School ruined my life

V – Love Me Again MINNIE – Blind Eyes Red Jin – Don't Say You Love Me Harry Styles – Love Of My Life Jackson Wang – Hate to Love Lauv ft. bts – Who (slowed down) JISOO – Your Love * — Хорошо выглядишь, — Тэхён делает глоток зелёного чая на террасе в уютном кафе. Вокруг всё начинает цвести, открывается потрясающий вид на маленький сад. Это популярное кафе, и Тэхён забронировал столик за две недели до встречи, чтобы не стоять в очереди пару часов. — Как омма? Она же не знает, что ты здесь? — в голосе не тон злости, не разочарования, возможно, нотка надежды. И Тэхён и вправду рад встретиться со своим абоджи, просто маленький червячок – внутренняя боль – копается в душе. Но он сам понимает, что выбрал этот путь, поэтому ни в чём не может обвинять абоджи или злиться. — Твоя омма тебя очень любит, Тэхён. — Конечно, — но срывается маленький, слышный хмык. — Как она? Всё ещё злится? Ненавидит меня? Не хочет видеть? — Тэхён, — понимающий и тяжёлый выдох. — Это сложно для неё. Пойми. Тэхён опускает глаза в печали и улыбается уголками губ, показывая, что всё хорошо, он справится с этим. Он понимает, прошло пять лет, а она никак не может смириться с тем, что он бросил универ и признался, что он гей. Для Тэхёна написана своя книга. И там точно нет никаких тупых универов. Сидеть на парах и тратить время на лекции или неинтересные темы – извините, без него. У него был свой план. Он забрал деньги, предназначенные для учёбы, чтобы они послужили его таланту. Возможно, если бы про свою ориентацию он смолчал, к нему были бы жалостливы и не выгнали из дома, как нашкодившую собаку, с криками, что он больше не её сын и здесь он больше не желанный гость. Абоджи тогда стукнул себя по лбу, наверное, с мыслью: «Лучше бы ты молчал». — Я понимаю. Но я остался Тэхёном, каким был, а не монстром, каким она меня считает, — с огорчением произносит он. Его голос немного дрожит, будто он всё ещё не может оправиться от той боли. Он опускает взгляд, как будто пытается скрыть свои внутренние терзания. — И я очень рад, что хотя бы ты это принял. Это важно для меня. — Я знаю, мальчик мой, — голос абоджи звучит успокаивающе, он тёплый и мягкий, словно принимающий весь его груз. — Я всегда тебя поддержу, что бы ни случилось. Тэхён улыбается, вспоминая, как, когда его выгнала омма из дома, спустя пару часов абоджи приехал к нему в ту самую небольшую квартиру, в которой он стал жить с Чимином и Чонгуком, с его оставшимися вещами и конвертом денег, что были спрятаны на дне сумки. Тэхёну было больно, но он знал, что это может кончиться плохо, поэтому, видимо, он хорошо справился с этими чувствами, раз не выглядел раскаявшимся побитым щенком. И ему даже хватило смелости остановить абоджи за рукав рубашки и спросить: — Ты ведь знал, да? Всё время, ещё со школы? — Знал, Тэхён, но не думал, что ты у меня такой честный дурачок. Так они и встречаются по сей день, скрывая это от оммы. Тяжёлые времена требуют отчаянных мер. — Всё хорошо, не переживай за меня. — Тебе нужны деньги? — как всегда, ласковый взгляд и любящий тон. Уголки губ самовольно приподнимаются: абоджи снова спас его день. И Тэхён очень благодарен ему, что не отказался от него, а поддерживает как может. — Что… нет. Ты чего? Я хорошо зарабатываю. И угощаю сегодня. Так что хорошенько покушай. Я заказал высококачественную телятину! После обеда он вручает абоджи конверт с деньгами, тот отказывается, но Тэхён говорит, что это малое, что он может сделать в благодарность. Как-никак он сын и должен помогать родителям, тем более когда спёр деньги у них. Когда абоджи уходит, Тэхён закуривает тонкую сигарету на террасе, дым растворяется в воздухе, и он закрывает глаза, чувствуя, как тело расслабляется. Иногда ему казалось, что он — это скала: прочная, непоколебимая, которую не сломать ни ветрам, ни дождям. Он падал, иногда даже разбивался о землю, но всегда находил силы подняться. Он не любил жалеть себя. Страдать — нет, оставьте это для слабаков. Он встряхнет всю систему. И даже то, что касается Хосока! Нет. Не любит — полюбит. Блять. Кто-то сказал, что в этом мире всё возможно, и, наверное, Тэхён из тех дурачков, что в это поверили. Ах! Долбаный Хосок! Наивный! Думал, что скажет: «Проваливай нахер» — Тэхён уйдёт. Думал, что сможет прикрыться ребёнком — и Тэхён испугается, исчезнет. Нет! Но Чон Хосок решил добивать его снова и снова. Он уходит в армию на два года, пока его ребёнком занимаются родители. Перед этим сказав: «Ты что, не понимаешь… Ты ещё молод, чтобы так гробить себе жизнь со мной. Иди развлекайся». Хорошо, какие проблемы? Тэхён развлекается, ходит с Чимином на его университетские пьянки и знакомится с людьми. Спит с другими парнями. Если Хосок хочет, чтобы он переспал со всем Сеулом, пожалуйста. Какой же грёбаный идиот! Нужно же так втюхаться в Хосока, чтобы не видно было, блять, берегов. Хосок говорит: займись своим делом! Какие проблемы?! Да пожалуйста! Он в процессе! Собственный бренд коллекций сумок “V”. Его гордость! Конечно, он сначала прошел все «прелести жизни и важные уроки», но он не сдавался. И самое, наверное, тупое или самое главное — ради одного человека, который посылал его на четыре стороны. Нет, конечно, он и для себя старался, но показать человеку, что он ошибался, — есть в этом своя прелесть! Конечно, никто не говорил, что будет легко, но он это сделал! Сидел ночи напролёт, делая эскизы, утром бегал по городу, где дешевле можно сшить или закупить материалы. И как хорошо, что сейчас двадцать первый век и все зависимы от интернета. Хорошая реклама, красивое лицо и качественные сумки сделали свое дело. Его бренд начал набирать популярность, множество подписчиков в инстаграме, и есть заказы! Иногда Тэхён думал, что он действительно дурак. Кто ещё мог бы так упорно любить человека, постоянно отталкивающего его? Но он не мог по-другому. Он любил Хосока. Пусть пока эта любовь только приносила только боль и слезы. Когда он признался Чонгуку, это был один из самых трудных моментов в его жизни. Он стоял перед ним, чувствуя, как его руки дрожат, а слова застревают в горле. Он боялся, что Чонгук больше не захочет его знать. — Я… люблю твоего брата, Чонгук. Уже долго и… — он не мог продолжить. Но Чонгук просто посмотрел на него и ответил: — Я знаю. Эти слова стали для Тэхёна спасением, потому что Чонгук не выглядел злым или разочарованным. Он не знал, стоило ли признаваться, но теперь он знал, что хоть кто-то понимает его. И это было важно. Чонгук тоже признался, что видел их в ту ночь, когда Тэхён пришел к нему ночевать в школьное время. — Прости, что раньше не сказал, — сказал Тэ, — если ты хочешь злиться, я пойму, но прошу… — Я понимаю, Тэхён. Тэхёну кажется, больше ничего и не нужно. Чонгук вправду его понимал, поэтому они полночи провели в объятиях. Он затушил сигарету. Глубокий вдох — и снова вперёд. Ошибки были, но он не собирался останавливаться. Как бы это ни звучало, не то чтобы Тэхён взял свою жизнь под контроль, он всё еще в процессе. Было допущено много ошибок. Вероятно, именно поэтому сегодня, после встречи с абоджи, он надевает свою розовую рубашку в полоску — уже после того, как горячий секс с его как бы парнем, Пак Соджуном, остался позади, аккуратно заправляет ее в брюки, будто пытается привести в порядок не только одежду, но и мысли. Четыре месяца как они «вместе». Тэхён был честен с ним, как мог. Он искренне старался дать себе шанс. Дать ему шанс. Но все зря. Клин клином не вышибает, как бы ему ни хотелось. Кем был Соджун для Тэхёна? Наверное, попыткой «нормальности». Соджун — стабильный, без драм, готовый дать ему всё: деньги, развивать бизнес, безопасность, любовь без условий. Но, может быть, конкретно это его и отталкивает. Потому что Тэхён привык к «борьбе». Привык, что любовь — это боль, это невозможно, это «проваливай», за которым всё равно последует «останься». А может, если бы он ещё раз не почувствовал губы Хосока на своих… все сложилось бы иначе. Но всегда есть это «но». Реальность играет с ним злую шутку: он целует Соджуна, а в голове — Хосок. Смотрит в окно после секса и ощущает «пустоту», будто внутри него выжгли всё, что когда-то было важным. Соджун — прекрасный парень. Богат, перспективен, с телом, прекрасно подходящим герою романтической дорамы. А Тэхён, видимо, дурак. Ой, какой же он дурак. — Я больше не приду, — он закрыл веки, пальцы неподконтрольно потянулись к горлу — там, где застрял будто клубок ваты, но одновременно он чувствовал облегчение. Это было осознание конца. Конца того, что никогда не должно было начаться. Снова и снова. Всё те же слова и сцены. Долбаное дежавю. Его не мучает совесть. В