Шрамы

      Все это казалось злой, жестокой шуткой. Даже спустя несколько недель ей было все еще сложно поверить в происходящее.       Гермиона так и не нашла в себе сил сообщить Макгонагалл личность своего… кого? Язык не поворачивался назвать Малфоя своим соулмейтом, родственной душой или Мерлин знает кем ещё даже в мыслях. Потому что это - чертов абсурд. Сюр.       Куда можно написать жалобу?       Шрам до сих пор частенько ныл и все ещё не зажил до конца, несмотря на то, что Грейнджер испытала на нем несколько заживляющих заклинаний и не один десяток зелий и мазей. Возможно, мадам Помфри справилась бы лучше, но Гермиона ни за что не пойдёт в лечебное крыло. Медсестра опять расскажет всё декану, а она пока не готова к этому разговору. В конце концов, что может случиться?       Она избегает слизеринца, как только может, буквально не попадается тому на глаза, чтобы, не дай Моргана, не добавить к старому шраму новые. Если каждый из них будет болеть так же сильно, как предыдущий, то она не уверена, что много их сможет вынести. Особенно если учесть, как легко изо рта этого придурка вылетают оскорбления, она может отойти в мир иной даже не дослушав первое предложение.       Может оно и к лучшему? Так она умрет быстрее, потому что Малфой в любом случае не станет с ней церемониться. И уж точно не станет заводить с ней отношения. Это даже звучит смешно. Малфой, добровольно выбравший грязнокровку? Да он скорее подавится собственным ядом, чем позволит этому случиться.       Гермиона измученно вздыхает и тянет пальцы к кудрявой пряди, что непослушно выбралась из низкого пучка. Кудряшка то и дело прилипает ко лбу и мешает девушке всматриваться в глазок телескопа. Этой ночью небо было чистым, без единого облачка, и Гермиона решила закончить свой проект по Астрологии именно сегодня. Погода располагала к себе, отчего настроение девушки было отличным. Работа складывалась как нельзя успешно, она как раз делала последние записи на пергаменте, когда услышала чьи-то шаги по старой винтовой лестнице.       Она оторвала взгляд от маленького столика, трансфигурированного из камешка, задаваясь вопросом, кто бы это мог быть. Если это парочка, искавшая место для уединения, то ей не составит никакого труда отправить нарушителей режима обратно в постели, попутно сняв по десятку очков с их факультетов. Все-таки в положении старосты имелись свои привилегии, помимо замечательной ванной.       Первыми показались белые, лишенные красок волосы, чуть не заставившие Грейнджер подавиться собственной слюной.       Какого драккла он тут забыл?       Ответом ей был небольшой телескоп в руке юноши и кожаная темная папка, видимо содержащая в себе листы пергамента. Мрачная высокая фигура сделала ещё несколько шагов, прежде чем остановиться. Тёмные брови, удивительно выразительные на фоне пепельных волос, удивлённо взметнулись вверх. Он скептичным взглядом осмотрел стоящую перед ним студентку, прежде чем задать очевидный вопрос.       — Что ты здесь делаешь?       Грейнджер окаменела. В карих глазах застыл страх. Она нервно бегала взглядом по лицу парня в надежде, что все это - просто игры воспалённого разума.       А Малфой тем временем ждал ответа. Невольно удивился выражению лица грязнокровки, позволив бровям сначала опуститься, а потом одной из них заинтересованно приподняться. Он видел в ее глазах неподдельный жуткий страх. Она впервые смотрела на Драко так. Все эти годы его попытки сломать упрямую, до противного правильную ведьму терпели поражение. Грейнджер снова и снова задирала свой чертов подбородок, сверкала своими темными, налитыми злостью и непреклонностью глазами и отвечала так дерзко, что заставляла Малфоя думать о том, как же сильно хочется вырвать этот острый язычок из ее рта.       Любопытство настолько его поглотило, что он напрочь забыл о том, что задал этой девке вопрос.       — Я спрашиваю, грязнокровка, какого черта ты здесь делаешь?       Он слышит ее испуганный вздох и вновь теряется в догадках. Девчонка ведёт себя очень странно. Она смотрит на него так, словно видит свой самый страшный кошмар. Как бы это не грело сердце, Малфой понимал, что происходит что-то ненормальное. Он никогда не видел гриффиндорку настолько перепуганной.       Тишину разбивает шипение и Драко не сразу понимает, что этот звук издаёт грязнокровка. Она шипит так, словно только что обожгла пальцы о раскалённый котёл. Замечает, как она чуть трясёт правой рукой, будто пытается унять боль. Но... какого черта?       По ее напряженным скулам Малфой сделал вывод, что девушка до скрежета в зубах сжимает челюсти. Если бы он не видел, как она стоит прямо сейчас перед ним без вида каких-либо увечий на теле, он бы посчитал что она едва удерживается, чтобы не закричать от нестерпимой боли.       — Ты оглохла, Грейнджер?       Гриффиндорка выглядит бледнее мела, на лбу испарина, заставляющая волосы возле лица завиваться ещё сильнее, чем обычно. Ее трясёт, из глаз вот-вот польются предательские слёзы. Как же ей больно. Она едва чувствует правую руку ниже локтя. Именно там прямо сейчас рвётся нежная мягкая кожа, оставляя вместо себя глубокий широкий шрам. В глазах щиплет, дыхание сбивается.       Вот она - смерть. Стоит очень близко, буквально дышит в затылок своим загробным дыханием. Уже почти сжимает свои костлявые пальцы на ее запястье, по которому тонкими струями стекает ее грязная кровь.       Нет, она не закричит. Она не позволит Малфою снова увидеть ее слабость. Он наверняка помнит ее жалобные всхлипы, пока ее тело корчилось на мраморном полу его мэнора. Ведь он стоял там, среди остальных Пожирателей, стоял и смотрел, как ее снова и снова заставляют плясать по полу в агонии от круциатуса. Грейнджер не помнит, скалил ли он свои зубы, подобно его сумасшедшей тетке, или кривил свои губы в мстительной улыбке, как его отец. Единственное, что она сейчас знает - она не позволит этому придурку видеть свои страдания снова. И все, что она может сейчас сделать для своего спасения - это убежать. Убежать. И завтра она пойдёт к Макгонагалл и расскажет обо всем. Профессор ей поможет. Поможет. Да.       Девушка резко дёргается с места, наспех запихивая свои вещи в сумку. Лишь бы успеть. О, Мерлин. Если он скажет ещё что-нибудь, она не уверена, что справится. Порез на руке уже пропитал ткань белой рубашки, между прочем новой, купленной в Хогсмиде на смену той, что навсегда впитала в себя ее боль, принесенную первым шрамом. Видимо и эту придётся выбросить. Спасибо, что скупое освещение на Астрономической Башне не позволяет Малфою увидеть, как красные капельки все больше покрывают собой пол.       Слизеринец стоит в замешательстве. Она сошла с ума? Это все последствия войны? Контузия?       Она выглядит безумной, пока нервно запихивает пергаменты, не заботясь об их целостности. Движения дёрганные, рваные. Словно каждое из них приносит ей… боль? Опять это слово. Почему при взгляде на Грейнджер он снова и снова думает об этом?       Малфой хмурит брови. Его терпению приходит конец, когда он делает несколько необдуманных шагов к девушке. Сейчас она ответит на все его вопросы.       Чертова грязнокровка. Она словно испытывает его на прочность.       — Ты вообще слышишь меня, идиотка? Я задал тебе вопрос. Отвечай.       Его голос звучит жестко, непреклонно. И какой-то ее наивной части хочется ответить. Закричать, чтобы он прекратил. Чтобы положил конец ее мучениям, либо перестав оскорблять, либо доведя, наконец, начатое дело до конца. Потому что эта боль несравнима с даже круциатусом, так сильно терзавшим ее тело. С каждым новым шрамом, что расцветал от его слов, она чувствовала эти порезы и на своей душе.       Гермиона вновь срывается на шипение, когда чувствует, как кожа снова неприятно рвётся. В этот раз на указательном пальце левой руки, разрезая его вертикальной чертой по стороне ладони. Как же… больно…       Последний свиток выпадает из рук, которые пробивает сильная дрожь. По щеке скользит слезинка, которую гриффиндорка неосознанно смахивает левой рукой, не заметив, как размазала по лицу собственную кровь от шрама на пальце.       Ещё немного. Ещё чуть-чуть и она выберется отсюда живой. О, Мерлин, дай ей сил.       Она решает оставить чертов телескоп здесь, потому что боится задержаться хотя-бы на минуту дольше. Каждое мгновенье промедления — это шанс окропить полы Башни своей кровью и больше никогда не встать. А жить все-таки хотелось.       Гриффиндорка в спешке шагает к выходу, не веря в собственное везение. Ещё немного. Не кинется же Малфой за ней, в самом деле? Однако, он все ещё был слишком близко к лестнице. И что самое ужасное, стоило Гермионе оказаться уже возле выхода, он тут же двинулся, словно прочитав ее мысли. Закрыл своей тёмной фигурой проход, немного расставив руки по сторонам.       — Не так быстро, Грейнджер. — Угрожающий тон заставил девушку вздрогнуть. — Какого черта тут происходит?       Гермиона оценивающе заглядывает в его глаза, напомнившие цветом грозовые облака. Ещё немного и из серых радужек посыплются молнии. Она решается на бегство, аргументируя это тем, что лучше постыдно сбежать, чем гордо истекать кровью у ног Малфоя. Отсчитывает три секунды и срывается с места, проскочив под рукой слизеринца, все ещё поднятой в воздухе. Уже чувствует запах свободы, благодаря все живое за спасение, как вдруг цепкие мужские руки ухватываются за край ее мантии. Чёрная ткань с жалостливым треском рвётся под его тонкими бледными пальцами, заставляя свою хозяйку задохнуться, прежде чем впечататься спиной в грудь своему обидчику. Она едва успевает сделать вздох, когда на шею обрушивается хватка его жёсткой, беспощадной ладони. Следом чувствуется тупая боль в затылке, и мир словно закружился вокруг них. Грейнджер не сразу поняла, что Малфой прижал ее к стене Башни, с силой сжимая пальцы на ее коже.       Он смотрит на неё сверху вниз, рассматривает мазки крови на ее щеке, а потом задерживается взглядом на собственной ладони. На том месте, где его кожа соприкасается с ее. По шее бегут мурашки от осознания, что он касается грязнокровки. Ругнувшись себе под нос, Малфой на мгновенье отстраняется, заменив ладонь предплечьем, что покрыто тканью свитера, придавливает шею девчонки к стене, слыша, как она хрипит от нехватки воздуха.       — Что ты тут делала? Пыталась покончить с собой, Грейнджер? — скалится слизеринец, заглядывая в тёмные глаза, будто пытаясь найти там ответы на свои вопросы. — Как я не вовремя. Мир наконец мог бы вздохнуть спокойно, избавившись от такой мерзости, как ты, — шипит он сквозь зубы, отдаваясь во власть своей ненависти.       Как же приятно смотреть на ее страдания. Видеть, как она жадно хватает воздух ртом, как готова вжаться в стену от своего страха, в отражении которого он видит собственное лицо в красках ярости и злости.       Он уже готов вновь открыть рот, чтобы задать тот же вопрос и, наконец, выбить из грязнокровки необходимые ему ответы, но слышит болезненный стон, что еле-еле просочился меж тонких девичьих губ.       "От нехватки воздуха?" — подумал он. Но в немыслимом порыве опустил взгляд ниже ее шеи и обомлел. Рубашка грязнокровки стремительно окрашивалась в ярко-красный цвет в области живота. Крови было так много, что он мог даже почувствовать этот запах. Шок заставил его убрать от шеи девчонки руку, наблюдая за тем, как она дрожащими руками накрывает свой живот, а после с безумством рассматривает окровавленные пальцы. С ее губ срывается стон, еще громче предыдущего. Ее словно окутала агония, она падает на колени, отчего Малфой в спешке делает пару шагов назад.       Ее чертов рот вновь и вновь открывается, будто бы она пытается что-то сказать. Но снова и снова вздрагивает, горбится от боли, происхождение которой все ещё являлось для Малфоя загадкой. Какого хера с ней происходит?       Драко видит, как из карих глаз льются слёзы, как она судорожно вынимает из петель пуговицы блузки. Откидывает липкую багровую ткань, открывая Малфою вид на горизонтальный шрам, располосовавший ее живот глубоким порезом.       Шрам. Порез. Кровь. Ее грязная кровь.       Слизеринец, не веря в происходящее, тупо пялится на Грейнджер. Мотает головой в отрицательном жесте, словно это поможет. Словно у него все ещё есть выбор.       Нет. Этого не может быть. Не гребаная Гермиона Грейнджер. Нет!       Он смотрит, как она бессильно истекает кровью, думая лишь о том, что судьба не могла выбрать кого-то ещё более неподходящего для него, чем эта грязнокровка. Это и есть его наказание за все грехи?       Всхлипы Грейнджер становятся все громче, превращаясь в болезненные стоны и рыдания. Вид ее окровавленного тела одновременно потрясает и пугает. Приносит удовольствие и… боль?       Девчонка поднимает на него свои глаза, подернутые пленкой страданий. Она едва ловит фокус, видя лишь очертания его высокой худощавой фигуры.       Третий шрам, что только что рассек кожу живота, оказался самым болезненным из всех полученных. Самым глубоким. Она потеряла дар речи, не может пошевелиться, потому что каждое движение отдаётся такой болью, что в глазах стремительно темнеет.       Гермиона уже готова умолять. Убей меня. Пожалуйста. Убей! Убей! Закончи, наконец, мои муки!       Однако легкие уже не способны нормально перекачивать воздух, а губы и вовсе не слушаются. Все, что она может сейчас — это без капли гордости корчить лицо в болезненных гримасах и срываться на жалкий плач. Больно, как же чертовски больно.       Но прежде, чем боль обволакивает ее тело целиком, заставляя терять равновесие и падать ничком на пол, прежде чем потерять сознание от сокрушающей волны, она чувствует, как ее ловят чьи-то руки.

~~~