоть малейший взгляд Чонгука, что он присутствует здесь. Чонгук не отвечает. Только шмыгает носом, губы подрагивают. Брови сведены так сильно, что кажется, вот-вот треснет лоб. Тэхён и не ждёт ответа, раскрывает объятия, и Чон сразу льнет к нему, «рушится». Голова — тяжёлым грузом — падает на плечо друга, пальцы впиваются в ткань его футболки, будто пытаясь ухватиться за последнюю нить реальности. А потом — рыдания. Громкие, надрывные, спуская тормоза. Они так сидят долго, пока наконец рыдания не стихают, оставляя после себя лишь тихие всхлипы и мокрое пятно на плече Тэхёна. * Каждый удар по Юнги отзывался в его собственной груди глухим эхом. Кулаки сжимались, костяшки белели от напряжения — он хотел, чтобы тот почувствовал ту же боль, что разрывала его изнутри все эти годы. Но с каждым ударом ненависть росла только к себе, заполняя все мысли, пока не осталось ничего, кроме этого всепоглощающего чувства. Это был не он. Не тот Чонгук, который умел улыбаться, который строил новую жизнь по кирпичику. Перед зеркалом стоял незнакомец с перекошенным от ярости лицом, с глазами, полными такой злобы, что смотреть было страшно. Он чуть не потерял себя. Почему? Почему достаточно было одного появления Юнги, чтобы все его старания обратились в прах? Он так тщательно залечивал раны, замораживал воспоминания, хоронил чувства под слоем равнодушия. И самое страшное — Юнги знал. Знал его слишком хорошо. Не писал сотни сообщений, не умолял о прощении. Всего один шаг, одно появление — и Чонгук сам показал, как всё ещё болен. Как всё ещё не может контролировать себя, когда речь идёт о нём. Юнги нужно отдать должное. Потому что стало легче. И это пугало больше всего. Потому что, чтобы защитить себя, он хватался за ненависть, которая теперь испарилась. * Время будто специально замедлило ход: каждый день тянулся мучительно долго, но теперь, оглядываясь назад, Чонгук понимал: две недели прошли слишком быстро. Он не вспоминал тот вечер. Не обсуждал его даже с Тэхёном, который тактично молчал, лишь иногда бросая на него оценивающие взгляды, словно проверял — не развалится ли он снова. Но Чонгук не развалился. Вместо этого — зарылся в работу. Диплом, который нужно было сдать через месяц, стал идеальным оправданием. Страницы текста, бессонные ночи за ноутбуком, бесконечные правки. Он должен был закончить университет. Начать новую жизнь. Горячая душевая вода обжигает кожу, но он даже не морщится. Просто закрывает глаза, подставляя лицо под напор струй, словно пытаясь смыть остатки тяжёлых мыслей. Сохи. Они не виделись неделю — она улетала в Канаду к родителям. И, возможно, это было к лучшему. За эти дни он успел прийти в себя. Собраться. Притвориться, что всё в порядке. Чонгук вытирается, натягивает чёрную водолазку, поправляет волосы перед зеркалом. Отражение кажется чужим — слишком спокойным, слишком… нормальным. Где-то там, под кожей, ещё тлеют угли. Но сегодня он не даст им разгореться. Сегодня — только Сохи. Только новое. Остальное… Остальное не имеет значения. Вечер выдался идеальным — таким, каким должно быть настоящее романтическое свидание. По дороге Чонгук остановился у цветочного киоска и выбрал пышный букет белых лилий и нежно-розовых пионов — точно такие Сохи обожала. Когда он вручил ей цветы, её глаза засияли той самой теплотой, ради которой он и затеял этот вечер. Они посмотрели новый фильм в кинотеатре — какую-то лёгкую романтическую комедию, под которую Сохи тихо смеялась, а Чонгук украдкой наблюдал за её профилем в полумраке зала. Потом было уютное кафе с мягким светом и ароматным кофе, где он внимательно слушал её рассказы о поездке, ловя каждое слово, каждый оттенок интонации. Но что-то было не так. Сохи, обычно такая живая и непосредственная, сегодня вела себя необычно сдержанно. Её улыбка казалась чуть более хрупкой, смех — менее звонким. Она не шутила, как обычно, не подкалывала его, а просто шла рядом, изредка сжимая его руку в ответ на его прикосновения. Они шли вдоль Хангана, где ночное небо отражалось в тёмной воде тысячами огней. Прохладный ветерок играл с её волосами, а Чонгук не мог отвести глаз от её профиля, освещённого мерцающими огнями города. Она — его спасение? — А у тебя есть что мне рассказать? — когда Сохи задала свой вопрос, Чонгук почувствовал, как его пальцы непроизвольно сжались. — Ничего особенного, — пожимает он плечами. — Рисовал. Скучал по тебе. Она высвободила свою руку из его ладони, и это легкое движение почему-то напомнило ему падающий лист — медленный, неизбежный. Подойдя к парапету, Сохи обняла себя за плечи, ее силуэт казался хрупким на фоне сверкающего города. — Он приходил ко мне. — Что? — вырвалось у него, хотя он прекрасно расслышал. — Ты о ком? Слова повисли в воздухе, как лезвие. Чонгук почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Мин Юнги приходил ко мне неделю назад. Не удивительно, как ты в него влюбился по самые уши. Он умен и до черта самоуверенный, — у неё вырывается мелкий смешок. — А ещё привлекательный, зараза. Кажется воздух покинул лёгкие Чонгука. Как же хорошо, что она стоит спиной к нему и не видит его лицо заливает мертвенная бледность, и встревоженный взгляд. Юнги. К Сохи. Почему это казалось таким... предательством? Девушка оборачивается, и её улыбка оказывается печальной, почти жалеющей. Она наблюдает, как Чонгук медленно поднимает на неё взгляд — по-детски потерянный, с тенью надвигающейся бури. Она видит, как кровь отливает от его лица, оставляя кожу матово-бледной. Видит, как его пальцы бессознательно сжимаются в кулаки, а затем разжимаются, будто он пытается поймать ускользающую нить реальности. — Я была удивлена. Думала, услышу оправдания или угрозы. А он... он просто спросил, может ли он поговорить с тобой. И всё. — Что? — голос Чонгука звучит удивленно, глухо, будто доносится из-под воды. «Юнги просил разрешения поговорить?» — Мысли сталкиваются в висках с оглушительным грохотом. Он спрашивал разрешения. Почему эта простая мысль обжигает изнутри внезапным, предательским теплом? Чонгук отводит взгляд в сторону, с силой выдыхая сжатый в груди воздух. Ему до боли не нравится эта ситуация. Не нравится, как Сохи смотрит на него — будто всё уже кончено, а её глаза остекленели от тихого отчаяния. Именно это он видел сегодня — её молчаливую грусть и боль. — Тогда почему ты разрешила? — Я спросила тебя тогда: «Любишь ли ты его?» А ты ответил: «Ненавижу».— Она не моргает, её взгляд прямой и безжалостный в своей правде. — Но ты ни разу не сказал, что не любишь, Чонгук. Я так хотела поверить, что ты наконец-то выбрал меня. Но ты не был счастлив. Ты смотрел на меня — и надеялся увидеть его. Я обманывала себя… как ты — себя. — Она сглатывает комок в горле, но голос её не дрогнет. — В кафе… ты смотрел на него так, как никогда не смотрел на меня. Тогда я ещё не поняла, что это был за взгляд. Но теперь знаю. — Сохи… — Ты любишь меня? Тишина между ними затягивается, густая и тяжёлая, наполненная лишь отдалённым гулом города и ясным, болезненным стуком двух сердец. Он не может солгать. Не может выжать из себя слова, которых нет. Он — чёртов эгоист. Подонок, который пытался прикрыть её любовью свою рану, не думая, чем это обернётся для неё. Чонгук смотрит на неё и опускает глаза, сжимая веки, ненавидя себя всей душой. Она не ждёт ответа, потому что знает, что его не получит. Сохи уже всё знала, идя сегодня с ним на встречу. Она уже всё решила за них обоих. Ему жаль. Ему так жаль. Он не хочет с ней прощаться. Она для него — дорогой человек, поэтому он не может — А его? Почему теперь наступает совсем другая тишина? Короткий, простой вопрос обрушивается на него со всей силой приговора. Чонгук зажмуривается, чувствуя, как с грохотом рушатся все стены, что он так тщательно возводил годами. — Прости меня, — вырывается у него шёпотом, и в этих двух словах — больше правды, чем во всём, что он говорил ей за последнее время. Их объятие было крепким, горьким, прощальным. Когда её губы коснулись его — легко, как дуновение ветра — он почувствовал слезы. Не свои. — Мне так жаль. — Я пыталась, Чонгук. Мы пытались… Я желаю тебе всего лучшего, — она стряхивает слёзы и отстраняется. — Давай друг друга отпустим. Так мне не будет слишком больно. — Сохи, — Чонгук не хочет с ней прощаться. Да, он её не любил, но он не хочет, чтобы она уходила из его жизни. — Не делай этого. Мы можем дружить… Она, поднимаясь на пальчики ног, снова целует его легко в губы, едва касаясь, оставляя солёный привкус на губах, и уходит, не поворачиваясь, как вырвав страницу из книги. Чонгук лежит в темноте, уставившись в потолок. Он не чувствует разбитого сердца, только тяжесть, как будто кто-то положил камень ему на грудь и велел дышать сквозь него. Сохи ушла. Не из-за ссоры. Не из-за неверности. А потому что он не смог дать ей того, чего она заслуживала. Потому что даже когда он держал её за руку, его мысли были где-то далеко. * Но он продолжает жить. Юнги исчез так же внезапно, как и появился — ни звонков, ни сообщений. Это должно было радовать. Но почему-то раздражало. «Все к лучшему», — твердил он себе, принимая очередную рюмку соджу из рук Чимина в той памятной ночи после расставания. Друзья окружили его плотным кольцом — шумные, заботливые, нарочито весёлые. Они напились до состояния, когда пол качался как палуба корабля, а утро встретило адской головной болью и обрывками воспоминаний. Дипломная работа, в которую он так тщательно прятался от мыслей о Юнги, неожиданно принесла высший балл. На защите профессоры кивали с одобрением, а одногруппники смотрели с завистью. Июльский зной обрушился на город, когда они отмечали выпуск в любимом пабе. Пиво смешивалось с соджу, смех звенел под потолком, а Чонгук вдруг осознал: эта глава закрыта. Навсегда. Маленькая студия на окраине Сеула стала его убежищем. Голые стены, коробки с вещами и огромное окно, в которое лился солнечный свет — чистый лист, на котором он мог рисовать новую жизнь. Родители, к его удивлению, не стали протестовать против его планов. «Ты всегда был ответственным», — сказал отец, поправляя очки. «Просто будь счастлив», — добавила мать, и в её глазах он увидел то, чего раньше не замечал — понимание. Возможно, они всегда знали, что их послушный сын просто ждал своего часа. «Ночь проходит, и наступает утро. Как на месте цветков созревают фрукты. Все должны испытать боль. Прими этот мир и сделай вдох». Наверное, это и делает Чонгук, когда слышит строчку из теперь любимой песни, что была добавлена в плейлист и сейчас звучит из небольшой колонки на кухне. Там он, опираясь о кухонный островок, ждет, когда приготовится рамен. Он наблюдает, как Тэхён, намарафеченный, красиво одетый, с уложенными волосами, переключает канал за каналом на пульте, убивая время. Он дергает ногой, всё время поглядывая на наручные часы — ждет Хосока, который должен заехать за ним, и они поедут на свидание, оставив ему Субина. Чонгук смягчает взгляд и медленно выдыхает. Наверное, настало время стать другом, которого Тэхён заслуживает. — Почему ты здесь? —Я здесь живу? — зачем-то спрашивает Тэхён, поднимая бровь, ожидая реакцию друга. Угадал ли он с ответом? Чонгук улыбается, оборачивается к плитке, выключая рамен, а потом подходит к Тэхёну, который не сводит с него взгляда, прищуривая глаза, пытаясь угадать, в какую игру они играют. — Я знаю, что я, наверное, не самый лучший друг, но я знаю, что большая половина твоих вещей у Хосока, и он предложил тебе жить вместе. Но ты почему-то тыняешься здесь. Что ты здесь делаешь? Ты ведь так долго ждал Хосока. — Чонгук… — Тэхён бросает пульт на диван и поднимается на ноги, показывая всей своей мимикой, как слова Чонгука близко приняты к сердцу. — Я уже не ребенок. Я очень благодарен тебе, что ты всё время был со мной. Но я должен справиться сам. Не нужно меня жалеть и носиться, как курица-наседка, Тэхён. И Чимину перескажи, что не нужно брать смены на себя. Я хочу, чтобы ты был счастлив, Тэхён. Пожалуйста. Слеза скатилась по щеке Тэхёна быстрее, чем он успел её смахнуть. В следующий момент он уже вцепился в Чонгука крепкими объятиями. Чонгук прижал друга крепче, чувствуя, как дрожит его спина. Он вдруг осознал: они с Чимином не просто опекали его. Они боялись. Боялись, что если отпустят хоть на секунду, он снова исчезнет в той тьме, из которой они с таким трудом его вытащили. Это неудивительно, что Тэ так реагирует. Правда, они с Чимином были как щиты. Чуть ли пылинки с него не сдували. Почему-то они считали, что это их обязанность. Чонгук на сто процентов не может понять, что ими двигало, что они так за него волновались. Ведь им тоже было больно, грустно, тяжело, но кажется, они всегда держались лучше, чем он, который намного больнее всё переносит и слишком эмоционален. Если б не они, он бы закрылся от всего мира. Он им очень благодарен. Но теперь их кролик-ребенок вырос, и они должны вытолкнуть его из норки. — Со мной всё хорошо. Я не пропаду. У меня же есть вы. — Мы тебя очень любим, Чонгук, — шмыгает носом Тэхён, слегка отстраняясь. — Наш кролик вырос. Чимин умрет от заздрости, если узнает какую сцену пропустил. Чонгук закатывает глаза. — Я вас тоже люблю. — И простишь? — За что? — Вообще-то, мы с Хосоком нашли новую квартиру. Уже переехали, — Тэхён теребит рубашку, не глядя прямо. — Но я боялся бросать тебя одного. Ты выглядел… ну, знаешь… Мост. Река… Чонгук прищуривает глаза. — Вы думали, я покончу с собой? Тэхён не отвечает сразу. Только виновато пожимает плечами. — Мы хотели рассказать, правда. Но... не были готовы. Не хотели делать хуже. Ты и так был... на грани. — Дурак, — тихо говорит Чонгук. — Вы оба дураки. — Зато ты живой, — с облегчением выдыхает Тэхён. — Я и не пытался… — Да-да, — оживленно кивает головой Тэхён, вытирая нос. Грустный вид как водой смыло. — Все так говорят. А потом пух — и нет. Чонгук думает, что ему лучше не комментировать. Он и правда вел себя не лучшим образом. Закрывался в себе, сгонял злость на боксерской груше, а после рыдал, как ребенок. Да, ему лучше помолчать. — Мы хотели отпраздновать новоселье, но я пока запретил Хосоку, — признается Тєхён почти извиняющимся тоном, будто это признание даётся ему с трудом. — Глупый! Вы заслужили это как никто! Я только рад за вас! — Я хочу, чтобы ты там был тоже. Вместе с нами. На новоселье. — Я буду. Если вы, конечно, меня пригласите. Какая вообще проблема?! — Просто… — Тэхён мнётся, задумывается, мычит, кивает. Его взгляд уходит в сторону, будто ища там нужные слова. Потом хмурится, чешет затылок. — Просто… — повторяет он тише и снова замолкает. — Что? — не выдерживает Чонгук и смотрит на него с подозрением. Он знает Тэхёна всю жизнь, но до сих пор не всегда может разгадать, что у него на уме. — Там будет Мин Юнги. Тишина. — Я не хотел, — кладет руку на сердце