голове только: «Ты что, не понимаешь… Ты ещё молод, чтобы так гробить себе жизнь со мной. Иди развлекайся». — Почему? — голос Соджуна тихий, но явно проскальзывает нотка боли и непонимания. — Разве я сделал тебе что-то не так? Я же не давил на тебя! Как ты и просил! — Соджун прикрывается одеялом и приседает на кровать с краю, не понимая, что происходит. Его расстроенный взгляд понятен Тэхёну, но они оба знали, что их отношения держались на отложенном решении Тэ всё прекратить. — Не в тебе дело, — Тэхён подходит к нему и обнимает его лицо ладонями, смотря в глаза. Соджун красивый. Но не тот. Блядский Хосок заполонил его всего без надежды на спасение. Тэхён легко проводит пальцем по его щеке, и Соджун, пользуясь моментом, целует его в ладонь, как самое нежное создание. — Это снова из-за него, да? — он знал ответ, этот вопрос был для них риторическим. Тэхён не отвечает. Молчит, потому что не видит смысла в словах. Потому что ответ написан у него на лице, в пустом взгляде, в том, как он сжал пальцы. Молчит — потому что жалеет. Но это не та жалость. — Я просил не влюбляться в меня, — голос Тэхёна становится тише, почти ломким. — Ты просил невозможного, Тэхён, — Соджун улыбается горько, почти по-детски, сжимая губы и прищуривая глаза, как будто надеется, что боль можно просто зажмурить. Повисает пауза. Настолько тяжёлая, что даже воздух кажется вязким. — Мне жаль, — наконец-то тихо отзывается он. — Ты даже не даешь за тебя побороться, — смотрит на Кима, но в его взгляде нет злобы — только опустошение. — Извини. Но ты должен меня отпустить. — Почему мне кажется, что это не первый твой такой разговор? — Соджун пытается улыбнуться, но губы предательски дрожат. Смотрит в глаза, надеясь всё же найти там сомнение, зацепку, шанс. — Потому что тебе не кажется, — отвечает с грустью, в которой больше усталости, чем боли; снова кладёт руку на щёку Соджуна, осторожно. Как будто извиняется всем своим телом. — Береги себя. Он оставляет короткий, тёплый поцелуй на губах — прощальный. Затем на миг задерживается взглядом, словно пытается запомнить черты. И уходит. Не оборачивается. Он умеет хорошо прощаться — в этом Тэхён преуспел. Ещё одно достижение в его копилке одиночества. * Здесь ему по непонятным причинам комфортно. А возможно, это просто уже выработалась привычка, Тэхён не знает, но ноги ведут его сюда. Он стоял у большого окна в элитной квартире, держа в руке бокал шампанского. На улице уже давно стемнело, и только огни города освещали его лицо, вырезая резкие тени на усталых чертах. Он чувствовал себя разбитым, но в то же время настолько привыкшим к этому состоянию, что даже не пытался его скрыть. Сокджин, как обычно, был его спасением в таких ситуациях. Хотя, конечно, он никогда не признал бы этого вслух. По непонятным причинам он даже знал пароль от этой квартиры и мог зайти, когда душе угодно, как сегодня. Между ними была и правда странная связь. Поэтому, когда Сокджин вошел в дом, он не удивился, увидев Тэхёна. — Почему ты приходишь ко мне? — он стоял в дверях, опершись на косяк и скрестив руки на груди. Его глаза были полузакрыты, наверное, от усталости, но в них читалось любопытство. — Сегодня я расстался с парнем. Не хочу быть дома. Не хочу рассказывать своим друзьям об этом, поэтому сегодня снова посплю у тебя. Твоя кровать в гостиной очень удобная, — ответил Тэхён. Его голос был спокоен, но в нём чувствовалась лёгкая дрожь. Он не хотел говорить о своих чувствах, но Сокджин всегда умел извлечь из него правду. — Я спрашиваю, почему ты приходишь именно ко мне? — повторяет Сокджин, акцентируя последнее слово, будто его не интересует, в чём исповедуется Тэхён, и его взгляд становится более настороженным, но не выглядит злым или недовольным. Это просто «их» общение — острое, с иронией, с подтекстом. — Я жалкий? — Тэхён поворачивается к нему; глаза печальны, но в них тоже есть лёгкая искра вызова. — Да, — отвечает Сокджин без колебаний. — Поэтому, — тяжело вздыхает Тэхён, отвечая на первый вопрос. — Ты ещё тот мудак, но ты всегда говоришь правду. Иногда мне это нужно. Мы стали хорошими друзьями. — Ну уж нет, — хмыкает Сокджин, снимая пальто и кидая его на диван, а затем подходя к Тэхёну. Он выхватывает у него бокал с шампанским и делает глоток. Глаза сужаются, когда он смотрит на младшего. — Ты что, открыл моё шампанское? — Ты говорил: «Будь как дома», — отвечает Тэхён, пожимая плечами, и его губы вытягиваются в лёгкую улыбку, но в глазах нет радости. — Я говорил: «Быть тише воды, ниже травы», — поправляет его Сокджин, и как бы он ни старался говорить слегка суровым тоном, в его глазах блестит лёгкая ирония. — Я предпочёл это не слушать. — Это было ошибкой говорить тебе мой пароль от двери. Пожалел несчастного, называется, — Сокджин снова хмыкает. — Почему ты спишь со всеми, но не со мной?! — Потому что ты друг Хосока. И ты же мне должен. — Это ещё за что? — Сокджин приподнимает брови, взгляд удивлённый, а губы изогнулись в чуть заметной гримасе. Он казался искренне озадаченным, но взгляд был настороженным. — В школе ты разбил моё сердце. — А теперь ты разбиваешь моё, — с ироничным тоном протягивает слова и прикладывает руку к сердцу. — То, что я с тобой не трахаюсь, не может разбивать сердце, — скалится шутливо Тэхён и, отбирая бокал, делает снова глоток. — Долго ещё себя мучить будешь и делать вид, что тебя это не задевает? Нравится, когда к тебе так обращаются? — совсем не снисходительно спрашивает Сокджин. — Я жду. Он не показывает, как на самом деле его колют слова Сокджина. Потому что его «жду» равно «болвану». Ждёт, как слепой у светофора, который никогда не станет зелёным. И всё ещё цепляется за это чувство, как будто любовь оправдывает всё. — Чего? Что он сдастся и прыгнет в твои руки? Дурак. Лучше был бы со мной. — И что мы бы делали? — спрашивает Тэхён, переводя тему. Он смотрит на Сокджина любопытным взглядом, с почти наивным интересом, чуть наклонившись вперёд, как будто ожидая от Сокджина чего-то большего, чем просто ироничный ответ. — Путешествия. Рестораны. Дорогие развлечения. Денег хватит. — Было бы хорошо, — Тэхён улыбается, держа бокал в руке; его пальцы слегка сжали хрусталь, будто пытаясь ухватиться за что-то более устойчивое, чем его собственные мысли. — Но этого мало. — Мало? А у тебя разве есть сейчас что-то больше? — снова укололи слова Тэхёна. Он опустил глаза, будто не признавая этого, и Джин шумно выдохнул. — А что ты хочешь?! Только не говори… — Сокджин разочарованно вздыхает, а губы слегка сжимаются в тонкую линию. — Любви. Любви, Сокджин, — произносит тихо, но слова звучат как признание, которое он так долго держал в себе. В его голосе нет высокомерия, только искренность на грани уязвимости и что-то мягкое, что он редко позволяет себе показывать. — Мои уши кровоточат. Я иду спать, я устал, и так как ты не хочешь даже сделать мне минет, спокойной ночи. — И не мечтай. — Хоть мечтать разреши. И кстати, скоро я женюсь, поэтому найди другое место, куда бы ты бегал, — Сокджин бросает эту фразу, разворачивается и идёт в свою комнату. — Ты что? Ты влюбился? Я не… — Тэхён не может скрыть удивление, его брови поднимаются вверх, а глаза широко раскрываются от неожиданности. Это было явно не то, чего он ожидал от Сокджина. Он двинулся за Сокджином и шёл почти по пятам, пока расслабленный Джин ступал в свою комнату. — Чтобы жениться, не нужно любить, Тэхён, — объясняет как глупому ребёнку, резко останавливаясь перед своей комнатой. Тэхён чуть не врезался в него, и шампанское немного вылилось из бокала. Сокджин, довольный, обернулся с улыбкой на лице. — Это свадебный договор. Я буду приличным мужем в её глазах, как и она — в моих. Но мы будем вольны делать всё, что захотим. — Разве это счастье? — Тэхён почувствовал лёгкое разочарование, его глаза потускнели, и в его голосе звучало сомнение. Он не мог понять, как можно так просто смотреть на такие вещи, как будто деньги — это единственная цель. Он не мог поверить, что Сокджин не видит большего смысла. — Дурак. Деньги — это счастье. И если не хочешь сейчас поскакать на мне, доброй ночи! Утром проваливай тихо, не буди меня, засранец, — он захлопывает дверь перед самым лицом Тэхёна, и тот, опешивший, отступает на шаг. Вот это поворот. Он пошёл к дивану, сел, точнее, развалился на нём, опустошил бокал до дна, положил голову на мягкую подушку и отчаянно застонал. Даже Ким Сокджин может жениться, а он всё бегает за одним мужчиной, как глупый школьник. Сегодня он точно допьёт эту бутылку шампанского и провалится в крепкий сон. Утром Сокджина и не пришлось будить, потому что его и след простыл. Сокджин — ранняя пташка и уходит на