Шрамы

      Кончики пальцев легко скользили по ключице, обводя по контуру очертания чуть потемневшей ороговевшей кожи. Сложно было сказать, что напоминал собой тот незамысловатый «рисунок», но ей нравилось думать, будто бы это была застывшая в полёте птица. Возможно, это был сказочный мифический симург, раскинувшийся на бархатной девичьей коже, задевая своими «крыльями» мышцы шеи.       Гермионе хотелось думать, что эта метка — всего лишь шрам, который она получила в детстве. Например, упав с большого яблоневого дерева, пока лезла за красными спелыми плодами, или, что она пережила страшную автомобильную аварию, едва не унёсшую ее жизнь, а этот след на коже — то единственное оставшееся напоминание об этом страшном дне.       Она помнит добрую улыбку матери, что все детство говорила дочери, будто эта странная темная линия на ее теле — благословение. Знак того, что жизнь приготовила для кудрявой, умной девочки с живыми искрящимися глазами особенное, недоступное всем и каждому. Она обязательно встретится со своей судьбой лицом к лицу и тогда поймёт своё предназначение.       И Гермионе так отчаянно хотелось верить в эти слова. Так хотелось думать, что в этом мире для неё уготовано особое место! Ведь всю свою сознательную жизнь она чувствовала себя серой мышкой. Сначала - в тени своих успешных состоятельных родителей (по меркам магглов), потом на фоне представителей древнейших волшебных наследников, а следом терялась даже в тени своих известных друзей.       Она задерживается указательным пальцем на сгибе потемневшего шрама, не спуская взгляда с собственного отражения. На губах девушки в зеркале дрогнула грустная, усталая улыбка.       Ах, если бы все было так, Гермиона.       Она смотрит в собственные глаза, цвет которых лишь темнел с возрастом, подобно шраму, что распластался на коже.       Это выяснилось совсем недавно. Гриффиндорка стала чувствовать, что эти особые линии на ее теле стали отдавать приглушенной болью. И чем больше проходило времени, тем тяжелее было не обращать на это внимания. Участок кожи возле левой ключицы словно нагревался с каждой секундой все сильнее, доставляя девушке одни только проблемы.       Недолго думая, Грейнджер обратилась за помощью к мадам Помфри. Целительница долго изучала результаты чар, которые она наложила на девушку с целью распознавания недуга. Вместе с тем, как глаза женщины удивлённо расширялись, руки Гермионы начинали дрожать. Вся жизнь пронеслась перед глазами, пока мадам пыталась найти слова. И то, что услышала гриффиндорка оказалось…       Ужасным? Страшным? Несправедливым?       Девушка шумно выдыхает, медленно касаясь краев белой школьной рубашки. Тонкие пальцы неспешно вставляют пуговки в петли, а шоколадные глаза сверлят злополучный участок кожи под тканью.       Повезло, так повезло.       Мадам Помфри, как могла, доходчиво объяснила, что этот шрам - не просто метка судьбы, а признак духовной связи с другим волшебником. А факт появления неожиданных странных болей свидетельствует о том, что момент, когда девушка найдёт своего соулмейта, произойдёт совсем скоро.       Скоро.       Зачем ей вообще это надо? Гермиона вовсе не стремилась искать свою любовь, все ее мысли были направлены лишь на учебу и карьеру. Ей совсем не нужна вся эта духовная чепуха. Она уже в уме прикидывала, на какой из полок библиотеки сможет найти решение этой неприятной проблемы. Однако от размышлений ее отвлёк наставляющий голос медсестры.       Женщина поведала ей, что это не обычная связь. И ее проявление может по-разному сказаться на здоровье девушки. Целительница с большой уверенностью предполагала, что в случае Грейнджер стоило быть поосторожнее. Ведь… если ее соулмейт скажет ей в лицо что-либо оскорбляющее, на коже волшебницы проявится новый шрам. И один лишь Мерлин знает, какое место на ее теле выберет связь, и насколько глубокой окажется новая рана.       Ещё одним неприятным воспоминанием стало то, как профессор Макгонагалл в тот же день обратилась к своей студентке с просьбой поговорить. Они уединились в кабинете трансфигурации, и Минерва позволила себе выказать заботу о состоянии дел своей любимой ученицы. Естественно, мадам Помфри все рассказала декану! А ведь прошло всего каких-то пару часов...       — Эта связь практически не изучена, — рассказывала профессор, — Сложно предсказать все ее побочные эффекты и степень… боли.       Женщина потупила взгляд, сосредоточенно обводя пальцами буквы на пергаменте. Гермиона чувствовала, как накатывает паника. Боль?! Она пыталась размеренно дышать. Пыталась успокоить сердцебиение. Но… боль?       — Что вы имеете ввиду, профессор?       Женщина поджала тонкие губы, и ее голос звучал так, словно она пыталась говорить на неизвестном языке.       — С каждым новым шрамом вы будете испытывать невероятно сильные болезненные ощущения. Порез может возникнуть практически где угодно, известной лишь ему одному глубины и степени опасности. Насколько я осведомлена, у проявления этой связи нет какой-либо… — Макгонагалл на мгновение задумалась, подбирая слова, — логики. Все зависит от волшебника и его предела.       — Предела, мадам?       Грейнджер уже не волновалась о собственных манерах. Обычно выпрямленная спина была сгорблена под тяжестью плохих новостей. Молодая девушка запустила пальцы в волосы, впервые в жизни жалея, что кудрявая копна не могла быть ещё больше. Чтобы можно было спрятаться среди прядей целиком и никогда больше не выбираться наружу.       — Да, мисс Грейнджер. Проблема в том, что сложно предугадать, какой из этих порезов может быть… последним. Были случаи, когда количество шрамов насчитывало не один десяток, а были и те, где хватало лишь пары штук.       Гриффиндорка громко выдыхает, и, не заботясь о том, что подумает декан, закрывает ладонями пылающее лицо.       Чертов день. Чертова связь. Чертова жизнь.       Неужели она так много просила у судьбы? Почему нельзя просто оставить ее в покое? Она прошла чёртову войну, была одной из трёх людей, кто избавил мир от Темного Психопата и теперь ей что, умереть от кровопотери?       — И ещё, мисс Грейнджер. Известно, что подобная связь в большем количестве случаев, так или иначе берет истоки от древних чистокровных семей.       — Но… — Гермиона пыталась как-то возразить, однако голос был таким слабым, что она просто прекратила эти попытки, едва начав.       — Все верно. Учитывая, что вы из семьи магглов, можно сделать вывод, что ваш… кхм, партнёр, наверняка из древнего чистокровного рода, — Женщина вновь опустила взгляд, сосредоточенно рассматривая собственные руки с переплетенными в замок пальцами. — Кроме этого, как я уже сказала вам ранее, эта магия довольно плохо изучена. И, к сожалению, я не смогу ответить на все ваши вопросы, которых, я уверена, у вас накопится немало. Поэтому, чем быстрее вы обнаружите своего соулмейта, тем быстрее сможете узнать все подробности. Как правило, знания древних магических семей довольно обширны в таких вопросах.       Что может быть ещё хуже, чем какой-нибудь избалованный чистокровный сноб, имеющий власть над ее телом? Кто-то, обладающий возможностью растерзать на кусочки тело маленькой паршивой грязнокровки.       Профессор также настояла на том, что, когда девушка все-таки отыщет этого волшебника, она непременно расскажет об этом ей, чтобы принять меры по ее безопасности.       После этого разговора Грейнджер стала часто ловить на себе обеспокоенные взгляды Макгонагалл и нескольких других преподавателей, видимо, из круга тех, кому женщина доверяет беспрекословно.       Она ничего не стала говорить друзьям, жизнь которых совсем недавно наладилась, после нескольких лет напряжения и страданий. Ей вовсе не хотелось впутывать близких в такие проблемы. Она способна справиться с этим сама.       Грейнджер глубоко вздохнула, прижав стопку старых книг крепче к груди и решительно двинулась в сторону библиотеки. Она совсем недавно закончила свою письменную работу по Травологии и теперь могла вернуть книги обратно на полки. Девушка как раз заворачивала ко входу в помещение, как вдруг со всей силой столкнулась с чем-то жестким и… горячим?       Грейнджер едва успела вскинуть голову, чтобы посмотреть на человека, чуть не сбившего ее с ног. Но извечно высокомерный и противный голос помог ей идентифицировать студента, даже не глядя в его собственное лицо. — Смотри, куда прешь, грязнокровка.       Малфой выплюнул эти четыре слова, даже не удостоив гриффиндорку взглядом. Его губы, как обычно, надменно кривились, а нос был сморщен в омерзении.       Он обмарал об эту грязь свою форму.       После падения Темного Лорда, Драко пытался не предаваться своей ненависти к грязнокровным выродкам публично. Он был довольно умен и хитер, чтобы сразу осознать, что ему не будет места в этом новом радужном мире, если он продолжит вести себя так, как раньше. По крайней мере, ему следует притвориться, что все те слова на суде об ошибках, неправильных выборах и прочем сожалеющем дерьме, хотя бы на один жалкий кнат являются правдой. И, следует сказать, что слизеринец держался довольно неплохо… до тех пор, пока не сталкивался с Грейнджер.       Хер знает, что такого было в этой девчонке, но она пробуждала в Малфое самые сильные чувства, на которые он только вообще был способен. Степень ненависти, с которой он смотрел на ее посредственное, до омерзения обычное лицо, могла сравнится только с тем, как он смотрел на Поттера. Подружка этого шрамоголового идиота заставляла выползать его тёмную, по-настоящему жестокую сторону наружу, представляя, как ее лопатки попеременно скачут по грязному полу — такому же грязному, как ее кровь — пока она бьется в припадке под заклятиями из его палочки. Драко был буквально помешан на своей ненависти к ней.       Девушка открыла рот, намереваясь бросить слизеринцу в спину пару крайне неприятных слов, чтобы указать, куда именно он может пойти и до какой степени глубоко, но вместо ругани из губ неожиданно сорвался болезненный стон.       Девушка едва не упала, и, качнувшись, оказалась опертой на грязную холодную стену. Послышался звук книг, шумно упавших на многолетний камень. Перед глазами все плыло.       О, Годрик.       Гермиона не могла понять причину обморока, пока не стала чувствовать что-то ещё. Что-то поистине ужасное. Что-то, что заставляло ее кожу над грудью неистово гореть, словно прямо сейчас кто-то прижимался к этому месту раскалённой кочергой.       Нет. Нет. Нет! НЕТ!       Она с остервенением рвёт пуговицы белой рубашки, чувствуя, как дрожат губы. По полу рассыпаются маленькие жемчужные камешки, но ей было абсолютно плевать сейчас на состояние одежды. Ее вниманием завладело красное разрастающееся по ткани пятно. На то, чтобы осознать, что это кровь, ушло несколько долгих ужасающих секунд. Вместе с этим нарастала и боль, будто кто-то наставил на неё палочку и хриплым, отдаленно знакомым голосом прошептал «круцио». Гермиона точно знала, что это такое. Она слышит скрежет собственных зубов, изо всех сил пытается не закричать. Потому что, кажется, открой она рот и уже не сможет остановиться от надрывных криков и болезненных стонов. Ей ещё никогда не было настолько больно.       Она истекает кровью. Шрам. Он вскрылся.       Смотри куда прешь, грязнокровка.       Грейнджер сползает по стене, судорожно сжимая ладонью место глубокого пореза. Руки, перепачканные собственной кровью, оставляли везде липкие багровые следы.       Мерлин, кровь. Как же много крови.

~~~