Тэхён, — но ты же знаешь Хосока, он же с ним дружит. И вот, — тычет в него пальцем Тэхён, показывая на лицо, — об этом я говорю. — Я ничего не делаю, — возмущается Чонгук, пытаясь не выдать ни одной эмоции при упоминании этого имени. Ни дрожи в голосе, ни напряжения в челюсти. Но лицо, конечно, выдаёт всё. — А тебе и не нужно, — Тэхён пожимает плечами. — Стоит глянуть, как меняется твой взгляд, и всё становится понятно. Моё сердце каждый раз сжимается. Хосок, между прочим, уже один раз врезал Юнги. И я бы не хотел, чтобы это повторилось на нашем новоселье. — Что? — Чонгук поднимает брови. — Хён дрался с Юнги? Когда? — Ну… — Тэхён почесывает висок. — Тогда, когда он тебя вывернул изнутри. Юнги не сопротивлялся, просто стоял. Получил сполна. Я думал, Хосок тебе рассказал. Чонгук вспоминает те самые синяки. У школы. Когда Юнги уходил. Тогда он не понял… А теперь всё встаёт на свои места. «Юнги взял всё на себя. Даже это… Да что же за человек этот Юнги!» — думает Чонгук. — Чонгук? — Тэхён слегка дотрагивается ладонью до плеча друга, погрузившегося в свои мысли. — Всё в порядке? — Уже не важно, — хрипло отзывается Чонгук, прочищая горло. — Я приду. — Ты уверен? — Тэхён прикладывает ладонь к груди, будто умилился, гордясь своим другом. — Вы сможете… в одном помещении? — Прекрати, — щурится Чонгук. — Я уверен как никогда. А в горле будто наждачкой дерут. Прекрасно. Ещё только себя пересилить, и всё будет замечательно. Если уже сказал, назад слова не заберёшь. Нужно покончить с этим. Всё будет хорошо. Я буду в порядке. — Мой кролик, — Тэхён ещё раз его обнимает, и Чонгук вздыхает. Называется, поговорили. * Чонгук пришёл раньше, чтобы помочь с готовкой и заодно осмотреть новое «гнёздышко» Тэхёна и Хосока. Квартира была светлая, уютная, с какими-то мягкими углами в каждом предмете. Чонгук невольно улыбался, глядя, как Тэхён суетится. Субин остался у их родителей, хоть они и не в восторге от того, что их внук растёт в семье двух мужчин, но от Хосока не отказались. Они рядом. И это давало надежду. Ему самому пока не хватало смелости. Он не знал, когда сможет сказать вслух то, что так долго прячет внутри. Но сердце хранило надежду: его тоже примут. Гости начали собираться ближе к восьми. Пришли Намджун с Чимином, подтянулись Минхо и ещё несколько друзей по работе. Через полчаса появился Сокджин, неся пакеты с дорогим алкоголем, будто устраивал дегустацию. Был шум, смех, лёгкое опьянение. Чонгук подарил Тэхёну большой диффузор с ароматом белого кедра и жасмина — знал, что тот обожает такие штуки. Тэхён сиял как ребёнок. Ужин прошёл тепло, весело. Все говорили, смеялись, вспоминали старые истории. Только одно тянуло настроение вниз — отсутствие определённого человека. Мин Юнги. Чонгук всё чаще бросал взгляд на часы. Уже за полночь. Праздник в самом разгаре, а его всё нет. Он опять играет на нервах. Опаздывает? Или не придёт? Даже сейчас. Он манипулирует его чувствами. Как такое вообще возможно?! Музыка негромкая, алкоголь льётся, все расслаблены, а он сидит на краю дивана, сжимая стакан в руке. Медленно делает глотки. Отказался от игр, от общения, просто наблюдает. Улыбается, где нужно, говорит пару слов. Но внутри всё сжимается. Он весь — в ожидании. Звонок в дверь. Чонгук дёргается. Сердце уходит в пятки. Он поворачивает голову, хотя самой двери отсюда не видно. Всё равно поворачивает — будто взглядом может достать. Пальцы проскальзывают по холодному стеклу стакана, ладони вдруг стали влажными. Он вспоминает, как стоял дома перед зеркалом, как шептал себе: «Ты справишься. Просто будь спокоен. Игнорируй его. Держи себя в руках». Шаги. Шорохи в коридоре. Напряжение скапливается в груди. Но в комнату возвращается Тэхён. Один. Очевидно, с заказанной едой в руках, а у Чонгука, кажется, обрывается что-то внутри. — Всё хорошо? — замечает взгляд друга и приседает рядом к нему на диван Тэхён. — Ты какой-то напряжённый. — Нет, всё хорошо, — отвечает Чонгук, выдавливая улыбку. Голос слишком ровный. Слишком выученный. — Это ваш вечер. Не переживай за меня. Тэхён смотрит на него внимательно. Молчит пару секунд, будто выбирает слова, а потом: — Можешь выдохнуть. Хосок сказал… Юнги не придёт. Он… не может. «Не может? Вот так просто? Какое это, чёрт возьми, объяснение? Как не может?! Почему? Снова врёт? Снова ведёт свои игры!» Всё, что Чонгук натягивал на себя последние дни — спокойствие, маску безразличия, броню холодной вежливости — трескается. Он столько раз прогонял в голове возможные варианты встречи. Уговаривал себя, что будет держаться. Что сможет. А теперь… «не может». Как будто его чувства — это ничего. Как будто он зря готовился, зря переживал. «Такое эффектное появление — как по сценарию: выскочил, ошеломил, скинул одно сообщение, потом явился с трагическим лицом, молил о разговоре… А теперь — сюрприз! — не может. Как удобно!». У него перехватывает дыхание. Виски в горле становится горьким, как ржавчина. Грудь сжимается. Пульс сбивается. «Почему это так больно? Почему я просто не радуюсь? Разве не этого я хотел?» Он бледнеет. Веки дёргаются. Ладони становятся влажными. — Чонгук… ты в порядке? — Что… да… нет. Извини, — он ставит стакан на столик, тяжело поднимается. Плечи дрожат. Руки едва не выдают всё, что он пытается спрятать. Взгляд устремлён вниз, словно пытается найти ответ в чём-то невидимом. — Я пойду. Поздно уже. Правда. Просто… скажи Хосоку, ладно? Извини. Спасибо за приглашение. Он обнимает Тэхёна на прощание и быстро выходит в коридор, будто убегает от чего-то, что вот-вот дого́нит. Присаживается, чтобы обуться. Узлы на кедах никак не затягиваются, пальцы дрожат. Он вдыхает, выдыхает. Глубже. Сильнее. Но легче не становится. Шаги. Голос. — Чонгук… — он узнаёт этот голос ещё до того, как поднимает глаза. Хосок. Тихий. Тревожный. Чонгук сжимает кулаки, уставившись в пол. Слёзы подступают раньше, чем он успевает их остановить. Одна капля — и всё рушится. — Я правда стараюсь, хён. Но я не могу! Что со мной не так? — его голос ломается на последних словах, словно он не выдерживает тяжести вопроса, не дающего ему покоя. Чонгук всё ещё не может найти в себе силы посмотреть Хосоку в глаза. — Почему, хён? — слеза незаметно катится по его щеке снова, он не может остановить её. Чонгук дрожит, но не поднимает глаза, молча борясь с собственными чувствами. — Что мне сделать! — Послушать своё сердце, — мягко отвечает Хосок. — Это самое худшее, что можно сделать, — качает головой Чонгук. Хосок приседает перед ним, улыбается так по-доброму, что у Чонгука сжимается сердце. Вот он, его старший брат. Самый лучший. Тот, кого он никогда не заслуживал. Всегда считали, что «золотой мальчик» — это Чонгук. Но он-то знает правду. Это Хосок. Только он достоин этого звания. — Я придумал тысячу причин, почему не могу быть с Тэхёном, — говорит Хосок. — Врал себе на каждом шагу. Делал ему больно. Настолько, что сам поверил — он меня не простит. И уже не боролся. Думал, что отпустит. Но не отпустило. Здесь, — он касается пальцами груди. Чонгук слушает внимательно, будто впитывает каждое слово. — Мы все ошибаемся, Чонгук. Но самое главное, что есть люди, готовые нас простить. Дать нам второй шанс. Посмотри на меня — я в новой квартире, с любовью всей своей жизни. Просто… позволь себе почувствовать. Не убегай от этого. Позволь простить и быть прощённым. Чонгук потрясён. Ему больше ничего не нужно. Он