работу, когда Тэхён ещё во снах. Поэтому Тэхён, ни в чём себе не отказывая, принимает пенную ванну, мажется дорогими кремами и уходит, оставив записку на зеркале: «Ты лучший». Тэхён не знает, как назвать их отношения. Они не лучшие друзья и вместе не зависают, разве что по обстоятельствам пересекаются. Но Тэхён питает к нему тёплые чувства, возможно, потому что в прошлом они были довольно близки, а старые обиды канули в Лету. Тэхён заходит в маленькую кафешку по дороге, заказывает кофе и круассаны с курицей для себя и своей команды, затем спешит на работу. В студии его встречают знакомые лица. Он здоровается с командой, раздаёт всем кофе и еду, и они улыбаются ему в ответ, благодарно кивая. Тэхён садится за свой стол, где разложены эскизы будущих коллекций. Он и дизайнер, и маркетолог, и менеджер в одном лице. Всё на его плечах, но это его выбор. Почти каждый день он приходит в свой офис, встречает команду и сам проверяет, как идут дела. Сегодня он получает новую поставку тканей, а его помощники оформляют последние заказы. В его голове уже витает идея для следующей коллекции сумок. Он начинает рисовать, погружаясь в процесс, не замечая шума вокруг. Мысли переносят его в мир фантазий, где любая линия на бумаге — шаг к новой мечте. Он выходит с работы поздно, сегодня задержался и чувствует невероятную усталость. Чертыхаясь, быстро садится в заказанное такси. В голове ещё не утихают мысли о делах, и он мечется между ними, словно не успевает за своим собственным ритмом. Всё начинает раздражать. Такси увозит его домой; ему нужно сменить вчерашнюю одежду и принять душ. Входя в дом, он уже чувствует, как усталость тянет его за собой, но не сдаётся. Дома его встречает Чимин за просмотром дорамы и с бутылкой пива. — Привет, — торопливо бросает Тэхён, снимая обувь в коридоре. Его движения резкие, словно он на нервах. Он почти бегом направляется в свою комнату, не оглядываясь. — Привет, — спокойно отвечает Чимин. Поведение Тэхёна для него уже не в новинку, и он про себя думает: «Жалко пацана». Тэхён забегает в свою комнату за чистыми вещами и быстро отправляется в душ; его движения хаотичны и быстры. Внутренний ритм не позволяет остановиться. Когда он выходит из душа, уже одетый, с высушенными волосами, Чимин всё в том же положении на диване, не отрывается от экрана. — И долго ты ещё няней будешь работать? — спрашивает с равнодушной интонацией, не спеша, словно у него нет забот, в то время как Тэхён торопливо надевает обувь, потому что внизу ждёт такси. — Очень смешно, — кривится Тэхён, резко обернувшись и сжав айфон так, что стекло заскрипело под пальцами. Сегодня явно что-то не так. То ли день с самого начала пошёл наперекосяк, то ли это просто накопившиеся эмоции и тень недавних событий, которые до сих пор отзываются внутри. — А кто смеётся-то! — с подколкой добавляет друг. Тэхён просто громко вздыхает и закатывает глаза, больше ничего не отвечая — это его решение, и он выходит, закрывая за собой дверь. Он должен быть в другом месте: там, где чувствует себя как дома, там, где тепло на душе, даже когда колют. Там его место, а за своё место борются. Их отношения с Хосоком сейчас — это не отношения, а новая порция яда и мазохизма. Нелегко стоять и слушать, как тебя просят уйти. Нелегко притворяться, что тебя это не задевает, и делать безразличное лицо. Нелегко, когда в душе кошки скребут. Тебя почти не волнует, сколько горит красный свет, потому что потом всегда загорается зелёный. Нужно просто дождаться. За тьмой всегда есть свет. Никто не говорил, что будет легко. Тэхён вводит пароль от двери квартиры Хосока. Откуда он его знает? Да потому что Хосок, хоть и старается казаться сильным, всё равно сломался. И это неудивительно. Он всю жизнь бегал от ответственности, а она его настигла. Парень, едва окончив школу, должен воспитывать ребёнка, который скоро родится, а он без гроша в кармане. Хосок ушёл из дома, нашёл работу и снимал маленькую квартиру, а по ночам безбожно пил, не справляясь. И Тэхён был тем, кто его спасал. Неважно, глубокая ночь или раннее утро, Тэхён всё бросал и мчался словно ветер, чтобы отвезти пьяного Хосока на такси из похончжана домой и уложить в постель. Неважно даже, если сам отдавался, словно в последний раз, а потом выслушивал, чтобы он убирался прочь, будто то, что было ночью между ними, — всего лишь туман. Вот такая благодарность. Тэхёну иногда самому смешно. Влюбился по уши в мудака и даже себя не ценит. Бесит. Злит. За что ему это?! Кажется, судьба точно над ним издевается. Ох, нет, он не глупый. Он сто раз думал, что пошло оно всё к чёрту… и Хосок… и их отношения, и вся эта ситуация. А потом сидел и ревел, что Хосока не бросит. Больной! Но Тэхён ведь всё помнит. Как Хосок целовал его, как нежно, ласково, с любовью поглаживал, будто держал самое важное в жизни. Это были волшебные несколько ночей, словно Хосок уставал притворяться… И пусть Тэхён за них держится как дурак, но такие чувства не сыграть. Так что, что бы ни сидело в голове у Хосока, Тэхён это выбьет, даже если придётся унижаться каждый раз и слышать эти проклятые «уходи». Хосок — его притяжение. Хосок его совсем не жалеет, плюётся ядом, как змея. Но Тэхён столько этого его выпил, что выработал противоядие. Хосок столько раз говорил «уходи», что Тэхён и не сосчитает. — Какого чёрта ты пришёл? — Ты что, из ума выжил?! — Блять… да ты издеваешься! — Проваливай! Со стороны может показаться, что Тэхён где-то потерял гордость и ударился головой, но он чужого мнения не спрашивает. А может, и стоило бы! «Ты этого хотел, Тэхён? Ты это заслужил?» Да, мысли его тоже не жалели. Было горько, было больно. Но Тэхён и это проглотил. Даже если раздражение и злость накапливаются с каждым разом, Тэхён почти всегда сдерживается. Он молчит, сглатывает, прячет всё под кожей — до тех пор, пока вода не начинает переливаться через край. Иногда он думает, что даже Феникс устал бы столько раз восставать из пепла. Надоело заживлять одни и те же раны. Сколько можно? Тэхён снимает ботинки, надевает тапочки и проходит внутрь. Он знает в этой квартире на втором этаже всё: где стоят чашки, где расположены приправы, где лежат чистые полотенца, что правая тумбочка на кухне скрипит, когда её открываешь — каждую мелочь. Каким кондиционером и порошком пользуется хозяин, потому что Тэхён сам покупает. Его не просят. Ему вообще запрещают. Но он не слушает. Он свой выбор сделал. Он души не чает в Субине. Ребёнок Хосока — его ребёнок! Да, пусть это звучит максимально безумно, Тэхёну всё равно! Он их любит и ради них готов на всё. — О, Тэхён-щи! Вы пришли, — няня кланяется ему в знак приветствия, и он отвечает тем же. Маленький ребёнок в пижаме с покемонами срывается с кровати и бежит к нему на руки, и Тэхён радостно поднимает его. — Тэхён! Ты пришел! — Да, маленький медвежонок! — он радостно покачивает его на руках и поворачивается к няне. — Я уложу его сам. Вы можете идти. Спасибо. Что нужно сказать няне? — Спасибо. До свидания. — До завтра. Спи хорошо, — улыбается она, легко касаясь его щеки, и выходит, тихо прикрыв за собой дверь. Тэхён провожает её к выходу молча, с коротким кивком благодарности, а затем возвращается в детскую. Там всё залито тёплым мягким светом ночника, в комнате пахнет детским шампунем и свежим бельём. Тэхён всегда так делает: идёт домой к Хосоку, будто к себе, отпускает няню, доплачивает за услуги (это их маленький секрет с ней от Хосока, скрывая правдивую цену за услуги — Тэхён просто не хотел ещё больше задевать гордость Хосока, который скорее руку себе отрубит, чем примет помощь) и остаётся с Субином, как будто имеет на это право, пока Хосок задерживается на работе. Хосок не поступил в университет, сразу ушёл в армию, и когда вернулся, пошёл работать в магазин; зарплата небольшая, но жить можно, плюс ещё есть помощь от правительства. Наверное, есть и поддержка от о́ммы Субина, но о ней Хосок вообще не хочет говорить. — Нужно ложиться спать, — мягко говорит Тэхён, наклоняясь и целуя мальчика в лобик. Его голос тёплый, заботливый, наполненный нежностью вечернего ритуала. — Уже поздно, скоро придёт твой абоджи, а мы ведь не хотим, чтобы он рассердился. Да? Субин кивает с серьёзным видом, хотя глаза ещё полны бодрости, как у всех детей, которым слишком рано ложиться спать. — Расскажешь мне сказку? — Какую хочешь? — Тэхён устраивается рядом, садится на кровать и поглаживает мальчика по волосам, улыбаясь ему. Даже если чувствует усталость, с ребёнком ему так хорошо и спокойно, что он не знает, как дальше будет жить без этого маленького солнца, которое так похоже на своего абоджи. — Про солнечную девушку и лунного парня. Тэхён мягко улыбается и начинает рассказывать сказку. Через пару минут глазки Субина закрываются, и он засыпает. Тэ оставляет ещё один маленький поцелуй на лбу, поправляет одеяло и задерживается в комнате малыша: убирает игрушки на место, поправляет мишку, который снова упал с полки (эта верная игрушка пережила даже детство самого Хосока). Затем гасит ночник, закрывает за собой дверь и идёт на кухню. Он готовит на завтра еду для малыша и для Хосока, заодно вытирая слёзы, катившиеся из глаз. Он давно не давал волю этим эмоциям. Но тьма поглощает его. Он чувствует себя бессильным в этот момент. «Когда эта боль закончится?!» — спрашивает он себя и быстро успокаивается, услышав как открывается дверь. Это Хосок пришёл с работы. Он заходит из маленького коридорчика в гостиную, и их глаза встречаются. Хосок, как всегда, смотрит безэмоционально, холодно, и по телу Тэхёна бегут мурашки. Иногда ему кажется, что он всё придумал: что Хосок не называл его красивым принцем, что не целовал его губы, что… — Что ты здесь делаешь? — Хосок выглядит уставшим: тени под глазами, опущенные плечи. Он ставит пакет с алкоголем на стол с глухим стуком и тяжело выдыхает, не смотря на Тэхёна. — Няня ушла пораньше и позвонила мне. Субин уже спит. Ты голоден? — слова сказаны спокойно, почти заботливо, но в воздухе всё натянуто до предела. Тэхён старается звучать естественно, как будто всё в порядке, как будто его присутствие здесь не вызывает вопросов. Как объяснить человеку, что его жизнь — это он? Хосок смотрит на Тэхёна долго, словно исподлобья. Молчание глухое, давящее, как перед бурей, а затем он выговаривает ужасные слова сразу — тихо, но резко, без церемоний, и они бьют Тэхёна под дых. — Ты думаешь, я не знаю о твоём плане?! — Хосок делает шаг вперёд. Слишком близко. Воздух между ними становится тяжёлым, как перед падением. Он шумно выдыхает — в этом выдохе злоба, боль и отчаяние. Его глаза сверкают яростью, за которой прячется страх. Тэхён вздрагивает и удивлённо приподнимает брови, почти испуганно. Хосок подходит вплотную и шумно выдыхает; его глаза полны ярости. Второй год. День за днём. Хосок всё яснее понимает: пиздец. Не громкий, не внезапный — тихий, растянутый, обволакивающий, как туман, ползущий по полу. Вещи Тэхёна повсюду. В ванной — его зубная щётка рядом с детской пастой Субина. Кремы на полке, которую Хосок никогда не уступал, — Тэхён просто занял её, как будто был дома. На кухне — порядок и тепло: остатки пищи, аккуратно прикрытые крышками, кружка, в которой всегда остаётся глоток чая. Субин всё время спрашивает о Тэхёне, будто тот уже часть их семьи, будто он здесь навсегда. А Тэхён, он как сквозняк, просачивается в маленькую щель, как солнечный луч в щель между шторами — неуловим, но вездесущ. Он не должен быть здесь, но почему-то вошёл в их дом незаметно, но крепко. А вместе с тем — и в сердце Хосока. Хосок чувствует, знает: он губит свою жизнь, но Тэхёну этого не позволит. Тот должен сверкать, должен лететь, а не варить супы и гладить детские пижамы, не сжимать себя до размеров чужого быта. У него — мечты, бизнес, энергия, сияние. А у Хосока — ребёнок, разбитая жизнь, страх. Страх оказаться не тем, кого ждут. Он знает о себе: он нерешительный, нестабильный, застрявший в своей истории, как в болоте. Его борьба — ежедневная, глухая: найти себя, понять, кто он, принять себя. Но пока он сам себя не может принять, то как он может принять Тэхёна?! Каждый раз, когда Тэхён делает шаг ближе, Хосок инстинктивно отступает. Потому что ближе — больнее. Потому что ближе — слишком реально. Потому что в глубине души он верит: не достоин. Он знает. Хосок разный, запутавшийся. Он не плохой, не злой, просто усталый и испуганный. И, может быть, он ничего не знает наверняка, кроме одного: он не эгоист. Он восхищается Тэхёном — по-настоящему, искренне. И именно поэтому готов сказать главное. Их пути расходятся. Тянуть Тэхёна за собой он не будет. Не сделает его несчастным. Пусть Тэхён летит. — Что? — Я больше не хочу, чтобы ты приходил в мой дом, Тэхён. Это всё нужно закончить. Проваливай. «Проваливай… проваливай…» Тэхёну уже тошно от этих слов, честно. Хосок так глубоко погряз в этом дерьме, что ему, кажется, даже нравится повторять, будто Тэхён лишний в его жизни. Как заезженная пластинка. И он бы ушёл. В самом деле. Плюнул бы на всё и ушёл. Уже уходил, кстати. Но тогда Хосок вернулся пьяный, ребёнок был у родителей, а сам он — разбитый, несчастный, с мокрыми от слёз глазами, цеплялся за Тэхёна, умолял не уходить, извинялся, целовал… И Тэхён поверил. Не правда ли, что у трезвого на уме — у пьяного на языке? Только утром заиграла вторая пластинка: его попросили убраться из жизни. Возможно, Тэхён сам запутался? — Хосок… — У меня нет на это времени, Тэхён! Я всё тебе сказал. Забирай свои вещи и уходи. Я устал. — Хосок… блять… ты… — Тэхён сжимает кулаки, голос дрожит от ярости и боли. — Никуда я, блять, не уйду, Хосок. Потому что ты не ёбаный неудачник, а я не ищу прекрасной жизни. Для меня ты и Субин — всё счастье в мире! И ты просто тупой дурак, если позволяешь себе думать иначе! — он говорит уже протяжно, потому что горло начинает драть, а глаза становятся влажными. — Никто мне не нужен, кроме вас! Не прекрасный принц, блять, потому что я не ёбаная принцесса, которую нужно спасать! Почему ты решил управлять моей жизнью и думать, что мне лучше, а что нет?! Как ты посмел?! — Это не правильно. — Когда это тебе стало ебать, что правильно, а что нет?! Не говори так… пожалуйста. Ради тебя я стал таким сильным, Хосок. Ради тебя и Субина! Я люблю тебя… и я… Но Хосок будто не слышит этих слов, даже если бы он закричал. В его глазах — своя борьба… Хосок — это человек, который всю жизнь бежал от ответственности, потому что считал себя «недостойным» счастья и нёс комплекс «неидеального сына». Его жестокость — это страх. Хосок не умеет просить помощи, а Субин — случайность, разрушившая его иллюзию воли. И Тэхён — единственный, кто его спасает, но Хосок ненавидит себя за слабость. — Чего ты ждёшь?! — Хосок резко перебивает, глаза горят чем-то диким. — Тебе здесь не место! Хочешь, чтобы я тебя трахнул?! Хорошо! Хосок вгрызается в его губы — не поцелуй, а наказание. Зубы ранят, руки сдавливают. Губы Тэхёна сминаются под его напором, тело прижимают ближе к себе, и Тэхён, как последний дурак, не уважающий себя, цепляется и за эту крошку, что ему дают, отвечает, хоть знает — дальше будет только хуже. Но эти прелюдии долго не продолжаются. Хосок резко разворачивает его, прижимает животом к столу; холодная столешница впивается в кожу. Брюки с бельём стягиваются грубо, без намёка на нежность. — Тебе так нравится, да?! — шипит он в ухо, и Тэхён молчит. Потому что это не вопрос — это очередной способ Хосока доказать, что он слаб, но прикрывает это злобой. Тэхён закусывает губу, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Хосок плюёт на руку, смазывает себя и входит без подготовки. Резко, грубо, больно. Тэхён задыхается, прикусывает руку, чтобы не застонать, не выдать, насколько больно. В соседней комнате спит ребёнок, он не имеет права шуметь. Он терпит. Слёзы катятся по щекам, но он даже не пытается их смахнуть. Боль постепенно притупляется, но удовольствия нет. Потому что сейчас больно не телу — а всему остальному. Там, где стучит ненормально сердце и снова покрывается ранами. Кое-что Хосок все-таки умеет делать идеально. Приземлять. Хосок кончает себе в руку, резко, почти с ненавистью, хватает первое попавшееся полотенце, вытирается. Дышит, как загнанный зверь, застёгивая джинсы. Тэхён всё ещё лежит на столешнице, не в силах пошевелиться. Только потом приходит в себя и поправляет свои штаны с бельём, однако слёзы не останавливаются. Там, внутри, что-то хрустнуло. Не громко — без драматичных звуков, но настолько ясно, что стало трудно дышать. — Блять! — Хосок рычит, хватается за свои волосы, сжимает их в кулаках. — Это тебе, блять, надо? Это? Тэхён поднимает на него взгляд — ни блеска, ни огня, только мертвое стекло, словно выжженное солнцем. Эти слова бьют больнее, чем всё остальное. Его челюсть свело от напряжения, будто кто-то затянул трос в груди на последнюю нить, но Хосок не останавливается, будто этого мало. — Да открой ты уже наконец-то эти ёбаные глаза, блять, Тэхён! — его голос дрожит, но не от жалости, а от злости. — Это мой ребёнок! Это моя проклятая жизнь! Какое тебе до неё дело?! Живи свою жизнь. Уходи! И сегодня Тэхён ломается. Он больше не хочет сражаться, потому что, кажется, Хосок уже проиграл. И проиграл ещё до начала. Тэхён не боялся показывать свои чувства, и хотя это иногда становилось для него испытанием, слова