Kerosene

Семья у Димы была хорошей, даже несмотря на все его... особенности. Да, особенности. Мама любила его наравне с папой, пусть и заметно пугались, когда он делал то, что обычные дети не должны были делать. Обычные дети бегают и резвятся, а не застывают где-то в сторонке, наблюдая за играющими. Впитывая информацию, записывая факты и адаптируясь к окружению. Он только это и умел — адаптироваться. В собственной груди у него была пустота из темноты и вечной скуки, которую изредка разбавляли остатки того, что люди зовут эмоциями. Любил ли он своих родных? В каком-то смысле. Он их ценил, не как инструмент для адаптации к социуму, а как живых людей, которые о нём заботятся и проявляют всю любовь, даже ожидая ужасное. Что ж, они были прекрасными людьми. Главное слово «были». Ровно до тех пор, пока не погибли в аварии. И до тех пор, пока Дмитрий не остался один на один с жестоким миром и такими же жестокими дядей и тётей с их мерзким сыном. Однажды напишут небезызвестную книжку с такой же семейкой, но пока до него едва ли доходило, почему они такие... твари. Они его боялись, это он точно ощущал, а страх к неизведанному вызывал агрессию, которую они пытались выплеснуть на Диму. Попытки были провальны. Он не испытывал гнев, грусть, не рыдал и повышал голос. Он просто не умел и не знал, как это делать. Пусть на похоронах родителей он пролил несколько слезинок, но лишь для того, чтобы быть похожим на обычных людей. В конце концов, он хорошо адаптировался. Но даже эта адаптация не спасала от постоянных нападок родственников, которые пытались его научить вести себя по-человечески, постоянно обращая внимание на прекрасного, великолепного и самого лучшего Сёмочку, на которого Диме следовало равняться. Правда этот Сёмочка сильно надоедал своими визгами вместо речи и постоянными порывами ударить своего двоюродного брата по лицу. И мелкой свинье всё прощали, наказывая Диму за то, что он посмел довести братца до крика. Его запирали в подвале, морили голодом и всё, из-за чего он всё ещё оставался с ними, а не в приюте, были деньги родителей Димы. Много денег, которых хватало на безбедную жизнь даже таким мразям, использующим ребёнка как копилку. Но на это ему было плевать. Пустоте в груди было плевать тоже, так что он всё это терпел. Нападки, крики, наказания... Всё то, что на него не работало. Он не кричал в ответ, не рыдал при наказаниях, не смотрел злобно при нападках. Дима их игнорировал. Но в конце концов даже у самой глубокой чаши есть свой предел. И в какой-то момент Дима решил, что настала пора поступить так, как поступают люди в таких сложных ситуациях. Он стал выжидать. Цеплял все малозаметные факты, запоминал их и в скором времени решил, что насмотрелся достаточно. И однажды, одним прекрасным и солнечным днём, за завтраком он со всей своей силы вонзил вилку в бедро надоедливого порося, который ему приходился родственником лишь на словах. Мучила ли его совесть? Не-е-ет. Было ли ему страшно быть наказанным? Тоже нет. Получил ли он удовольствие от громких визгов и криков с опрокинутой посудой? Да. Настолько, что он широко улыбался, пугая своих дядю и тётю до дрожи по спине и ранней седины на висках. Потому что он не улыбался так, как улыбаются люди. Он улыбался так, как улыбаются маньяки, дорвавшиеся до своей жертвы. Диму не отправили в приют или больницу лишь потому, что это точно бы уничтожило все те деньги, которые были у него и которыми давились родственники. Сёмочку же в больницу отправили, сказали, что случился несчастный случай, а уже после возвращения он обходил Диму по большой дуге, как и дядя с тётей. Теперь они знали, почему его стоит боятся. Чуть позже ему присвоят диагноз «антисоциальная психопатия», но и это его не волновало, как и походы ко врачу под ручку. Тот задавал ему вопросы, на которые просил честные ответы. Эти вопросы из бланка почему-то Дима запомнил на всю жизнь. И даже несмотря на то, что врачи все как один выписывали ему таблетки, тёте на это было совершенно плевать. Она пыталась травить его народными методами, которые он отказывался принимать. А силой заставить у них не получалось. Одного взгляда хватало, чтобы они вновь вспоминали тот день, когда он воткнул вилку в их сына, а затем они затихали, если крики и истерики можно было назвать тишиной. Тот день медленно затирался в их памяти, стеревшись окончательно, когда он пошёл в школу. В ней адаптивности ему не хватало. Остальные ученики тыкали в сторону пародирующего камень Димы пальцем, шептались и смеялись не только за его спиной, но и прямо перед ним. Учителя пытались криком привлечь его внимание, но ему было более чем плевать. Школа вызывала ещё большие приступы скуки, чем дом. Только шума гораздо больше, как и людей, которые его боялись, но проявляли к нему агрессию. Они инстинктивно чувствовали, что с ним что-то не так, а потому дрожали, когда он смотрел на них. У нормального человека глаза являются зеркалами души, которые показывают целую палитру эмоций. Его же глаза были бездонными провалами в болотно-зелёной оправе, выражающими совершенно ничего. Логично, что травить его начали спустя достаточно короткий промежуток времени. Учителям было плевать, дяде с тётей тоже, да и самому Диме было более чем плевать. Одноклассники хотели добиться от него хоть какой-то реакции, гнева, крика или же слёз, но постоянно наталкивались на полное ничего. По-другому Дима не умел, это говорил диагноз на порванной — после того, как тётя узнала, что с таким диагнозом все деньги диминых родителей растворились в воздухе — бумажке. Волновало ли это его? Нет. Ему наперебой твердили, что он маньяк, псих и убийца, который душит котят, а после ножом зарежет какую-нибудь девушку. Это было скучно. Котята были милыми и не выражали тех же действий, что дети его возраста, а потому он к ним даже привык, притащив к себе в комнату брошенный серый комочек и сообщив, что это его кот. Ненавидящие его родственники кивали, молчали и также молча его проклинали, но кота трогать не смели. Потому что им хватало начального зачатка мозга, чтобы понять, что Дима так просто этого не оставит. Кот жил в комнате, ел корм и по-настоящему любил своего хозяина просто за то, что он есть. Может ему не хватало разума понять, что хозяин какой-то неправильный, но на самом деле это не так сильно волновало, как ставший огромным серый комок прибегал к нему на колени и начинал издавать эти странные звуки, переминая ткань штанов лапами. Дима к этому привык. Кот был мягким, вполне себе добрым и на самом деле единственным живым существом, которое не кидало в него поднадоевшим «псих, маньяк и убийца». Да, он не был нормальным человеком, но котят он не душил, в драки не лез, а тот случай с братом был лишь... досадной ситуацией. Приятной, по-настоящему приятной, потому что чужой страх заполнял пустоту, но не настолько, чтобы он взял нож и пошёл убивать. Может кто-то так и делал, для Димы же это было скучным. Как и вся его жизнь в принципе. Скучный дом, скучная семья, скучная школа, скучная учёба. Скука сопровождала его каждый день и неотрывно, следуя по пятам и оставляя его лишь в моменты пустых снов. Единственное разнообразие в жизнь привнесли палёные консервы, которыми отравились дядя, тётя и Сёмочка. Дима же спокойно перенёс пару часов тошноты и боли в животе, лёжа на кровати под звуки кота, в то время как его родственники были отправлены в больницу. Сёмочка так и вовсе попал в реанимацию с сильной интоксикацией. Логично, что все начали тыкать пальцем в сторону Димы, утверждая что он сумасшедший и попытался их убить, отравив еду. Никакой защиты у него не было, милиция приняла это к сведению и увезла его куда-то, не дав взять с собой кота. После какой-то милиционер задавал ему глупые и скучные вопросы, но не проявлял никакой агрессии, он не смотрел на Диму как на психа, а Дима и не скрывал того, что дядя утащил пару банок с завода, на котором работал, это он сказал сразу, когда вернулся домой. В конце концов, он умел хорошо адаптироваться, а значит и подслушивать. Дядю после этого уволили. И в тот момент терпение этой семейки лопнуло. Первым пострадал большой пушистый комок, которого в один день Дима не нашёл на его привычном месте. Нормальные люди в такой момент должны были устроить истерику и плакать, а он... всё ещё не испытывал ничего. Хотел бы хотя бы на секунду почувствовать себя нормальным и узнать, что такое испытывать эмоции, но не мог. Кота не стало. Пустота в груди ширилась, а мозг всё ещё никак не мог привыкнуть к тому, что больше никто не будет издавать странные звуки под ухом и подставлять пушистую спину под ладонь. Дима не умел любить. Но он пытался это делать как умел. А после до него дошла простая мысль: он монстр. Не для себя, для других. Так зачем ему стараться быть человеком, если его окружают нелюди? Все его попытки в любом случае будут провальны. Как бы он не старался быть обычным, вести себя как нормальный человек, он никогда им не станет. Для других уж точно. Белая ворона, которая для них должна бросаться на собратьев. Эта простая мысль была одной из самых логичных в его жизни. Как и последующая мысль, что после того, что он хочет сделать он отправится в тюрьму. Было ли ему страшно? Нет. Страх был эмоцией, которая у него отсутствовала. Поэтому последствий он не боялся. Не мог и не умел. Поэтому ранним утром, когда мрази, которые были ему родственниками, собирались в парк, он подошёл к тёте. Не нужно было долго сопоставлять из-за кого пострадал большой пушистый комок. В отмщение за Дима сломал этой суке руки. Ему было всего шестнадцать, но он уже был ростом почти с неё и гораздо сильнее любого из них. Схватить тётю за запястья и резко их дёрнуть на себя до громкого смачного хруста не составило ему труда. В тот момент он впервые заговорил со своей... семьёй, которой они для него не были. — Это за кота, — коротко, холодно, но очень понятливо. Крики не утихали, его садистская часть радовалась, но пустота всё ещё была на месте. Крики приносили слишком мало удовольствия. Крошечные кусочки сахара, которые собирают кончиками пальцев, чтобы слизать, а после рыскают в поисках новой порции. Но он не такой. Он монстр, но любой отличающийся от людей человек является таковым. Милицию вызвали быстро и также быстро увезли Диму, после чего долго и настойчиво его допрашивали, зачем он это сделал и как. Дима в ответ молчал и улыбался, как тогда, в детстве. Как маньяк, дорвавшийся до жертвы. Бездушно, театрально и очень пугающе. Месть была по-настоящему сладка. Гораздо лучше сахара. После допроса его посадили в пустую камеру и оставили думать, чтобы после прийти и записать его признание. Да, были два свидетеля и сама жертва, но сам он ничего не говорил и не собирался. Сидел на скамейке и смотрел в стену, слушая тишину и шум города за пределами здания. Ему не было жаль, ему не было страшно, ему не было скучно. Он ничего не чувствовал. И это... было странно. Пусто. Слишком пусто. От этого ощущения его отвлекли шаги, а затем тихий стук по железным прутьям, который заставил его повернуть голову. — Дмитрий Вергинцев? — Дима кивает, не сразу понимая, что это его имя. Он привык к монстру, маньяку, психу и убийце, но никак не к своей фамилии, которая умерла вместе с родителями. — Я тебя долго искал, — беловолосый мужчина в белом пальто улыбается настолько добродушно, что это даже слепит. — Я не сильно вникал в то, по какой причине ты тут оказался, но я тут точно не затем, чтобы спрашивать у тебя это. У меня другой вопрос. Точнее, предложение. Согласен ли ты бросить всё и поехать со мной? — Да. — Вот так просто? — вопрос с подвохом, это Дима ощущает в интонации. — Моя семья давно мертва, разбилась в аварии, единственный мой друг мёртв, а те, кого я должен любить не имеют права на мою любовь или другое моё отношение. Они мне никто. Так что мне больше нечего делать. — Неплохой ответ, — мужчина открывает дверь камеры. — Начнём всё с начала? — Это было бы возможно, если бы я был нормальным человеком. — А с каких пор ты не нормальный человек? Или ты думаешь, что твой диагноз делает тебя другим? — Да. — Так вот, я тебе скажу, что мне плевать, психопат ты или нет. Я даю тебе шанс на новую жизнь, которая уберёт этот диагноз из неё. Обещаю, — обещание искреннее, мужчина даже не пытается его обмануть или хоть как-то утешить. — Но начнём с самого начала. У меня вошло в привычку давать своим детям новое имя, так что... — Предлагай, — перебивает его Дима. — Кэйсер. Кэйсер Байльшмидт. — Подойдёт, — кивает Ди... Нет, Кэйсер. — Пойдём. — Для начала покормим тебя нормальной едой, а не тем, чем тебя раньше кормили. Кэйсер на секунду останавливается. — Как я могу тебя звать? — Гилберт. Сокращай как хочешь. — Гил... Спасибо. Гилберт тихо смеётся. — Это только начало. Это становится действительным началом. Гилберт увозит его из города к себе в дом, показывает его и учит Кая — как он начал сокращать, усмехаясь от схожести своего приёмного сына и персонажа из сказки — тому, как жить. Просто и легко. Так, как сам Кэйсер этого захочет, в рамках закона, конечно же. И спустя пару недель обустройства бывший Дмитрий принимается за это, начиная читать все книги, которые ему попадаются. Получается с натяжкой, сказывается неумение читать, но Гилберт ему помогает, разбирая с ним начальную школу и обучая всему самому важному. Без криков, гнева и угроз ударить указкой по рукам, отчего Кай даже получает какое-то тёплое ощущение внутри груди. Примерно в тот же период времени Гил объясняет ему, что они не такие уж и люди. Сам Байльшмидт Страна, а его сын — Город. Как Страна, только послабее, но всё же очень важный для мира. Не то чтобы это научило Кэйсера любить людей, но хотя бы объяснило его аномальную силу. Но вот тягу к тому, что он вычитал в кулинарной книге, которую он случайно нашёл на одной из полок, нет. На пробу он попытался приготовить что-то, но различные супы и жаркое ему не нравились. Да, он следовал по рецептам, но получалось из рук вон плохо. В отличие от выпечки. Первая же булка, которую он выпек по рецепту получилась неплохой. Гилберт, который попробовал её, сказал, что для начала очень даже хорошо. Выпечка приносила странное ощущение в груди, которое было гораздо лучше мести или насилия. Гораздо лучше, поэтому он оккупировал все книжные магазины в поисках книг с рецептами, выдёргивая страницы и вклеивая их в своеобразную книгу его собственных рецептов. Это было больше похоже на маниакальный припадок, но ему действительно... нравилось? Возможно. По крайней мере Кэйсер мог описать это ощущение так. Ему нравилось печь. И папа его этим не попрекал, хотя многие на улице и в магазине шептались за спиной, что «это не нормально». Сам Кай был не нормальным. Город, да к тому же психопат, но Гилберту было на это плевать. Он пытался быть хорошим родителем для почти взрослого ребёнка, которого приходилось учить самым бытовым вещам. И делал он это так, как растил Людвига — медленно, неспешно и понятно, без криков и тыканий. Крик никогда не помогает в обучении, в отличие от повторения. Хотя с Каем было гораздо сложнее. Сказывался возраст и диагноз, но Гил не унывал. Это было интересно. И вкусно, потому что испытуемым любых новых рецептов был он. Спустя какое-то время Гилберт привёз в дом нового ребёнка, который сначала Кэйсера испугался, но после недолгого знакомства понял, что опасности он не несёт, даже несмотря на то, что он не скрывал свою ненормальность. Пусть он был скуп на эмоции, но Кай очень старался быть человеком. И в этом ему помогала новая семья и готовка, против которой никто ничего не имел. Ни младшие братья, которых Гил притаскивал в дом, как мама-кошка, ни сестра, которая тоже выглядела белой вороной на фоне мужской компании. Но её это не волновало. Вся их семья была немного ненормальной и никто из них не тыкал пальцем друг в друга, указывая на проблемы, странные хобби и дурные привычки. Гилберт научил. Научил всех и многому, переделывая старые моральные устои, которые пытались им вбить в голову не самые лучшие родители. Да, Гил был строг, но лишь относительно. Он не ограничивал никого из своих детей в том, что они могли бы делать. Никаких «ты же мальчик» или «ты же девочка», по дому обязанности выполняли все, строго по очереди. А хобби выбирали себе такие, которыми они хотели заниматься, и Гилберту было плевать на то, какой пол обычно этим занимался. Хайнц создавал костюмы, Ивонет ходила на борьбу, Стефан пытался писать книги, но на тот момент у него выходили короткие интересные рассказы... По сути все находили свои занятия. И все были рады. Даже сам Кэйсер, который не очень-то и понимал, что такое радость. У него было лишь тёплое чувство в груди от чужой радости и, собственно, выпечки, которую он медленно, но верно делал, отходя от рецептов. Даже пришедшая война его не остановила. Он быстро решил, что остановить всё это можно максимально простым способом, который он не мог исполнить, но кто-то другой мог. И он своеобразно надеялся на то, что всё кончится хорошо. Выпечку пришлось отложить спустя пару месяцев войны и выйти в поле, держа на плече винтовку и убивая нацистов по ночам, без какого-либо сожаления. Его боялись и свои, и чужие, но сделать ничего не могли, за его спиной стояли пусть и не родные, но родители, а потому вырубить и бросить его в лесу никто не мог, пусть и хотели. Потому что в отличие от других солдат он не испытывал ничего при виде забитых трупами женщин, детей и стариков канав, сожжённых деревень и ещё живых, но изувеченных людей. Да, люди, да война, и дальше что? Его задача проста: выгнать нацистов из страны. А дальше пусть сами разбираются. Для него важнее отогнать врага от семьи. В итоге этого желания его пытаются повесить свои же, когда он пускает пулю в голову советскому солдату, пытающемуся придушить сдавшегося в плен паренька, который быстро и нервно бормочет на немецком, едва слышит имея Кэйсера. Точнее, слышит фамилию. Он знает Байльшмидта-старшего и видел его не так давно, и это успокаивает. Только вот терпения сослуживцам не хватает и они, обозвав Кай нацистской швалью пытались его убить. Только вот сколько бы лет не прошло, но он не забыл, что он всё равно монстр для людей. А кровь на руках, что своих, что чужих, не пугает его. Он всё ещё психопат, больной на голову для многих, но человечности у него гораздо больше. И боль потери, гнев на захватчиков или миллионы других причин не являются настолько важными, чтобы сойти с ума и попытаться убить того, у кого возможно даже не было выбора. У Кэйсера холодный разум и сердце, которые позволяют ему также холодно думать. Этим он не нормален. Но в этом и его парадокс, этой ненормальностью он привлекает совсем сумасшедших. Война заканчивается спустя несколько долгих лет. Кэйсер возвращается домой и принимается восстанавливать то, что было сломано, помогая сестре с костылями. Его братья и сестра возвращаются с фронта с поломанной психикой, Гилберт возвращается и вовсе едва ли живым, Иван Николаевич появляется ожесточенным и переломанным, но это быстро исчезает, едва на него наваливаются проблемы. Кай остаётся единственным, которого война затронула лишь парой шрамов и новыми навыками. Его психика не умеет воспринимать проблемы, которые получила его семья. Это становится даже плюсом, потому как помогает вернуть всех в более-менее стабильное состояние, распихав их из ночных кошмаров. Великая Отечественная проходит мимо него. И, честно говоря, ему как обычно плевать. На семью не плевать, но спустя несколько лет всё более-менее устаканивается. По прошествии ещё десятилетия Кэйсер переезжает из общего дома, уезжая в Москву на поиск чего-то нового и интересного. В один из телефонных звонков Георг предлагает ему открыть пекарню, и Каю своеобразно нравится эта идея, которую он при помощи мамы — как все Ивана Николаевича за глаза называли — действительно смог открыть небольшую пекарню, которое приносило ему больше радости, чем дохода. Всех тех, кто начинал бурчать и смотреть на Кэйсера как на мусор, сбежавший из психушки, он вытворял и запрещал повторный приход, каждый раз выставляя. Это не надоедало, потому как он не знал, что это такое. Иногда он сравнивал своё прошлое и настоящее, но каких-то особых эмоций не испытывал, получая удовольствие от своей жизни. Как там жили его бывшие родственники его не волновало, потому что, опять же, он не знал, что это такое. Единственное, что он вернул из прошлого в настоящее, это пушистый комок, которого он притащил к себе в квартиру. В отличие от первого, этот комок вырос в наглеца, который незаметно от хозяина грыз хлеб и ронял всё, что мог уронить, но всё равно урчал — именно так этот звук назывался, — лёжа на подушке рядом с Каем и принимал поглаживания серой спинки. Имени коту он так и не придумал. Ни тогда, ни сейчас. Да это было и не важно. Очередная ненормальность и отличность от других людей, но... Кэйсеру, честно говоря, плевать.