бросается к хёну и обнимает его крепко, как только может. Хосок тоже обнимает в ответ, прижимает к себе и шепчет: — Ты можешь врать всем. Но не себе. Помнишь? Чонгук отстраняется. Смотрит в родные, добрые глаза и благодарно кивает. Да. Хватит. Он больше не будет врать себе. Хосок прав. Нельзя врать себе всю жизнь и убегать. Всё вокруг будто начинает расплываться. Воспоминания крошатся, как старые стёкла, эмоции — то острые, то глухие — возвращаются волнами. Его чувства, его вера… Господи, сколько раз он говорил: «Ненавижу», а в сердце тихо шептал: «Только бы увидеть его снова…» Сколько надежды он прятал, мечтая, что всё ещё может измениться. Что это просто дурной сон, который когда-нибудь закончится. Он не знает, сколько раз ломался. Сколько раз не понимал, чего хочет. Терял себя, снова собирал по частям. Но сейчас впервые за долгое время всё ясно. Чёткая, настоящая картина перед глазами. И он больше не хочет от неё отворачиваться. Чонгук выходит на улицу, чтобы прочистить голову, просто вдохнуть по-настоящему, заново, как будто учится дышать. На улице тихо. Вечер. Лёгкий ветер гуляет между домов, еле заметно колышет листья у обочин. Фонари мягко освещают пустую улицу, рассыпая тёплый свет на асфальт. В окнах редкие огни, мир будто затаился. И вдруг — сбоку, почти шёпотом, но так ясно: — Чонгук… Этот голос он ни с кем не перепутает. Хриплый, немного уставший… такой родной. Он поворачивается. И замирает. Темные глаза, которые он так надеялся снова увидеть, смотрят прямо на него. — Я… не хотел заходить, — произносит Юнги тихо. — Точнее, хотел. Но не желал, чтобы ты чувствовал себя некомфортно. — Неважно, — спокойно отвечает Чонгук, не отводя взгляда. — Я ухожу. Можешь заходить. Он делает попытку шагнуть… но ноги не слушаются. Он не может. Сердце бьется слишком громко. А Юнги, как всегда, выглядит… просто прекрасно. Почти до боли. — Я правда… очень виноват перед тобой, — продолжает Юнги, тяжело выдыхая. Его плечи опускаются. Он подбирает слова осторожно, будто боится, что любое неверное — и Чонгук исчезнет снова. — Я столько раз репетировал, говорил это зеркалу… А теперь вот ты передо мной — и всё куда сложнее. — Так мне уйти? — Научился дерзить, да? — Юнги смотрит на него с той самой полуулыбкой, в которой прячется и тоска, и нежность, и всё, что он не говорит вслух. — Учился у лучших. Он опускает глаза, шумно выдыхает. И вдруг чувствует впервые за долгое время не злость, не обиду… Спокойствие. Всё, что так долго жгло изнутри, выгорело. Осталась ясность. Рассудительность. Он сглатывает, чувствует, как сердце стучит уже ровно, уверенно. И поднимает взгляд. — Я готов тебя выслушать, — говорит он тихо, но твёрдо. На лице Юнги появляется удивление. Настоящее. И, может быть, это единственный раз, когда Чонгук четко читает его взгляд — без загадок, без стен. Юнги растерян. Благодарен. И он явно не ожидал. И в этот миг между ними — полновесное, хрупкое молчание. То, которое не давит, а лечит. — Я сделал много ошибок в жизни, — начинает Юнги, стараясь подобрать правильные слова. Он делает шаг ближе, а Чонгук будто задерживает дыхание. — И сейчас… мне бы хотелось соврать. Сказать то, что ты хочешь услышать. Но я не буду. Я знаю, как сильно тебя ранил. Я скрыл правду. Я сделал тебе больно, — он делает короткую паузу, опуская взгляд на секунду, словно собираясь с силами. — И… да, я должен был это сделать, Чонгук, — Юнги резко вдыхает, глаза снова поднимаются к нему. — И, возможно, если бы всё повторилось — я сделал бы то же самое. Потому что тогда я думал, что защищаю тебя. И только теперь понимаю, насколько был слеп и напуган происходящим. Смотрит прямо, не отводя взгляда. Честно. Как всегда неприкрашенной тяжелой правдой. Глубоко. Голос немного дрожит, но он продолжает: — Ты лучше меня. Во всём. Я знал это всегда. Ты появился в моей жизни как вихрь и всё перевернул. Хотя я думал, что я твой “вихрь”. Но им оказался ты. Разрушил мой уютный, закрытый, мёртвый мир… и зажёг свет, — Мин снова выдыхает, тяжело, почти со звуком. — Я не понял этого сразу. Мне понадобились годы. Но теперь я знаю: ты — мой свет. Я не достоин тебя. Ни одной твоей частицы. И, чёрт возьми, я грёбаный эгоист, потому что всё равно хочу тебя вернуть. Хочу тебя — в своей жалкой, запутанной жизни, — Юнги выдыхает. — Я знаю, ты не нуждаешься во мне. Но я нуждаюсь в тебе. Без тебя я не целый, — и, севшим голосом, едва слышно: — И если нужно — я тысячу раз попрошу прощения. Миллион раз. Пока ты не простишь. Или пока у меня хватит сил пытаться. Чонгука накрывает волной — не боли, не страха, а тепла. Того самого, родного, как будто его снова взяли за руку и не отпустят. Чёрт, как Юнги это делает? Как всего за одну минуту превращает его внутреннюю пустыню — в цветущий сад? — Как ты это делаешь со мной? — шепчет Чонгук. — А ты? Прописался вот здесь, — он стучит кулаком себе в грудь, — и не уходишь, чтобы я не делал. И, если честно… я и не хочу, чтобы ты уходил, — делает ещё шаг. — Прости меня, Чонгук. Чонгук опускает глаза. Признание Юнги… его слова впитываются в кожу, в сердце. Проникают в каждую частичку тела. Он не знает, что сказать. Он будто разучился дышать. Столько времени прошло… И вот он услышал то, о чём тайно мечтал. То, что прятал за всеми замками своего разума. Их отвлекают голоса. Несколько человек появляются из-за поворота, проходя мимо, нарушая тонкую тишину между ними. — Может, поговорим в другом месте? — тихо предлагает Юнги. — Моя машина тут недалеко припаркована. Чонгук недолго думает. Он просто кивает. Он устал убегать. Они едут молча. Никто не пытается нарушить это молчание словами. В салоне играет тихая, почти незаметная музыка. Юнги ведёт внимательно, даже несмотря на пустую дорогу. Чонгук откидывается на спинку сиденья, смотрит в окно. За стеклом проплывают огни города, улицы, знакомые силуэты домов. Мысли и чувства — спутанные, как клубок нитей. Но среди этого хаоса — странное спокойствие. Ему хорошо просто… ехать рядом с Юнги. Молчать. Дышать одним воздухом. Через несколько минут машина плавно останавливается недалеко от дома Чонгука. Привычное место. Его зона комфорта, убежище. Но сейчас — ничто не кажется привычным. Юнги глушит двигатель. В салоне становится особенно тихо, как будто мир замер. Свет от уличного фонаря мягко ложится на его профиль. Он не поворачивается сразу, только после паузы — медленно, как будто с усилием — говорит: — Я не знал, довезти ли тебя до конца. — он легко улыбается. — Впервые боюсь, что если ты выйдешь — то всё. Больше не будет даже шанса. Чонгук не двигается. Он сидит в машине, молча уставившись в окно. За стеклом тёмная улица, но взгляд его будто проскальзывает сквозь всё это. Он ничего не видит. Или не хочет видеть. Его отражение смутно мерцает в стекле — усталое, отрешённое. Он как будто застрял где-то между прошлым и настоящим, внутри себя, в той самой тишине, откуда не хочется выходить. Пальцы всё ещё сжаты в кулаки на коленях. Спина напряжена. Но лицо — пустое, замкнутое. Будто любая эмоция сейчас способна разломить его изнутри. — Но ты привёз, — наконец отвечает он. И это правда удивило. Среди всех мест Юнги выбрал, наверное, самый небезопасный вариант, потому что Чонгук может уйти в любую секунду. — Да, — Юнги оборачивается к нему. Глаза в полутьме блестят от напряжения. — Если ищешь самоуверенного кретина — то он рядом с тобой, Чонгук. Только, прошу… не ненавидь меня. Чонгук хмыкает, едва заметно. Юнги всегда умел одним словом попасть точно в суть. Но он всё равно замирает, когда старший тянется к его лицу, словно сам не верит, что решается на это. Рука дрожит, и прикосновение почти невесомое — проводит пальцами по щеке. Чонгук ничего не делает. Просто смотрит. Словно на звёзды. Просто чувствует. Задерживает дыхание. И потом Юнги сразу отдергивает ладонь, будто обжегся собственной слабостью. — Извини, не удержался. Ты повзрослел. Стал ещё более… притягательным. В полумраке салона машины видно, как щёки Чонгука заливает тёплый румянец. Он отводит взгляд, сжимая пальцы на коленях. Этот тихий, искренний комплимент застает его врасплох — после всего, что было между ними, он меньше всего ожидал таких слов. Несколько секунд тишины он собирается с мыслями, с силой выдыхая воздух, который будто застрял в груди. — Я не ненавижу тебя, — наконец прорывается у него тихий, сдавленный шёпот. Юнги медленно, почти неуловимо выдыхает — выдыхает напряжение всех этих лет, всю тяжесть, что давила на плечи. Этот выдох — тихий, облегчённый, почти молитвенный. Уголки его губ непроизвольно подрагивают, но настоящая улыбка рождается не на лице — она где-то глубоко внутри, в том самом месте, где до сих пор жила боль. И теперь эту боль потихоньку вытесняет осторожная, почти невероятная надежда. Юнги не двигается, не отвечает сразу, будто боится спугнуть этот хрупкий момент. — Я так облажался… с твоими чувствами. С тобой. Но всё, что я хочу, чтобы ты знал, что я изменился, Чонгук. И больше никогда я не причиню тебе боль, — Чонгук хмурит брови. Для него это слишком сильное обещание. Он молчит. — Та девушка… — тихо продолжает Юнги, будто произносит что-то хрупкое, — и вправду красивая. В воздухе будто что-то щёлкает. Чонгук резко поднимает взгляд, когда Юнги произносит имя Сохи. В горле комом встаёт что-то горькое. Она была рядом, когда не было Юнги. Держала его на плаву. Юнги не имеет права так легко говорить о ней. Но тут же приходит другая мысль, ещё более жёсткая: Он все равно бы выбрал ЕГО. Всегда будет выбирать ЕГО. Эта правда обжигает стыдом. — Вы хорошо смотрелись. -голос Юнги возвращает его к реальности. — Глупо было думать с моей стороны, что ты всё ещё… любишь меня. Или что-то чувствуешь. Но… я правда желаю тебе только лучшего. Если ты счастлив с ней — я не встану на твоём пути. Чонгук несколько долгих секунд молчит, перемалывая каждое слово. Потом говорит с холодной резкостью: — Не могу понять, — серьёзно, даже резко, говорит Чонгук. — Ты всё продумываешь наперёд, или оно у тебя просто так получается? — Не понимаю, о чём ты. — Ты мог и не спрашивать её разрешения, — отвечает он слегка резко. — Мог, — Юнги слабо усмехается, но глаза у него серьёзные. — Но я хотел быть уверен, что не нарушу твоё счастье… если ты влюблён в неё по уши. — Ну что ж… поздравляю, — дерзит Чонгук. Он не злится и одновременно — да, злится. Потому что Юнги знает его очень хорошо, даже после стольких лет. И ведёт себя так, как и Чонгук хотел в своих жалких, запретных мечтах. Именно так, как хотел услышать, но боялся. И эта игра в благородство одновременно бесит и сводит с ума, потому что под ней он чует ту же старую, дикую надежду. — Прости, — выдыхает Юнги. — Я бы мог сказать много… но это не изменит прошлого. Но теперь я просто хочу быть честным, — Юнги поворачивается к нему. Глаза полны всего, что сдерживалось слишком долго. — Я не имею права это говорить… но я скажу. Я люблю тебя, Чон Чонгук. Просто безумно люблю… Слова повисают в воздухе, и Чонгук чувствует, будто мир перевернулся. Что это? Пожар в его сердце? Пикачу сгорел? Короткое замыкание, от которого сгорают все предохранители? Он чувствует, как по его жилам разливается электрический ток, а сердце бьется так, словно пытается вырваться из клетки. — Что? — это единственное, что он может выжать из себя. Его взгляд становится по-детски растерянным, губы чуть приоткрыты. Он ждал этих слов годами, мечтал о них в самых сокровенных фантазиях, но сейчас они обрушиваются на него с такой силой, что перехватывает дыхание. — Извини. Чёрт… не удержался… Ты ведь даже ещё не простил, а я уже… «Ну и чёрт с этим», — проносится в голове Чонгука. Эти слова, как ключ, открыли что-то в его душе, залатали рану, которую он считал неизлечимой. Тепло, исходящее от Юнги, его запах, его взгляд, полный искренности — всё это бьет током по его защитным стенам, и они рушатся одна за другой. — Сохи и вправду красивая. Но она не ты, — слова вырываются стремительно, будто он боится, что передумает. — Я старался тебя ненавидеть. Так мне было легче. Но нихрена, Юнги! — Чонгук начинает будто кипеть, голос дрожит, а в груди нарастает буря. — Я пытался выкинуть тебя из головы, Мин Юнги. Но чем сильнее старался — тем больше всё летело к чёрту. Я не выдержу больше боли… — Чонгук… Я никогда тебе больше не сделаю больно. — Я не ве… — Не говори, что не веришь, — Юнги берёт его лицо в ладони, приближается, чтобы они смотрели друг другу прямо в глаза. — Посмотри на меня. Я больше никогда не сделаю тебе больно. Я не потеряю тебя, Чонгук. Ни за что. Глаза Юнги горят такой решимостью, что перехватывает дыхание. В них нет и тени сомнения, только чистая, обжигающая правда. — Потому что понял — я люблю тебя больше жизни. Всё, о чём я мечтаю… это чтобы твоё сердце снова было моим. Слышишь меня? Я серьёзен, Чонгук. Как никогда в жизни. «Послушать своё сердце», — звучит в его голове голос Хосока. — «Помни, ты можешь врать всем, но не себе!» И тогда Чонгук, кажется, полностью сдаётся. — Тебе не нужно мечтать, Юнги, — тихо говорит, не используя формальную речь снова. Его голос ровный, но в нём будто застряло что-то острое. Руки Юнги не его лице будто горят. — Оно уже твоё. Оно всегда было твоё. — Он делает паузу, чувствуя, как кипение внутри подступает к горлу. — И это злит меня, — внутри у него будто кипит, но снаружи — спокойствие. Напускное. Юнги будто замирает. Грудь приподнимается на вдохе, и он задерживает дыхание, как будто боится, что резкое движение разрушит эти слова. — Серьёзно? — его голос слегка ломается. — После всего, что я сделал… ты до сих пор… — Весьма смешно, правда? — Чонгук горько улыбается, его губы подрагивают, как будто он только что укусил себя изнутри, и почти с нежностью убирает его руки и откидывается на спинку сиденья прикрывая глаза. — Даже сейчас, когда ты передо мной… я не могу врать. Не могу не думать о тебе… Юнги замирает, его ладони, только что согревающие лицо Чонгука, медленно опускаются на колени. В его глазах мелькает понимание — не торжество, а скорее болезненная нежность. Он смотрит на профиль Чонгука, на сжатые веки, будто пытаясь запомнить этот миг пронзительной честности. — Я, правда, думал, что уже всё потерял. Точнее, тебя, — голос Юнги звучит тихо, без пафоса, но с такой искренностью, что воздух в салоне машины будто сжимается. — Заткнись, — хмыкает Чонгук, но в голосе нет ни капли злости. Наоборот, почти усталая теплота, будто он слышал это сотню раз в голове и теперь просто не может всерьёз обидеться. Его губы подрагивают в полуулыбке. Юнги улыбается в ответ. Почти неуверенно, как будто впервые за долгое время позволяет себе быть мягким рядом с ним. — Мне нравится такой Чонгук, — тот снова хмыкает, и на этот раз в его лице появляется лёгкое, едва заметное смущение. Он прячет глаза, как будто ему