Хосока сегодня вонзились в него, как нож. Что-то внутри разрывается, и он чувствует: это конец. Он глубоко вдыхает, будто пытается в последний раз вдохнуть воздух, которым дышали они оба. — Больше ты меня не увидишь, — его голос тихий, сломленный, но в нём — окончательность. — Я устал, Хосок… устал бороться один. Он поднимает глаза, и в них не злость, не обида, а пустота. Та, что остаётся, когда слишком долго ждёшь того, что никогда не придёт. — И да, ты прав, — он продолжает, втягивает сопли, вытирает мокрые глаза и смотрит уверенно, но с болью на Хосока, который напрягается, будто ждёт удара. — Это не я не повзрослел, — Тэхён улыбается, но в этой улыбке — полная горечь боли. — Я пытался… я реально пытался. А ты… — голос ломается, но он не останавливается. — Ты даже, блять, на каплю не постарался. Хосок опускает глаза, будто ему нечего сказать. Его кулаки сжаты так сильно, что суставы побелели, а в груди — пустота, будто кто-то вырвал оттуда всё, что ещё оставалось живого. Он не поднимает глаз. Не говорит ни слова. Закусил губу до крови, чтобы промолчать. А Тэхён ждёт — всего секунду, может слово, может шаг, может хоть что-то. Но… тишина. Его не останавливают — этого не происходит. Только собственное сердце бьётся так громко, что, кажется, вот-вот разорвётся. Он выходит из кухни, одевается быстро, почти механически, пальцы дрожат, но он не даёт себе остановиться. Нельзя останавливаться, потому что, если он замедлится хоть на мгновение, — сломается снова. Дверь захлопывается за ним с глухим стуком, и он бежит. Бежит, потому что, если остановится, — передумает. Бежит, потому что, если оглянется, увидит то, что больше не его. Только за его спиной — тишина. Ни шагов. Ни крика. Ни «останься». Только ветер, холодный и резкий, и собственные слёзы, которые он даже не пытается смахнуть. Потому что всё кончено. И теперь только вперёд, даже если сердце осталось там, разорванное на куски придуманной, наверное, его же глупой иллюзией, как и он сам. Всё идёт к черту. Бар. Всё как в тумане — стакан за стаканом. Кто-то что-то сказал — его кулаки уже в крови. В участке он наконец почувствовал — вот она, дна граница. Его взгляд — как заброшенная станция. Он опустился на лавку в углу и впервые позволил себе почувствовать, насколько он несчастен. И именно тогда врывается Чимин — запыхавшийся, встревоженный, но уверенный, как всегда. Он говорит с офицером, берёт ответственность на себя. Поручитель. Друг. Заканчивается штрафом — и такси, которое Чимин ловит с практичностью человека, уставшего от чужих катастроф. Всю дорогу они молчали. Он будет скучать по мальчишке и даже по жёсткому Хосоку, но больше не позволит, чтобы об него вытирали ноги. Он устал сражаться. А может, просто извилины в голове начали работать. Ещё один недоделанный романтик. Сломанный. Кретин. Как только они заходят в квартиру, дверь за ними едва успевает захлопнуться, и Тэхён заливается слезами. Он сжимается, как ребёнок, падает на колени прямо в прихожей и рыдает в голос, наконец позволяя себе всё, что держал внутри. Чимин молча подходит, садится рядом и просто обнимает его. Он ничего не говорит, потому что знает: сейчас слова только помешают. И остаётся с ним до самого утра. * Тэхён только два дня провалялся в кровати и никуда не выходил, а потом взял себя в руки, как всегда. У него нет времени прохлаждаться или умирать от любви, жалеть себя и скулить, как собака — жизнь продолжается. У него дел полон вагон. Бизнес — это тебе не шутки. Но да, ему грустно, ему больно, он злится, он разочарован, но больше он не позволит никому с собой так обращаться. Поэтому — чёрт побери этого Хосока! Он выживет. Выживать получается. А вот жить — нет. Не в буквальном смысле, конечно, а в том, что после работы Тэхён всё чаще считает лучшим решением пропустить по стаканчику. Только в его случае — это не один-два, а пара бутылок соджу, иногда сменяющихся вином. Чимин с Чонгуком волнуются, стараются говорить с ним, просят не пить так много. А он, устало улыбаясь, повторяет, что всё под контролем. Вот только «всё под контролем» у него означает — не идти домой, а оставаться пьяным у Сокджина. Сокджин, конечно, не в восторге от такой «традиции», но чаще всего ничего не говорит. Просто молча наблюдает, как Тэхён медленно и незаметно губит себя. Он и сам занят и поздно приходит домой. И так целый месяц. Как в тумане. Сегодня именно такой день: Тэхён открывает глаза где-то под вечер в гостиной комнате Сокджина. Голова гудит, тело ватное, в комнате — полумрак. Разбудили его не звуки города за окном и не свет, а чьи-то голоса. Не громкие, но достаточно чёткие, чтобы выдернуть его из сна. Он медленно поднимается, садится на краю кровати, морщась, протирает глаза. Что-то внутри — может, усталость, а может, тревога — подталкивает его встать. Он подходит к двери и, затаив дыхание, осторожно приоткрывает её, стараясь не издать ни звука. Вмешиваться в дела Сокджина он не собирался, но странное внутреннее ощущение подсказывает: стоит прислушаться. Он приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы видеть и слышать, но остаётся в тени. Голоса становятся ясными. — Видимо, я сменю квартиру, чтобы ко мне не приходили всякие алкаши плакаться, — досадливо произносит Сокджин. — Я не хотел идти домой. Там теперь слишком… — тяжело вздыхает Хосок, стараясь подобрать слово, — просто не то. Сердце начинает ускоренно биться внутри. Тэхён замирает. В щёлочке видно, как напротив него сидит Хосок. Тот опустил плечи, как будто сдался. Тэхёну становится тяжело дышать, напряжение пронзает до самых пальцев. Подслушивать плохо, он знает. Но уйти сейчас он просто не в силах. — Ты о чём? — спрашивает Сокджин без особой мягкости, но и без осуждения. — Субин вечно спрашивает, когда придёт Тэхён. На меня злится даже родной брат, а я всегда его защищал, — Хосок досадливо щёлкает языком. Но в голосе не злоба, только усталость. Он звучит тихо, почти потерянно, но голос уже не такой пьяный. — Никогда бы не подумал, что он может таким быть. Пришёл и сказал, что я последняя сволочь. Я им горжусь… Это я завяз в своём дерьме, да, да? — Если хочешь услышать, что ты кретин, то да, — подтверждает Сокджин почти равнодушно, но без злобы. — Может… ему бы было лучше с тобой. — Если ты о Тэхёне, то я ему предлагал. Каюсь, — улыбается Сокджин, поднимая руки в жесте сдачи. — Но он слишком умный, чтобы быть со мной. Хотя, знаешь… я не уверен, выбрал ли он тебя. — Я обидел самого важного и лучшего человека, которого люблю, — голос Хосока дрожит, но он всё же выговаривает это как приговор самому себе. — Но после такого… прощения нет. За дверью Тэхён зажимает рот рукой, чтобы не вырвался ни звука. Воздух рвётся наружу с тихим, сдавленным всхлипом. Он тяжело выдыхает в ладонь, а другую руку кладёт на живот, словно пытается унять ту тупую, острую боль, которая разливается внутри. Он не хочет вспоминать ту ночь, но она всё равно, будто на заставке, — мигает каждый раз, когда он закрывает глаза. Вот оно — признание. Настоящее. Желанное. Долгожданное. И всё равно… легче не становится. Никакое «люблю» не перекрывает боль, накопившуюся годами. Не залатать одним словом дыру, ставшую частью сердца. — И что ты ему сказал? — Сокджин приподнимает бровь с лёгкой насмешкой, будто в изумлении. Тэхён не рассказывал подробности, да и сам Сокджин просил избавить его от этого. Поэтому сейчас играть перед Хосоком совсем несложно. Повернув голову к двери, где виднеется приоткрытая щель, он улыбается, зная, что Тэхён может слышать их разговор. — То, что должен был, — хрипло отвечает Хосок. — Сейчас снова будешь плакаться… или скажешь по делу! — резко, почти раздражённо бросает Сокджин. — Блять, Сокджин, а что я могу! — он встаёт, будто не может усидеть на месте, и начинает метаться по комнате. — Что я ему дам? Я ещё со школы нихуя не имел! Он заслуживает лучшего, чем я, — он сжимает кулаки, и в глазах слёзы, но он не позволяет им упасть. — Я не буду его тянуть вниз, чтобы он гнил здесь со мной, ебучим неудачником, что провалил два экзамена на копа, да с маленьким ребёнком. Да я едва ли концы с концами свожу! А ты посмотри на него… — вдруг замирает Хосок, опускает плечи, выговаривая почти шёпотом, как признание, — Да он же эталон красоты! Он должен достичь большего! Влюбится в хорошего и богатого парня и жить счастливо! А со мной что он будет иметь?! Нихуя! — Хосок медленно поворачивается к Сокджину, и в голосе снова горькая, почти болезненная искренность: — Лучше бы он точно был с тобой. Слова Хосока — как удары ножом по сердцу. Один за другим. И каждый — в самую суть. Рука на животе дрожит, а дыхание становится неровным. Он не в силах больше сдерживать слёзы, они катятся по щекам тихо, будто бы и не настоящие. Он не знал, что эти признания будет так больно слышать. Он ждал их, мечтал, прокручивал в голове десятки вариантов… Но сейчас, когда всё это вылетает из уст Хосока — искренне, беспомощно, с отчаянием, — Тэхён чувствует себя опустошённым. Он прижимается лбом к косяку двери, закрывает глаза, словно желает исчезнуть. «Эталон красоты». Почему же от этих слов так сильно щемит грудь? Он кусает губу, чтобы не издать ни звука. Он хотел, чтобы его любили, чтобы за него хоть немного боролись. Он сжимает кулаки. — Ты дурак, Хосок, — голос Сокджина звучит жёстко, почти холодно, но в нём бьётся неравнодушие. Он поднимается с дивана, глядя прямо в уставшего, потерянного Хосока. — И лучше, чтобы ты понял это сейчас, пока, возможно, есть шанс хоть что-то исправить. Не знаю, почему ты увяз в таком дерьме, но я знаю другого Хосока, который мог всё решить и заговаривать зубы кому угодно за три минуты. И ты сам прекрасно знаешь, что можешь больше, но почему-то боишься переступить черту. Так что хватит ныть и проваливай из моего дома. Сделай уже хоть что-то. — Ты что меня реально выгоняешь? — Хосок слабо улыбается, не веря, что это всерьез. — Да, — кивает Сокджин. — Потому что мне надоело работать бесплатным психологом. — Он делает шаг вперёд и добавляет, почти издеваясь, но с усталой безнадёжностью: — И никто даже не скажет, что, чёрт возьми, я крутой. Но, зная мою доброту, я вызову тебе такси и даже заплачу! Я спать. — Пошёл ты, — тихо, без ярости, но с болью говорит Хосок. — Чудесно. Когда Джин почти доходит до своей комнаты, его окликает Хосок. — Что? — устало отзывается Сокджин, повернувшись на полпути. — Спасибо, — Сокджин только улыбается, и в этой улыбке чуть больше, чем просто сарказм. Он закрывает за собой дверь, показывая, что сегодня с него хватит, и Хосок шумно выдыхает. Тэхён глубоко вдыхает, словно пытается выжечь из себя остатки слабости. Но нет, он не позволит даже этим, таким важным и искренним словам так легко собой манипулировать. Слишком поздно. Он не выйдет и не посмотрит в глаза Хосоку. Он просто начнёт новую жизнь. Без Чон Хосока. * Проходит четыре месяца. Тэхён взялся за голову по-настоящему. Больше никаких бутылок, никакого онемения под градусом. Больше никаких случайных связей, никаких попыток наполнить пустоту чужими прикосновениями либо пустыми свиданиями. Он покончил с этим. Наверное, тот услышанный разговор всё поставил на свои места. Проблема была не в нём. Он так долго копался в себе, искал изъяны, разбирал по кусочкам своё «я», спрашивал, что с ним «не так», почему ему не дают шанса, не выбирают его, как будто он недостаточно хорош. А на деле всё оказалось иначе. Это просто Хосок застрял в своей неуверенности и жалости. Это он не мог понять, что его могут любить просто так — не за достижения, не за стабильность, а за самого себя. И Тэхён старался это изменить. Но, к сожалению, пока второй не примет правду и не будет готов посмотреть в лицо своим страхам, ты бессилен. Он скучает по Субину. До боли. До судорог в груди. Уйти вот так, ничего не объяснив ребёнку, — это было жестоко. Но ещё жёстче было бы остаться и притворяться, будто ничего не изменилось. Теперь он не часть их жизни. И это нужно принять, даже если внутри всё рвётся. — Я не понимаю, почему мы в плюсе? Что-то не сходится… Ты не выплатила всем зарплату? — с недоумением Тэхён хмуро смотрит на экран, перебирая отчёты. Он сидит в своём офисе, усталый, но собранный. Всё изменилось — и он вместе с этим. — Нет, я же тебе говорила, — спокойно отвечает Суджин, его помощница. — Три месяца назад мы наняли нового водителя, и он отказался от зарплаты. Тэхён моргает, не сразу веря услышанному. — Что, прости? Отказался… от зарплаты? — хмурится он. — Люди ведь работают ради денег. Суджин просто протягивает ему резюме того человека, которого наняла, и Тэхён, если бы не сидел, точно бы упал. Он смотрит на фото… имя… и сердце делает кульбит. Чон Хосок. «Блять…» — Он работал… — Да, — подтверждает она. — Просил не говорить, пока не уволится. Сказал, что просто хотел тебе помочь, выплатить свой долг. «Долг?» Тэхён чуть ли не давится слюной. Он просит оставить его одного и остаётся сидеть, как будто во второй реальности. Значит… Значит… всё это время Хосок был рядом, работал, молчал, помогал. Не словами, а делом, маленькими шагами. И что это было? Попытка обратить на себя внимание? Или просто желание «вернуть долг»? За что? За эти бесконечные ужины, за чистую одежду Субина, за таблетки от температуры, за тёплый плед на диване, за сказки перед сном? Тэхён встряхивает головой. Нет, это не о деньгах и не о благодарности. Хосок бы так с ним не поступил? Верно? Возможно, это о раскаянии. О шаге. Первом, тихом, неуверенном. Тэхёну просто нужно знать! Он долго смотрит на экран телефона, пальцы дрожат, и Тэхён не сразу решается нажать кнопку вызова. Он будто слышит, как бьётся сердце в груди — быстро, громко, словно оно хочет выскочить наружу. Он думал, что все закрыл. Что хватит. Что выдохнул. Перекрасил. Забыл. — Алло? — знакомый голос в трубке. Хриплый, уставший. И всё равно — живой, настоящий. Тэхён сглатывает. Ни черта не выдохнул. Не забыл. — Это… я, — он не узнаёт свой голос. Он звучит сдержанно, словно наполовину потерянно. — Я… я узнал. Ты работал… Пауза. Слишком длинная. — Прости, — мягко говорит Хосок. — Я не хотел, чтобы ты узнал так. Я просто… хотел сделать хоть что-нибудь для тебя, сказать таким образом спасибо и извиниться. Тэхён почти шепчет: — Ты три месяца был рядом… и не сказал. — Я не хотел тебе мешать, — Хосок выдыхает. Тишина снова. Но в ней не вражда, а что-то другое — нерешительная надежда. — Позволь мне всё объяснить, — тихо продолжает Хосок. — За ужином. Я приглашаю тебя. Сегодня. Только ты и я. Тэхён замирает. Он не ожидал этого. Сердце снова бешено бьётся. Ужин? Он? После всего? Такие простые слова вылетают изо рта Хосока: «Просто ужин». За столько лет… Хосок впервые его приглашает куда-то… Он же вычеркнул. У него новая жизнь. Он больше не хочет страдать. «Что происходит?!» — вопят его мысли. Он спит? — Тэхён? Я хочу всё исправить. Я знаю, что словами это не исправить, — честно, спокойно, — но я хочу извиниться. Просто будь рядом. Один вечер. Тэхён долго молчит. Он, кажется, в тихой панике. А потом кивает, даже если Хосок этого не видит. — Хорошо. Один вечер. Короткий ужин. — Спасибо. Я вышлю адрес. Тэхён бросает телефон, будто он заражён. Он, кажется, ничего не понимает, но быстро встаёт с кресла, чтобы отправиться домой и принарядиться. Не для Хосока, а для себя. Тэхён зашёл внутрь и чуть не повернул назад. Он весь на нервах: руки холодные, дыхание поверхностное. Он не помнит, когда в последний раз так волновался перед обычным ужином. Нет, это не «обычный ужин». Ресторан оказался небольшим, но со вкусом. Сдержанно освещённый, без лишнего пафоса, и всё же с той особенной атмосферой, которую создают деревянная мебель, мягкий свет ламп и лёгкая музыка на фоне. Он замечает столик в углу. И его. Хосок уже сидит — спокойный, но видно, что тоже напряжён. Он в тёмной рубашке, немного небрит, но именно в той своей неряшливой красоте, от которой у Тэхёна каждый раз перехватывало дыхание. И сейчас не исключение. «Боже», — мелькает у него в голове. Он и забыл, насколько глупо влюблён в этого человека. Слишком глупо, слишком сильно. Он тут же гонит эти мысли прочь, выстраивая между собой и сердцем тонкий, хрупкий заслон. — Привет, — Хосок встаёт с кресла, мягко говорит и кивает на свободный стул напротив. — Присаживайся. Тэхён снимает лёгкое пальто и аккуратно кладёт его на спинку стула — слишком аккуратно, почти выверенно, как будто этот жест помогает ему удерживать себя в руках, и садится. Неспешно, сдержанно. — Ты хорошо выглядишь, — продолжает Хосок и улыбается своей проклятой улыбкой-сердечком. Той самой, которую Тэхён когда-то любил до боли. И в этот момент ему хочется разрыдаться просто потому, что они здесь, вместе, впервые за столько лет. В ресторане. Обычная вещь, банальность, но с ним это никогда не было обыденно. С Хосоком не бывает просто. Тэхён сжимает джинсы на коленях, чуть не ломая пальцы. «Не сейчас. Только не сейчас. Не расклеивайся, Ким Тэхён», — говорит он мысленно себе. — Спасибо, — выговаривает он наконец, почти шёпотом. Хосок заказал бутылку красного и два стейка — всё, как любит Тэхён. Он запомнил. Когда официанты приносят еду, Тэхён смотрит на тарелку, и у него сжимается желудок. Он даже дышать нормально не может, не то что кусок проглотить. Он тянется к бокалу вина, чтобы хоть как-то смочить горло. Хотя сам знает — это не для вкуса, а чтобы не рухнуть прямо здесь. Хосок смотрит на него и, словно улавливая всё, что происходит внутри, медленно выдыхает. — Прости, что я не спросил и заранее сделал заказ, — он кивает в сторону еды. — Я просто… хотел поблагодарить тебя. — Деньги… — первое, что вырывается у Тэхёна, даже неполное нормальное предложение. Его голос ломается, фраза не складывается до конца. Он будто ведёт себя как первоклассник, который ничего не понимает и нервничает в незнакомой ему обстановке. — Не нужно, — мягко, но чётко перебивает Хосок. — Я поступил так, как считал правильным. Я хотел просто поблагодарить тебя, не словами, за то, что ты был рядом. Тэхён словно захлёбывается воздухом. Ему не хватает дыхания. Он чувствует, как всё внутри сжимается — то сердце, то горло, то живот. — Я сделал то, что должен был, — продолжает Хосок и на мгновение опускает глаза. А потом снова смотрит прямо, честно, без попытки скрыться за привычной маской. — Так что давай не будем об этом. Я просто… — Он обрывает фразу, молчит, а потом тихо, хрипло продолжает: — Я могу сказать тысячу раз «прости» и буду говорить каждый день, но эти слова не перечеркнут того, что я натворил и как глупо себя вёл. Тэхён поднимает на него взгляд и видит его настоящего. И этот взгляд уже не полон жалости к себе. Нет, он будто стал старше, мудрее, тише. «Передо мной реальный Чон Хосок, которого я знал?» — спрашивает он себя. Хосок выглядит иначе, будто расцвёл. В нём больше нет той тени, что раньше всегда висела над ним: раздражения, усталости, холодного недовольства жизнью. Исчез жёсткий, колкий взгляд, которым он будто отталкивал весь мир. Теперь он спокоен, уверен. Он двигается легко, с достоинством, режет стейк так, будто делает это не в спешке, а с вниманием и удовольствием. Улыбается не натянуто, а по-настоящему — мягко, почти нежно. В его лице что-то новое: не показная радость, а принятая тишина внутри. Как у человека, который перестал бороться с собой и начал жить, принял, кто он есть, и выбрал не жаловаться, а идти вперёд. И именно это спокойствие сбивает Тэхёна с толку. Потому что рядом с таким Хосоком ему самому хочется исчезнуть, провалиться сквозь землю. Он этого не ожидал, никогда. Он уже готов был сдаться. Он и сдался. Он был уверен, что всё сломано, что сломался Хосок, что сломались они. Он принял поражение. А теперь перед ним кто-то другой — всё тот же Хосок, но как будто из другого мира. И это пугает. Он утопает в этом ощущении, как в воде без дна: не больно, просто потерянно, слишком по-настоящему. — Я повторюсь, но я, правда, сегодня просто хотел сказать… спасибо. Спасибо, что пришёл. «За то, что ты был. За то, что ты терпел меня. Что не бросил раньше, хотя должен был». Тэхён сидит как на лезвии. Он не знает, как дышать, что чувствовать. Эти слова как сон. Он столько раз представлял себе извинения, сцены, диалоги, но никогда не верил, что они станут реальностью. Он смотрит на Хосока, и в его глазах нет больше отчаяния, есть покаяние и перемена. Не показная, не выставленная напоказ, а настоящая — сквозь действия. Он не просит быть рядом, не умоляет, а даёт выбор, и именно это трогает сильнее любых слов. Не «вернись ко мне», а «у тебя есть право решать». — Я не знаю, что я должен сказать, — Тэхён говорит честно. Голос тихий, почти трясущийся. — Ничего и не нужно, — отвечает Хосок и чуть улыбается. Не так, как раньше, а по-хорошему, тепло. — Просто наслаждайся едой. Тэхён сглатывает и кивает. — Вот, держи, — Хосок протягивает к нему свою тарелку с нарезанными кусочками. — Давай мне свою, я нарежу. «Почему это так… до слёз!» — спрашивает себя Тэхён. Хосок просто ухаживает, а ощущение, будто он звезду с неба достал. Тэхён такой идиот, что сам себя так закопал? Что такие обычные вещи от Хосока кажутся чем-то необычным. — Хочу похвалиться, — снова произносит Хосок, немного смущённо. — Я сдал экзамен на полицейского. Скоро приступаю к работе. Знаешь… для меня это по-настоящему новое. Не знаю, получится ли у меня… но я буду стараться. И Тэхён слышит за этим не просто «Хочу, чтобы ты знал», а: «Ты гордишься мной? Я хочу быть достойным тебя!». И да, он гордится. Хосок будто повзрослел на глазах, не просто словами, а своими действиями. Он не манипулирует ребёнком, не вспоминает Субина, не давит на жалость, не винит весь мир, а просто показывает, что изменился. Маленькими шагами, но уверенно. Молча помогал, наверное, валился с ног, работая точно на двух работах, потому что деньги всё равно нужны, пригласил на ужин, ухаживает… И всё это слишком… Тэхён не выдерживает. Слёзы приходят внезапно, тихо, горячо. Они просто начинают течь по щекам, и он больше не может их остановить. Он старался до последнего, сдерживал всё в себе: эмоции, воспоминания, ту боль, которая уже казалась отмершей. Хотел быть спокойным, ровным, почти холодным, думал, что сможет, репетировал в голове фразы, готовил маску, натягивал на себя равнодушие, как броню. Но всё пошло прахом, стоило ему только переступить порог ресторана. Нет, ещё раньше, ещё когда получил это приглашение. Или, может быть, в тот момент, когда увидел Хосока: спокойного, обновлённого, как будто другого человека. И всё сорвалось, потекло, но не наружу, а внутри. — Прости… я просто… мне нужно уйти, — Тэхён срывается с места. Ему становится жарко, душно. Он почти бежит к выходу, даже не надевая пальто. Он мечтал об этом моменте… слишком долго. Так долго, что теперь, когда он стал реальностью, он не может поверить, что это правда. Это слишком. Слёзы… как будто всё внутри не выдержало этой доброты, этой перемены, этого тихого «Я всё ещё рядом». — Тэхён, постой… прости, — Хосок догоняет, дотрагивается до его плеча, но Тэхён быстро сбрасывает его руки, молча просит не трогать его. И Хосок просто стоит рядом, молча, не жмёт, не тянет, ждёт. — Всё хорошо, Тэхён, — тихо, почти шёпотом говорит он. Тэхён держится за живот, как будто только это не даёт ему разлететься на части. Он жадно глотает воздух, вытирает лицо рукавом и не убегает, просто стоит рядом. И чувствует, как в груди пробивается что-то новое, живое. Хосок накидывает ему на плечи пальто. — Ты забыл, — тихо говорит он, застёгивая пуговицу на уровне живота. Голос мягкий, внимательный, без напора, без «ну, подожди», без «давай поговорим». — Мы можем просто прогуляться. Я провожу тебя, если ты позволишь. Тебе не обязательно говорить, если не хочешь. Тэхён не отвечает, но не уходит. Он просто кивает, вытирая последнюю слезу со щеки. И этого достаточно. Они начинают уходить — спокойно, рядом, не прикасаясь. Шуршат ногами по асфальту, молчат. У каждого из них буря внутри, но снаружи царит тишина. Долго они идут молча, пока Хосок не останавливается ненадолго, подходя к дому Тэхёна, словно набираясь смелости, и говорит: — Я не прошу тебя вернуться, — Тэхён поднимает на него взгляд. — Мне просто… важно быть рядом, хоть немного, хоть на расстоянии. — Ему тяжело, он сглатывает и снова продолжает, тихо, осторожно, будто Тэхён — что-то ломкое. — Если тебе больно — я хочу знать. Если ты злишься — тоже. Если хочешь, чтобы я исчез — скажи. Но… если хоть маленькая часть тебя хочет, чтобы я остался, я останусь. И докажу каждый день, что достоин тебя любить. Тэхён сжимает пальцы в карманах, слушает, молчит, ибо не знает, как вынести эту нежность, не сломавшись снова. Хосок не ждёт ответа. Каждая пауза — просьба без давления. Тэхён молчит долго, так долго, что Хосок уже принимает за ответ, что ему лучше уйти, но вдруг, севшим голосом, почти неузнаваемым, Тэхён произносит: — Я не знаю… «Как снова не бояться. Как не ждать, что ты снова засомневаешься. Я не знаю, могу ли я… довериться». Он поднимает взгляд. Глаза всё ещё покрасневшие, но уже не от боли, а от чего-то другого — от усталости, от желания хоть что-то оставить в живых. — Я не прошу дать ответ мне сегодня, — Хосок мягко улыбается и позволяет себе сделать шаг ближе, дотянуться до его волос и заправить за ухо прядь, слегка погладив щеку Тэхёна. — Всё, что я хоть когда-то хотел, это чтобы ты был счастлив, и не мог поверить, что ты будешь таким со мной. Я долго к этому шёл. Извини и за это тоже. Ты заслуживаешь самого лучшего, и я постараюсь тебе это «всё» дать. Чистое и искреннее раскаяние Хосока действует на Тэхёна, будто эликсир жизни. Кому он будет врать? Он простил Хосока, стоило увидеть раскаяние в его глазах и услышать «прости». Наверное, он не из тех, кто долго держит обиду, даже такую, что готова тебя раздавить. Он слишком скучал. Но, кажется, Хосок так и остался немного глуп, потому что Тэхёну никогда и ничего не нужно было. Ему нужен был только Хосок. — Я ведь «эталон красоты», — наконец-то выдавливает из себя улыбку, в ней сарказм, усталость и чуть-чуть горькой насмешки — над собой, над ситуацией, над тем, как нелепо всё обернулось. Он даёт понять, что слышал тот разговор в доме Сокджина, и Хосок сначала смотрит с непониманием, а потом вспоминает, удивляется. — Чёрт… это не то… я имел в виду… — Я знаю, — спокойно, почти нежно перебивает. — Я слышал весь разговор, Хосок. Между ними в секунду возникает тишина — слишком честная, слишком громкая. — Ты ведь мог простить такого кретина, как я? Тэхён пожимает плечами, не обидно, не в гневе, скорее игриво, будто с детской попыткой скрыть боль за лёгкостью. Он на мгновение прикусывает губу. — Хорошо, — улыбается мягко Хосок. — Сегодня я не буду тебя больше мучить. Спокойной ночи, маленький принц. — Спокойной ночи, Чон Хосок. Две недели Тэхён получает доставку — всегда цветы, разные, и всего несколько слогов: «Прости меня, маленький принц». Тэхён знает, от кого они, ему не нужно имени. Хосок приглашает его на ужины, обеды — сначала осторожно, потом чуть смелее, но Тэхён всякий раз отказывает, держится упрямо, до последнего, как будто это единственный способ остаться в контроле, как будто так он может наказать Хосока за всё, что было, и при этом — самого себя. Это всегда работает в две стороны. Потому что он слишком скучает, до боли в груди, до онемевших пальцев, когда в очередной раз нажимает «нет». Но иначе нельзя, пока нельзя. Но это продолжается недолго. В один из обычных вечеров, когда Тэхён выходит из офиса — усталый, голодный, с тяжёлой головой и пустыми руками, он вдруг замирает на полпути. У входа, прямо напротив двери, его ждёт Хосок — с коробкой конфет и с тем же выражением лица, в котором больше надежды, чем уверенности. — Что ты здесь делаешь? — Тэхён останавливается, голос у него чуть охрипший от долгого дня. — Надеюсь получить позитивный ответ, — Хосок на мгновение улыбается, виновато, почти застенчиво, — и пригласить тебя на ужин. Тэхён делает шаг ближе, потом ещё один, останавливается почти вплотную, смотрит открыто, без защиты. — Я хочу увидеть Субина, — говорит прямо, искренне, просто. — И… мы поужинаем вместе. У тебя дома. Хосок выдыхает, как будто до этого не дышал. — За что ты такой добрый со мной? — спрашивает он тихо, почти шёпотом. — Это даже больше, чем я просил. — Хосок вздыхает с улыбкой. — Он очень скучает по тебе. — Я тоже по нему, — показывает мягкую, но слегка строгую улыбку Тэхён. Пока Хосок на кухне готовит ужин, Тэхён сидит на полу в детской, лицом к лицу с Субином. В руках мальчика — игрушечный динозавр, и он упрямо избегает взгляда. — Прости меня, — шепчет Тэхён. — Я… просто не знал, как быть. Это не потому, что ты что-то сделал не так. Я очень скучал по тебе, каждый день. Субин долго молчит, морщит нос, делает вид, что очень занят с динозавром. — Я обиделся, — признаёт он тихо, всё ещё не глядя. — Но я ждал тебя. Ты ведь больше не бросишь меня? Сердце Тэхёна сжимается. Он осторожно тянет руки, и мальчик, слегка поколебавшись, всё же прячется в объятиях, прижимается к груди и уже не отпускает. — Никогда. Они едят втроём за маленьким кухонным столом, немного шумно, но удивительно комфортно. Субин рассказывает что-то сбивчиво о том, что было в садике, с разлетающимися палочками, Хосок смеётся в голос, и Тэхён впервые за долгое время смеётся тоже, не потому, что надо, а потому, что не может не смеяться. Он чувствует это почти физически: внутри что-то разжимается, отступает напряжение, исчезает глухая тоска, с которой он просыпался каждое утро. Это похоже на дом, и Тэхён впервые ощущает себя таким счастливым за всё это время. Позже Тэхён укладывает Субина спать, читает сказку, перебирает волосы мальчика, и тот почти сразу засыпает, не отпуская его руку. Когда Тэхён возвращается на кухню, Хосок как раз заканчивает мыть посуду. Он поворачивается и на секунду замирает, будто не знает, как вести себя в этом новом «после». — Если хочешь, я могу тебя проводить или заказать такси, — говорит он спокойно, почти официально, как будто снова выставляет границы, чтобы не нарушить ничего лишнего. Тэхён знает, что Хосок говорит это из вежливости. — Или можем допить вино, посмотреть фильм. Тэхён смотрит на него долго, мягко, немного устало и вдруг просто, без игры: — А если не хочу? Хосок на мгновение теряется, и в этой неуверенности весь он, прежний, тот, что боится снова ошибиться. — Тогда что ты хочешь? — спрашивает он тише, будто боится ответа и жаждет его одновременно. Тэхён делает шаг поближе и ещё один. Не отвечает словами, потому что всё уже давно видно в его глазах. — Чтобы ты меня поцеловал, — Тэхён произносит это с почти болезненной искренностью, как давно забытое желание, которое вдруг прорвалось наружу. — Отчаянно и нежно. Сказал, что больше никогда так не поступишь со мной, что будешь рядом всегда, что любишь меня и что я могу тебе доверять. А потом любил меня всю ночь и не выпускал из объятий. Взгляд Хосока темнеет, он бросает полотенце как попало на столешницу и резко приближается к Тэхёну, глаза скользят по его лицу, и он без лишних слов, с какой-то животной, почти болезненной потребностью впивается в его губы. Но он целует нежно, мягко, с любовью. Чувствует, как всё внутри него рушится, как давно забытые чувства возвращаются с яростной силой. — Люблю… люблю… всегда любил, — шепчет он, слова теряются среди поцелуев, и Тэхёну вдруг кажется, что растворяется прямо здесь, в его руках. Все сомнения исчезают, уходит вся боль. — Будь со мной… с нами… — Хосок произносит это, как обещание, которое невозможно нарушить. Он поднимает Тэхёна за бёдра, сильно прижимает к себе, и Тэхён, забыв обо всём, обнимает его, отвечает на поцелуи с такой страстью, что кажется, будто с каждым новым касанием их тел сгорает всё, что было между ними: обиды, страхи, расстояние. Поцелуи становятся всё глубже, отчаяннее, пока не исчезает пространство между ними, оставляя только тихое, прерывистое дыхание и пульсирующее желание. И в этот момент, в этой тишине, Тэхён чувствует, как его сердце снова начинает биться в такт с Хосоком, как будто они одно целое. Хосок кладёт Тэхёна на кровать, как нечто хрупкое, драгоценное, единственное в этом мире, что имеет для него значение. Его пальцы скользят по тёплой коже, оставляя за собой мурашки, следы дрожи, тихого трепета. Он целует его везде, где только может достать губами: шею, плечи, ключицы, грудь, живот, растягивая каждый миг, словно боится, что всё это исчезнет, если поторопится. Тэхён под ним — зрелище, от которого перехватывает дыхание. Его губы уже красные, чуть припухшие от поцелуев, глаза блестят, словно в них отражается всё счастье, которое он не может выразить словами. Он смотрит на Хосока снизу вверх, будто видит его впервые, будто не верит, что это действительно происходит. Его пальцы вцепляются в простыни, когда Хосок накрывает его своим телом, но не делает ничего больше, просто смотрит, дышит, чувствует. Он не может до конца поверить, что это их начало, что после всего, что было, они всё ещё здесь, вместе, и Хосок смотрит на него так, словно он — единственное, что имеет значение в этой вселенной. — Ты безумно красивый… — Хосок произносит это с благоговением, с обожанием, с чем-то таким глубоким, что Тэхёну хочется закрыть глаза, спрятаться, но он не может оторваться от этого взгляда. — Я и так твой… без этих слов, — выдыхает протяжно Тэхён, голос звучит протяжно, срывается, когда Хосок снова целует его, медленно, нежно, с такой трепетной осторожностью, будто боится разбить. — Я все равно буду тебе их говорить. А потом он входит в него медленно, так, чтобы Тэхён успел почувствовать каждый момент, каждый сантиметр, каждый вздох. И Тэхён не сопротивляется, не напрягается, он расслабляется, принимает, обвивает его ногами, будто боится, что если отпустит, то всё это окажется сном. Они не занимаются сексом. Они занимаются любовью. Каждое движение — это обещание. Каждый поцелуй — клятва. Каждый взгляд — признание. — Я люблю тебя, Ким Тэхён. Тэхён стонет тихо, прерывисто, прячет лицо в шее Хосока, кусает губу, но слеза всё равно скатывается по щеке: от счастья, от переполняющих чувств, от осознания того, что это навсегда. Хосок ловит её губами, целует мокрую кожу, шепчет что-то прямо в ухо, от чего Тэхён сжимает пальцы на его спине, оставляя следы. — Люблю тебя… люблю тебя, мой маленький принц… — Я тебя тоже люблю, Чон, чтоб тебя, Хосок. Их дыхание смешивается, тела движутся в одном ритме, сердца бьются так громко, что кажется, будто в комнате больше нет никаких других звуков, только они, только этот момент, только эта любовь, которая наконец нашла свой путь.