Талант любить

Она была невзрачной — полная, с тонкими пушащимися волосами, тонкими запястьями, сосредоточенным выражением тёмных внимательных глаз. Одна её грудь была сильно больше другой, а прямо у щиколотки впечаталась уже выцветшая татуировка с серой жабой. Носила она в основном мешковатую одежду, похожую на разрезанный на части и снова сшитый флисовый плед — растянутые джинсы с высокой талией, огромные мужские майки с принтами, клетчатые рубашки. От неё веяло странным сладко-кисловатым теплом, похожим на законсервированные персики из банки, стоявшей на солнце на подоконнике спокойным летом в детстве. Подруг Нади брали в любимые, как выбирают на деревенской дискотеке в прокуренном воздухе, полном грохочущей музыки — хватали за руку, не разбирая в полутьме, кого отдирают от стенки, от деревянной скамьи, скачут с ними несколько танцев, вжимая в свои ласковые ладные бёдра, а после швыряют обратно, залепив влажный юный поцелуй в смеющиеся губы. Сколько рассказов, сколько слёз, какие чувства! Каждая девушка к двадцати пяти напоминала куст шиповника, сияющий громадными ароматными цветами воспоминаний о романтических отношениях, о томных прогулках, украденных первых поцелуях, первых разах, особенных разах, когда всё почти получилось, о попытках построить отношения, об ушедших под воду планах, построенных на болотистой почве. Это было, как колесо в клетке у хомяка — или колесо в казино, и каждый раз, когда очередная подруга бросалась с горящими глазами прыгать через костёр, Надя оставалась снаружи, и слышала: «Принимаем ставки, дамы и господа». Но что толку ставить, когда тебе нечего ставить на красное, на чёрное, на зеро? Стоило кому-то подойти к ней, присматриваясь к ней алыми губами, жадно вдыхая её запах ноздрями, Надя замирала, как косуля, ожидая удара, крика, ненависти — и своей одеревенелостью отпугивала потенциальных любителей её разноразмерных грудей, а голос её начинал звучать, как скрип несмазанной двери. Позже она долго рыдала, ощущая себя добычей перед хищником, проигрывая этот момент снова и снова, а потом стирала слёзы и гордо выходила на арену, щедро собирая насмешки от подруг, не понимавших, что мешает Наде раскинуть руки и влажно улыбнуться. В летних сумерках Надя представляла, как рядом с ней идёт кто-то, похожий на её тень — молчаливый, прямой и лаконичный в словах, так же, как она, наслаждающийся необычным в обычном, как брошенной серёжкой посреди пыльной дороги или надписью под мостом, заботливый и тёмный. Они были большими друзьями с человеком-тенью, и с ним было безопасно быть собой. И можно было не сидеть на скамье в прокуренном зале, где всё равно, чьи руки хватают тебя в мелькающем свете. Можно было сидеть над чёрной водой в исчезающих клочьях тумана и чувствовать, что твоя собственная история продавливает бумагу, впитывая в неё чёрные чернила остриём стальной ручки. Время шло, и танцы замедлились — подруги вернулись на скамью с потяжелевшими животами, а кто-то не вернулся, прикованный к батарее, медленно избавляясь от рабоче-жизненного времени, чтобы с опостылевшим человеком прорезать борозду ипотеки в собственном проклятом жилье, в которое не хотелось возвращаться. Дети мелькали на фотографиях, ясноглазые, измазанные кабачковым пюре, врастали в школьную форму, улыбались ровно до щелчка камеры. Страницы заполнялись большим количеством событий, похожих на ворох осенних листьев, пролетающих с листопадом — от них было отчего-то и радостно, и грустно, и в этот момент хотелось оказаться вновь на деревенской дискотеке в маминой юбке, но не вскочить за слабо видным в темноте сильным юношей, а выйти оттуда, да пойти на луг, плести себе букет, обнять ещё молодую — отчего тогда так не казалось — мать, посмотреть свою коллекцию наклеек с Эллен и ребятами в тетради, а потом до рассвета читать, и никогда не вырастать в то, чем не хочется становиться. А Надя ходила среди них, как юродивая, с выцветшей татуировкой и в мешковатой одежде, без детей, ипотеки и мужа, которому требовалось готовить картофельное пюре с луковой котлетой только одним способом, больше никаким, и уговаривать его поесть, иначе остынет, и дорожала, хотя была так же непривлекательна, разве что на девять килограмм тяжелее, на семь морщинок под глазами старше. Она выбилась из сил, отбивая ряд ударов судьбы, но это сделало её как будто интереснее — прочнее, гибче, увереннее, но в то же время более блёклой, словно под её некогда ярким характером просвечивали теперь то задний фон, то медицинская сталь. Врастающие в быт подруги, задыхаясь, находили время, чтобы предстать в приятной для себя роли — менторов, которых выбирали, о чьи бёдра тёрлись в темноте, в чью шею шептали бессвязные приятные вещи с горячим дыханием пополам. Они выставляли себя перед Надей сладкогласыми сиренами, влекущими уставших моряков в свои объятия, они напоминали Наде заповеди общения с соблазняемыми: не быть такой странной, какая Надя есть на самом деле, постараться как-то привести в порядок свои волосы, улыбаться и всегда быть в хорошем настроении, со всем соглашаться и показывать, какая она, Надя, слабая и подчиняющаяся. Её пытались одеть в полупрозрачные майки с котятами, завить её волосы, научить правильно ходить и правильно реагировать, мазали её лицо дорогой косметикой. Жёны