Здесь мерилом работы считают усталость
10 июля 2021 г., 23:12
Петя уже и не вспомнит, когда это началось. Наверное, с травки на какой-то студенческой вписке после пар ебучего уголовного права. Тогда косячок не казался отравой, скорее просто приятным дополнением к мягким губам одногруппницы и ядреному, пробирающему нутро вкусу вискаря. Потому что это ведь круто — телки, бабки, наркота, хорошее пойло, качающий бит. Это завтра пары, подработки, попытки быть тем сыном, которым его хотят видеть, новые знакомства, просьбы посветить ебалом на каком-то отцовском застолье, все это — завтра.
Затем началась взрослая жизнь и ставки возросли. Первые дела, первые трудности, первые бессонные ночи, первая кровь оппонента. Хазин — ебаная акула. Почувствовав вкус крови, он будет вгрызаться снова и снова, не боясь обломить зубы, но в итоге все равно добьется своего. Очень быстро он теряет остатки человечности, кладя их на алтарь карьеры, как белого молодого барашка, еще пахнущего молоком матери и божией благостью. Сучий характер, фамилия и репутация — вот он, фундамент карьеры Петра Хазина.
Большие гонорары и бесчисленные похвалы возносили до небес. Клубы, пати, лучшие тусовки, лучшие места, дорогие машины, дорогие подарки. И, конечно же, дорогие вещества. Белые дорожки с порошком, мутные кристаллы, марки, передающиеся с языка на язык, — все это и побольше. Генеральские погоны отца и телефон на быстром наборе — ничем не хуже ксивы.
— Хреново ты как-то стараешься, — рука укладывается на волосы, обманчиво ласково гладит, но Петя точно знает, что будет дальше, и уже готов к боли от слишком сильного сжатия прядей, рывка за волосы и попытки пропихнуть хуй дальше, чем он уже был, — Сам исправишься или помочь? — Макс вынимает, голову задирая Петину, об щеки вытирает, мокро и унизительно, но Хазин послушно сглатывает и снова рот открывает, хрипя что-то вроде «прости, задумался» прежде чем насадиться снова, на этот раз нормально, пропуская в горло и давя рвотный рефлекс на корню.
Потому что «помочь» — это пиздец. Это ноющая больше имеющегося уже сейчас челюсть, укусы, следы от ладоней и дикая боль задницы по утру.
И Максу бы по канону жанра следовало бы кинуть что-то вроде «детка, твоя работа сосать, а не думать», но он только выдыхает шумно, с наслаждением, гладит и возвращается к своим бумажкам.
Да, отсасывать кому-то, кто явно занят работой — то еще удовольствие. Но Петя не жалуется, Пете сейчас хорошо и до острой судороги нужно. Кончить, закинуться жестким стаффом и на пару часов забыть обо всем.
Кольцов — дилер, лучший в городе и, как подозревает Хазин, в области. