Причина, чтобы жить

Антон как будто тонет, задыхается в огромном бассейне своих чувств. Он не понимает, что с этим делать и не уверен, что когда-нибудь поймёт. Слишком трудно существовать с мыслью - Арсения больше нет и не будет. Казалось бы, прошёл уже год. Перечитанное сотни раз письмо хранится в самом близком к кровати ящике. Коробочка с чаем запрятана далеко в кладовку. Кресло выглядит незнакомым и неродным. Он говорил себе, что всё это означает перестать любить Арсения. Но перестать у него не получится, наверное, никогда. Антон склонился над раковиной, заходясь в новом приступе кашля. Всё-таки прав был Диман, насчёт того, что так много курить вредно, но Антону плевать, он потерял свою последнюю причину, чтобы жить. Шатен понимал, что долго так прожить не получится. Знал. Но всё равно, выкидывая смятую пачку, шёл за новой. Скоро Антон слёг с лихорадкой. Сил хватало только на бесцельное переваливание с дивана на кровать. Организм не справлялся с болезнью, а ему никто и не помогал. Шастун лежал на кровати, уткнувшись между подушек, и загнанно дышал, словно зверь, которому скоро предстоит умереть от меткой стрелы или пули. Кашель разрывал горло, будто его изнутри сдавили острой проволокой. Градусник показывал пугающие 39.6, а полка с чаем всё ещё была закрыта. Дима пытался помочь. Приносил таблетки, звонил каждую свободную минуту, хотя и так понятно, если человек не хочет, он не выздоровеет. Мыслей у Антона больше не было. Ни о самоубийстве, ни о будущем, ни о боли, которая сдавливала лёгкие металлическим обручем. Он просто путался в бесконечном узле дней и не мог понять, что делать дальше. Болезнь продержалась полторы недели. После неё Шастун не знал, чем себя занять. Ему было плохо. Очевидно, даже очень, но он упрямо скрывал это от Поза, несмотря на их годовалой давности разговор. В руках всё чаще стало появляться лезвие. Взятое, однако, не для лишения жизни хозяина, а для излечения. Глупо даже звучит, но в средневековье этому верили и кровопусканием лечили всё, почему же Антон не может? - Шаст, как ты? – голос друга, всё такой же взволнованный, звучал в телефоне уже шестой раз за неделю. И придурку понятно, Поз просто переживает и хочет помочь, вот только Антон уже намного дальше зашёл, чем совсем необидное «придурок», поэтому раздражается, но виду не подаёт. - Нормально. – сухо и не соответствует действительности, но Дима привык, даже ухом не ведёт. – Ты бы лучше про себя рассказал, про Серого. А то со мной всё возишься, да возишься, надеюсь, твои отношения я не разрушил. - А чего это ты за мои отношения беспокоишься? – глупая попытка убрать напряжение из разговора. Не помогает, совсем не помогает. - Ну...должен же кто-то тебя поддержать, если я коньки отброшу. – слышна усмешка, значит, Антон сейчас не лежит в ванной с лезвием в окровавленных руках, не стоит на крыше и не находится в лёгком экстазе после ударной дозы снотворного, залитого бутылкой водки. Хотя с последним не факт. Шутка, но Дима напрягается. Шастун поздно понимает, как это прозвучало, но сделать уже ничего не может, да и не пытается, на самом деле. - Да нормально у нас всё. Видимся, правда, реже. Сам понимаешь – сессия. – Поз пытается расслабиться, но не получается. - Дим. – тихо, с надеждой и мольбой о прощении. - М? - Пожалуйста, не нужно ко мне так часто приезжать. Раз в две недели вполне хватит. – Антон не хочет размазывать здесь сопли, но без этого нельзя, слишком серьёзный разговор. - Ты мой друг. Я беспокоюсь. – голос заискрил истеричным возмущением. - А Серёжа твой, возможно, будущий муж. Приезжай к нему, устраивай свою жизнь, прекращай наконец возиться с двадцатипятилетним ребёнком. У вас всё по-настоящему, понимаешь? Как у нас с Арсом было. Только я своё уже просрал и очень виноватым себя чувствую, хоть и не из-за меня так получилось. Я похерил, а ты, главное, своё не проеби. – Антон впервые за столько времени полностью честен, оголён перед другом в самом правильном смысле. - Шаст, я... – Дима слов подобрать не может, не ожидал таких откровенностей, когда номер уже, кажется, заученный набирал. – Ты же понимаешь, что не виноват? - Да, знаю. – шатен чувствует, как садится его батарейка, знает, что больше ничего сказать не сможет, поэтому лишь скомкано прощается и отбрасывает телефон в сторону. Мысль, что самое время, приходит неожиданно, но, почему-то принимается, как родная. Шастун запоминает её и встаёт с кровати. Он спускается на кухню и останавливается перед шкафчиком. «Самое время». Через пару минут Антон уже пьёт любимый Арсением чай, отсчитывая секунды. Допивает он быстро. Включает песню, которую Попов слушал так часто в машине, и снова впадает в лёгкий ступор около стола. «Самое время». В его руках оказываются пачка сигарет, почти пустая, в ней всего одна палочка, и запакованное лезвие, тоже последнее, как бы иронично не звучало. Антон набирает ванную и осторожно забирается в неё. Вода холодная, но не слишком, оставляет только приятные покалывания на коже. Рука уже поджигает сигарету и вставляет её меж изжёванных губ. Приятно, но больно. Лезвие теперь открыто. Тонкий пласт металла холодит пальцы, совсем немного, только подушечки. В голове набатом «Самое время», когда Антон с нажимом проводит по рукам частью поострее и сдавленно шипит от боли, сжимая зубами сигарету. Она, потухшая уже, тонет в воде, падает на самое дно. Говорят, перед смертью человек вспоминает все события своей жизни. Шастун же самое важное помнит, пока перед глазами стоит ящик с письмом, перечитанным сотни раз: «Пожалуйста, Шаст, хотя бы попробуй жить дальше. Без меня.» «Самое время». Шатен закрывает глаза, тело расслабляется. Приятно, пусто, уже даже не больно. «Самое время». Всё. Правильно говорят: «Бывших самоубийц не бывает». Антон правда пытался, но не смог.