и матери играли ею в куклы, стараясь пережить ещё раз волшебные моменты влюблённости. Надя вежливо улыбалась и извинялась, что так глупа и не понимает, как соблазнять, а ночью долго смотрела в ночное окно, увлажняя слезами пухлые персиковые щёки, потому что чувствовала себя завядшим червивым яблоком рядом с рядом спелых румяных груш. Они все владели талантом влюблять в себя, которым Надя не владела никогда. Она умела смешить, она умела поддерживать, но не умела влюблять. И она казалась себе неловкой и бессердцевинной по сравнению с другими, как пустой эклер. На одном из вечеров она ощутила себя абсолютно пустой и бессмысленной, а оттого лёгкой. Нить, привязывающая её к тени, рвалась, и она понимала: приходит её тридцатилетие, а она, видимо, одна из тех, у кого не будет включена лампа в этой сфере жизни. Она легко заговорила с одним человеком во всём чёрном, глядящем на неё внимательным цепким взглядом почему-то тёплых тёмных глаз. Ей было нечего терять — она отпустила эту сферу. Она не старалась соглашаться или быть милой, была в плохом настроении и не подчинялась. Она не говорила об интересных для него вещах — она заговорила о своих интересных книгах, и оказалось, что он их читал. Заговорила об интересных сериалах — и он их любил. Они пошли домой вместе и смеялись над странными вещами, которые обычно смешили только Надю, в тёмной берёзовой аллее, и все фонари погасли у них над головой. Они не встречались, как любовники. Они встречались, как друзья. Его звали Олег. Он был странным, а когда они гуляли, был рядом с Надей, как тень, слушал её внимательно, хохотал, запрокинув голову, смотрел на неё с тёплым дружеским наслаждением. Они дружили, а потом Олег просто поцеловал Надю — и они стали не только дружить. Потом съехались в квартире с видом на закаты и посадили семь кактусов разных размеров и крапиву в одном горшке. Надя открыла в себе талант, о существовании которого она не знала: она не умела влюблять, но она умела любить. Она восхищённо смотрела на Олега и замечала в нём каждую мелочь. Он был невероятно красив — не только в том, как он выглядел, но и в том, что делал. Надя замечала красоту и могла её пересказать. Они как будто с Олегом отсеклись от других миров, в которых были подорожавшие крупы и «Не хочу делать уроки» и уверенно и вместе вошли в новую жизнь — такую, о которой пишут в книгах. Они понимали друг друга с полуслова, подолгу гуляли по городу, говорили обо всём, искренне наслаждались обществом друг друга, много смеялись и любовались друг другом. Олег в рассказах Нади становился таким, каким он был в самой его сердцевине. Он сиял, он улыбался, он хмурился, он очищал мандарин ножом и трогательно гладил бродячих кошек, никак не мог по утрам завязать волосы в хвост и подсказывал Наде, где потерянные расчёски, глядя на неё с нежностью. Глядя на то, как Надя расцвела рядом с ним, подруги Нади смотрели на него по-новому. Глядя на то, как она любит его, мужчины стали смотреть по-новому на неё. Им хотелось получить её, чтобы она любила их так же — чтобы они стали героями пишущегося в режиме реального времени романа, чтобы на них тоже смотрели с такими же любовью и восторгом. Валюта нового витка жизни изменилась, и теперь необходимы стали люди, способные идти медленно и долго, продолжая смотреть на выбранного человека с нежностью. Способные на ежедневную будничную заботу, на наслаждение от каждодневных простых ритуалов. Надя и Олег так искренне любили друг друга, что хотелось схватить кого-то из них в охапку и забрать себе домой, а то и забрать их метод общения, надеть на свой домашний, как накрыть волшебной скатертью. Они как будто вышивали гладью ежедневно прекрасную картину, по паре стежков каждый день — поддержка, разговоры, поцелуй в щёку, наслаждение и восхищение во взгляде. А на следующий день общая шутка, прогулка по городу вечером, попытка приготовить вместе новое блюдо. Они как будто исполняли красивый парный танец, без перерыва на выходные, всегда наслаждаясь обществом друг друга, но с удовольствием проводя время порознь, чтобы после встретиться и обсудить, что они узнали. Это работало как-то иначе, и оказывалось, что работало. Одна подруга постаралась «увести» Олега. Она звала его помочь с детьми, надевала свои самые откровенные наряды, говорила ему, какой он интересный человек. Олег просто и весело благодарил, возился с её детьми, говорил ей, как чудесно она выглядит в этом платье, как молодо и красиво, потом с удовольствием пил чай, хвалил её домашнее печенье и чистоту их дома, рассказывал ребёнку о ботаническом саде, а потом легко попрощался и ушёл домой. А подруга ещё долго сидела откровенном платье напротив своего ничего не замечающего мужа, который привык к чистоте вокруг, к её красивым платьям, домашнему печенью, славным воспитанным детям, и молчала. А потом повернулась и сказала: «Валера, ты почему-то сегодня особенно хорошо выглядишь. Мне кажется, ты так же выглядел, когда мы с тобой только познакомились». И вдруг увидела — Валера на глазах её помолодел. А Надя дома сидела и читала, и когда Олег сказал: «Я дома», — потянулась и улыбнулась ему, а потом долго гладила его волосы, пока он стоял перед ней, склонив голову ей на колени. Они понимали друг друга. Они были талантливы в том, чтобы любить.