неловко от искренности, оттого, что кто-то вдруг смотрит на него с такой теплотой. И тогда Юнги зовёт его по имени тихо, нежно, почти шёпотом: — Чонгук-а, —Их взгляды встречаются. Мир сужается до точки — до пространства между их лицами, до общего воздуха, который становится густым и сладким. Пальцы Юнги осторожно, почти невесомо, касаются его руки. Сначала только кончиками, проверяя разрешение. Затем ладонь Юнги накрывает его сжатый кулак, медленно, терпеливо разжимая пальцы, чтобы сплестись с ними. Чонгук вздрагивает от прикосновения, но не отстраняется. Тепло чужой ладони кажется таким знакомым, таким правильным. Он позволяет этому случиться, чувствуя, как тревога внутри него постепенно тает. — Мы можем увидеться завтра? Или через неделю. Или когда ты захочешь. Я не требую ответа сейчас. Просто дай мне шанс… показать, что я изменился. Чонгук молчит. Его взгляд устремлён вперёд, но он не видит ни дороги, ни ночи за стеклом. Он видит только их сплетенные пальцы — его собственные, всё ещё напряжённые, и пальцы Юнги, тёплые и уверенные. Это простое соединение рук говорит громче любых слов. Внутри всё ещё бушует шум сомнений и страхов, но там, где ладонь Юнги касается его кожи, наступает тишина и покой. Юнги терпеливо ждёт, его большой палец легонько проводит по костяшкам Чонгука, и в этом простом жесте — обещание и бесконечное терпение. — Мне нужно подумать, — говорит наконец Чонгук тихим, но твёрдым голосом. — Я не знаю, как снова могу тебе доверять… хён. Слово «хён» вырывается само, как выдох. И в этот момент у обоих в груди что-то дрожит, что-то невыносимо настоящее. Юнги медленно кивает, сдерживая дыхание. — Я буду ждать, Чонгук. Каким бы ни был твой ответ — я приму его. Но только помни: я серьёзен в своих словах. И я готов бороться. За тебя. Столько, сколько понадобится. Чонгук смотрит на Юнги. Его взгляд задерживается дольше, чем когда-либо прежде. Он словно изучает каждую черту, не глазами даже, а сердцем. Там, где раньше были следы боли, оставленные кулаками и яростью, теперь только тень — лёгкая, почти неразличимая. Синяки исчезли, но осталась мольба в глазах. И раскаяние. Глубокое, настоящее. Юнги больше не прячется за сарказмом или молчанием. Он открыт. Уязвим. Настоящий. Чонгук чувствует, как что-то внутри начинает дрожать. Он не просто скучал, он тосковал. Он вспоминал прикосновения, взгляд, интонации. А теперь Юнги здесь, так близко, говорит вслух то, что раньше звучало только в мыслях. Слова важные, страшные… но такие нужные. Чонгуку хочется шагнуть вперёд. Уткнуться в его плечо. Забыть всё. Поверить. Но он сдерживается. Он сглатывает. Делает вдох. И, тихо, без лишних эмоций, говорит: — Увидимся, Юнги-хён. Он открывает дверцу машины, движение резкое, почти сбивающее дыхание, и быстро выходит, будто боится, что если задержится хоть на секунду, уже не сможет уйти. Юнги остаётся в машине. Он не зовёт, не догоняет. Только тяжело выдыхает, словно держал воздух всё это время, с того самого момента, как сказал «Дай мне шанс». И воздух остаётся тёплым от слов, которые никто не сказал вслух. * Прошло два дня. Юнги не писал. Не звонил. Не появлялся, словно боялся спугнуть, обесценить тот крохотный шаг, что сделал Чонгук, сев в машину. А Чонгук… он тоже молчал. Пережевывал мысли, как будто они были чем-то резиновым, тянущимся без конца. Он то злился на себя за то, что ушёл, то мысленно возвращался к словам Юнги, к тому взгляду, полному вины и надежды. Тоска сидела в нём глубоко, как старая песня, которую не можешь выбросить из головы. И сегодня вечером пришло сообщение. От него. М. Ю. «Хочешь посмотреть на звёзды? Я буду на нашем старом месте. Надеюсь, ты придёшь». Он сам не понял, как оказался здесь. Двор старого заброшенного бассейна, покрытого трещинами, заросшего мхом, но по-прежнему хранящего тишину и покой. Когда-то, в прошлом, они лежали здесь рядом, смотрели на звёзды, молчали. Тогда не нужны были слова, всё казалось простым. Лёгким. Настоящим. Юнги всегда умел выбирать такие места. Невидимые для других, но наполненные смыслом. Места, где можно было быть собой. Без стен. Яркий оранжевый огонь освещает тёмное пространство, разгоняя прохладу и тени. Он пляшет живыми бликами по стенам, по лицу, по ладоням. Лёгкий ветерок качает сухие листья, и те шуршат, будто шепчут что-то. Всё такое же. Только он другой. Только они другие. Он уже почти разворачивается, охваченный сомнениями и уже жалея, что пришёл... как вдруг слышит шаги. Тихие, нерешительные, словно кто-то боится спугнуть тишину. Юнги. Он появляется из тени, будто не шёл, а материализовался из самого мрака, стоял всё это время где-то рядом. Наблюдал. Куртка на нём мятая, волосы чуть растрёпаны ветром. И те же глаза — уставшие, но невероятно внимательные, гипнотические, как у дикого кота, следящего за добычей. — Ты пришёл, — просто говорит он, и в его голосе слышится не только удивление, но и облегчение, будто он не верил до последнего, но всё же надеялся. «А мог ли он по-другому?!» Он просто кидает короткое молчаливое кивок. Не отрывая взгляда. Он снова тонет в этом взгляде — глубоком, полном безмолвного понимания и того странного спокойствия, которое только Юнги мог ему дать. Уголки его губ чуть-чуть подрагивают, выдавая бурю внутри, но во взгляде — лишь усталая, обречённая ясность. — Спасибо. Чонгук выдыхает почти беззвучно, слегка пожимая плечами в смущенном жесте. В этом движении — и признание собственной неуверенности, и немое обещание, что он всё же готов сделать этот шаг. Шаг к нему. Он не метался по квартире в поисках ответа, когда получил сообщение. Не терзал себя долгими раздумьями. Просто собрался, надел удобную одежду и вышел. Его шаги были спокойными, почти решительными, шаги человека, который больше не хочет прятаться за ложью и масками. Он готов был дать новый шанс, шанс, который он дарит им обоим, несмотря на страх, который всё ещё тянулся за ним, как тень. Юнги делает шаг ближе. Потом ещё один. И замирает в метре от него. — Я не жду, что ты снова мне поверишь. Или что всё станет, как раньше. Но… можно я просто побуду рядом? Сегодня. Не как кто-то. Просто — рядом. Молчание между ними становится живым, почти осязаемым. В нём — целая пропасть из обид и надежды, которую предстоит преодолеть. Один выдох. Один шаг. К доверию. Чонгук не отвечает словами. Он просто кивает, и в этом кивке — целая история: усталость от борьбы, остатки страха и крошечная, но упрямая искра желания попробовать снова. Он делает шаг вперёд. Медленно, будто толкая перед собой невидимую тяжесть. Потом ещё один. И вот он уже рядом. Не касаясь, но близко. Без обещаний. Без условий. Просто дышит одним воздухом, слушает, как трещит костёр. Юнги улыбается — не победно, а с той глубокой, облегчённой усталостью, что приходит после долгой борьбы, когда наконец виден хоть какой-то свет. — Пиво? — его голос тихий, без давления, просто предложение, на которое Чонгук соглашаеться. Юнги достаёт пиво из рюкзака, открывает бутылку и подаёт её Чонгуку. Потом открывает вторую для себя. Они чокаются слегка без лишнего звона, почти на автомате. Глотают по чуть-чуть. Не ради вкуса — ради момента. Они сидят рядом. Не касаясь, но близко. Наслаждаются этим моментом, звёздами, что рассыпались по тёмному небу. Чонгук первым нарушает тишину. Он не планирует молчать, для него эта встреча не про ностальгию. Это шанс. Последний, возможно. И он не собирается тратить его на недосказанности. — Пять лет, Юнги, — начинает он спокойно, нарочно опуская формальности. - Ты даже не попытался связаться со мной… Ни слова. Ни «прости», ни «я вернусь». Просто исчез… а я… я не знал как жить без тебя. И защищался своей ненавистью. Так глупо… Юнги молчит несколько секунд. Не потому что нечего сказать, а наоборот, слишком многое. — Я думал, лучше, чтобы ты меня возненавидел…поэтому не принимал никаких попыток. И если бы я написал тебе — я не был уверен, что ты бы прочитал. Что захотел бы. — Почему ты просто не сказал тогда? — Чонгук делает глоток, но вкус пива не чувствуется. Его взгляд спокойный, почти отрешённый, но это обманчиво. Внутри всё горит. — Не нужно было обещаний! Только честность! Тогда я бы не влю… — Не влюбился бы? — перебивает Юнги, резко, чуть напряжённо. Его голос звенит на грани — это не гнев, нет. Боль. Он смотрит прямо в глаза, не отводя взгляда, как будто бросает вызов. — Думаешь, можно приказать себе не влюбляться, Чонгук?! — он сжимает бутылку в руках, пальцы белеют от напряжения. На лице дрожит что-то сдерживаемое, тяжёлое. Он сглатывает, опуская голову, потом снова поднимает глаза, уже тише, ровнее, но не менее честно. — Я не ищу оправданий, Чонгук. Я не был честен сам с собой… так поступил и с тобой. Я уехал за границу и думал, что смогу от всего убежать. От чувств. От решений. От абоджи… но понял только то, что это иллюзии. От себя не убежать. Всё, что ты не признаёшь в себе, всё, чего боишься, не исчезает. Оно накапливается. Давит. Медленно топит тебя изнутри, — он касается груди. — Но однажды я сказал себе: достаточно. Хватит прятаться. Хватит врать. Чонгук долго молчит. Его пальцы сжимаются на бутылке. Он делает ещё один глоток, медленный, как будто чтобы переварить сказанное. И только потом спрашивает — тише: — А чего ты хочешь сейчас? Юнги смотрит в небо. Глубоко дышит. А потом поворачивается к нему, не пряча взгляд. — Сейчас? — он чуть улыбается, грустно, но искренне. — Хочу быть с тобой. Хоть и не уверен, что заслуживаю. — Он делает паузу, подбирая слова, которые долго носил в себе. — Меня разрывало. Я делал то, что умел, добивался многого, но… всё равно чувствовал себя неполным. Как будто внутри меня не хватает главного фрагмента. — Его взгляд становится глубже, пронзительнее. — С тобой я чувствую себя живым, Чонгук. Не идеальным. Но настоящим. Щёки Чонгука заливает тёплый румянец — не от смущения, а от чего-то большего. От того, как эти слова, простые и такие искренние, находят отклик в самой глубине его души, касаются давно заживших ран и латают их чем-то светлым. Он смотрит Юнги прямо в глаза и видит не привычную маску уверенности, а raw, неприкрытую правду. Прямо перед ним сидит всё тот же Юнги — с упрямым подбородком и хриплым голосом, но он стал другим. Его резкие черты смягчились, а в глазах появилась глубина, которой раньше не было. Его решительность больше не режет, как острый край стекла, а обволакивает теплом. Это не броня и не вызов — это та зрелость, что приходит только с болью и осознанием. И в этой тишине, под мерцанием звёзд, Чонгук позволяет себе поверить, что они смогут собрать свои осколки во что-то новое. Что-то более прочное. И теперь Чонгук смотрит на это всё — на пламя, на Юнги, что с чуть наклоненной головой, с глазами, в которых пульсирует отражение огня, и Чонгук чувствует: он готов снова слушать. Слышать. Быть здесь. По-настоящему. * Сегодня их очередная встреча за эти два месяца. Официально — это свидание. Они гуляли вдоль реки Хан. Просто, без спешки, как будто весь город вдруг стал фоном. Говорили о чём-то неважном — о музыке, о том, кто из них хуже переносит утренние пробки, вспоминали старые неловкие моменты. Легко. Уверенно. Без суеты. Иногда просто молчали. Не потому что не о чем говорить, а потому что рядом — достаточно. Они зашли в лавку с уличной едой, взяли горячие ттокпокки, пили сладкий кофе из бумажных стаканчиков. Чонгук что-то подшучивал, Юнги кивал и ухмылялся, искоса глядя, как тот облизывает острый соус с губ. Их разговор был не кокетством, а тёплой привычкой быть рядом. Без игры. Погода резко сменилась. Тёплый ветер, который щекотал кожу в начале прогулки, вдруг принёс с собой дождь. Настоящий, с крупными каплями, что барабанили по асфальту. И вот теперь Чонгук в квартире Юнги. Впервые. Он выходит из ванной, тёплый пар ещё держится на коже, в чужой белой футболке, шортах, потому что его вещи намокли под дождём, и он ощущает себя почти беззащитным. Всё внутри него гудит. Он бы соврал, если бы сказал, что спокоен. Пикачу внутри пищит, бьёт молниями по нервам, по рёбрам, по сердцу. Всё слишком близко. Слишком реально. Слишком возможно. Он идёт на запах. Из кухни тянет глубокими ароматами, насыщенными, как в хорошем ресторане: поджаренный чеснок, нотки соевого соуса, кунжут, тонкий оттенок имбиря. Всё это не выглядит случайным, наоборот, каждое движение, каждый звук со сковороды говорит: здесь готовит тот, кто знает, что делает. Юнги сдержан, как всегда. Даже сейчас, когда волосы Чонгука спутаны, когда с его ресниц всё ещё капает вода — он не касается. Не смотрит слишком долго. Только изредка — украдкой. Осторожно. У них с Юнги ещё не было. Ни одной ночи. Ни одного поцелуя, который не закончился бы быстро, почти извиняющимся движением. Старший будто бережёт Чонгука. Или сам себя. Или этот странный, новый мир между ними. Чонгук хочет. Очень. Хочет утонуть в его ласке, почувствовать его пальцы на своей коже, услышать, как он дышит рядом — не через расстояние, не во сне, а здесь, сейчас. Но он держится. Стоит, немного неловко прижавшись к подоконнику. Будто строит из себя стену. Неуверенную, дрожащую, но всё же — стену. Юнги смотрит на него. И впервые за весь вечер по-настоящему прямо. — Тебе тепло? — тихо спрашивает он. Чонгук кивает. Да. Слишком. Но и этого слова он не говорит вслух. Он садится за барную стойку, вбирая в себя тепло кухни, запахи и… атмосферу. — Ты как? — спрашивает снова Юнги, не оборачиваясь, помешивая что-то на плите. — Всё хорошо. Спасибо за вещи. Тебе помочь с готовкой? — Отдыхай, — коротко бросает Юнги. — Можешь открыть в баре что-то… налей нам немного. Чонгук направляется к бару, движения чуть задумчивые. Его взгляд скользит по бутылкам, рука почти тянется к вину, но в последний момент он берёт виски. Что-то в этом чуть горькое, чуть честное. Он наливает два небольших бокала, звук льющегося напитка глухо отзывается в тишине. Потом он присаживается на барный стул, наблюдая, как Юнги что-то режет на доске. Юнги вдруг поворачивается и внимательно на него смотрит. — Почему так смотришь? — спрашивает Чонгук, на миг растерянный под этим вниманием. Юнги улыбается чуть-чуть, уголками губ, взгляд мягкий, с оттенком чего-то почти трепетного. Он откладывает нож, не спеша, будто даёт себе секунду подумать. Но не передумывает, делает шаг, ещё один… и оказывается почти вплотную. Их разделяют всего несколько сантиметров. Воздух между ними будто сжимается. Чонгук замирает. Кажется, дыхание срывается, будто грудь отказывается втягивать воздух, пока тот так смотрит на него. Интуитивно он крепче прижимает к себе бокал, не как защиту, скорее, как якорь. Чтобы не дрогнуть. Юнги чуть склоняет голову, и теперь их лица почти на одном уровне. — Всё ещё замираешь, когда я рядом, — шепчет Юнги, голос едва касается воздуха между ними. Слова мягкие, почти неуловимые, но в Чонгуке что-то откликается резко и сразу. — Я помню, — продолжает он, чуть тише, с лёгкой улыбкой, в которой больше тепла, чем насмешки. — Как ты отворачивался. Как смущался. Чонгук напрягает пальцы, взгляд его слегка опущен, но он не уходит. Просто дышит тише, глубже. Словно каждое слово Юнги попадает точно туда, куда он никому не позволял дотрагиваться. — У тебя ничего не горит? — бурчит он, нарочно не отвечая на слова Юнги, который мягко улыбается. — Тебе идёт. Этот бунтарский вид. Но даже он не может скрыть твои добрые и блестящие, всё ещё наивные по-детски глаза. «Мне страшно. Не потому что ты рядом. А потому что я всё ещё хочу, чтобы ты был», — вопит внутренний голос Чонгука, но он молчит, ничего не отвечает, просто смотрит и снова утопает в этих тёмных глазах. Юнги подаётся ближе, убирает рукой прядь с лица Чонгука и нежно касается его щеки тыльной стороной пальцев. Кожа под этим касанием будто загорается. Но Юнги не останавливается, проводит пальцами по татуировкам на руке Чонгука, легко, будто боится стереть. Его движения почти медитативные, сосредоточенные, как будто он запоминает этот момент кожей. По телу — волна мурашек, как от первой капли дождя. А потом Юнги удивляет, медленно склоняется и оставляет поцелуй — невесомый, осторожный, прямо поверх футболки, на плечо. Не как просьба. Как признание. Или благодарность. Или обещание, что он больше не уйдёт просто так. — Мне нравятся твои татуировки. Расскажешь, что они значат? — тихо говорит Юнги, голос почти срывается. Он проводит пальцами вдоль руки Чонгука, изучая линии и образы, будто пытается их понять на ощупь. — Хотя… вот эту, кажется, знаю. Тигровая лилия — твой день рождения, да? — он улыбается чуть-чуть, почти неуверенно. А потом его палец скользит чуть ниже, останавливаясь на наборе цифр. — А это?... 495 + 76657 = Что значит? Чонгук напрягается. Его дыхание сбивается, в горле встаёт ком. Он прокашливается, опускает глаза, будто взвешивает, можно ли. Но потом всё же поднимает взгляд, уверенный, прямой, с глубиной, которую не прикрыть ни молчанием, ни напускной уверенностью. — Твоё имя. Юнги резко замирает. Его глаза расширяются, как будто он не сразу осознаёт, что услышал. Молчит. Смотрит на Чонгука так, будто весь мир сузился до одного момента. До одной правды. Чонгук ловит этот взгляд и чуть сжимается. Будто каждый вольт этой тишины бьёт прямо в грудь. Атмосфера накаляется, становится густой и сладкой, как предгрозовой воздух. И Юнги смотрит на него… будто видит впервые. Будто Чонгук — его единственная константа, начало и конец, всё, что он терял и что теперь стоит перед ним, дышащее и настоящее. Его вторая рука, будто сама собой, ложится на открытое колено Чонгука, на тёплую кожу выше края шорт. Прикосновение лёгкое, но обжигающее. Чонгук вздрагивает, и стакан выскальзывает из его ослабевших пальцев. Виски плескается на его футболку, холодные капли заставляют его дёрнуться. Резкий запах алкоголя смешивается с электрическим напряжением между ними. Оба вздрагивают, но не отстраняются. Их взгляды скреплены сильнее, чем когда-либо. — Чёрт… извини, — вырывается у Чонгука, и он торопливо, почти роняя, ставит стакан на столешницу. Звон стекла кажется неестественно громким в натянутой тишине. — Ничего, — Юнги отходит на шаг назад проводя рукой по волосам. Слишком резкий жест, выдающий его собственное смятение. Он выдыхает, и на его губах появляется улыбка — неровная, искренняя, в которой смешались растерянность и нежное облегчение. — Хочешь — хоть тысячу испачкай. Чонгук фыркает, но стыдливая краска заливает его шею и уши. Он упрямо смотрит в пол, чувствуя, как горит каждое место, где только что касалась рука Юнги. — Иди в спальню, — мягко говорит Юнги. — В гардеробе возьми чистую футболку. Эту замочим. Чонгук лишь молча кивает, разворачивается и уходит вглубь квартиры, спиной ощущая его взгляд. Каждый шаг по чужому коридору отдаётся эхом во всём теле. Воздух кажется густым, а по коже всё ещё бегут мурашки, будто после легкого удара током. Дверь слегка приоткрыта, как будто ждала. Комната будто отражение самого Юнги: глубокие, сдержанные цвета, порядок без показной строгости. Большая кровать, аккуратно застеленная тёмно-зелёным покрывалом. Уют. Тепло. Тишина, которая не давит, наоборот, словно обнимает. Чонгук ступает внутрь неспешно. Его взгляд скользит по деталям: по полкам, по лампе у изголовья… и вдруг цепляется за стену напротив кровати. Там висят картины. Он делает шаг ближе. Потом ещё. И замирает. Удар сердца. Второй. И всё. Он не может поверить. На стене — его работы. Те самые. Те, что он когда-то нарисовал в минуты отчаянья, любви, страха. Те, что продал — потому что хотел забыть. Или убежать. Или отпустить. Но они здесь. Выкупленные. Вернувшиеся. Каждый мазок, каждая линия, каждая тень — как рана и как признание. Его боль. Его нежность. Его голос, спрятанный в цветах и штрихах. И Юнги хранил их. Не просто помнил, хранил. Вернул. Повесил. Чонгук стоит посреди комнаты, не дыша, будто боится нарушить магию. В горле — ком. Глаза щиплет, но он моргает быстро, будто не даёт себе расплакаться. Хотя в этом моменте слишком много всего. Он подаётся ближе, проводит пальцами по раме. Деревянной, живой. Юнги появляется почти бесшумно, как кот. Он подходит сзади, и Чонгук чувствует его тепло ещё до прикосновения. Юнги обнимает его легко, будто боясь спугнуть. Его губы мягко касаются уха Чонгука — дыхание горячее, слова, почти шёпот: — Я не хотел делиться с кем-то нашей историей. — Его голос звучит приглушённо, будто он признаётся не только Чонгуку, но и самому себе. — Какой бы она ни была… она наша. Теперь ты увидел мой секрет. Чонгук замирает, прижатый тяжестью этих слов к стене. Он чувствует, как по его спине пробегает горячая волна, а в висках стучит кровь. Он сглатывает ком в горле, но не отводит взгляд, не отступает. Его грудь тяжело вздымается, и он тихо, почти с надрывом выдыхает: — Как ты это делаешь со мной… «Это» — разряд в миллион вольт, как Пикачу, от которого не спрячешься. «Это» — когда хочется просто обнять и никогда больше не отпускать. «Это» — любить. И быть рядом. Без масок и расстояний. Внутри у него всё пульсирует — виски, кончики пальцев, быстро бьющееся сердце. И Юнги, чувствуя эту дрожь, обнимает его чуть крепче, прижимая спину Чонгука к своей груди так, что тот ощущает каждый его вздох. — Я люблю тебя, Чон Чонгук. Его голос звучит негромко, но с той зрелой уверенностью, что не оставляет места сомнениям. Сердце Чонгука срывается с ритма, замирает и заново забится с удвоенной силой. Он медленно разворачивается в его объятиях, и в этот миг их взгляды встречаются — и слов действительно больше не нужно. Всё сказано. Всё решено. Чонгук тянется к Юнги, и их губы встречаются в поцелуе. Это не просто искра — это тихий, но всепоглощающий взрыв. Не резкий, а глубокий, прожигающий насквозь, до самой сути. Чонгук целует его чувственно, осторожно, но с яркой, живой страстью, которая копилась все эти долгие годы. В этом поцелуе — все невысказанные слова, вся боль, вся тоска и надежда. — И я тебя, Юнги-хён, — шепчет он в промежутке между вдохом и новым прикосновением. И в этот момент ничего больше не существует — прошлого, боли, расстояний. Только двое. И одно сейчас. Наконец, после всех бурь, сомнений и молчания, они чувствуют себя по-настоящему живыми. Вместе.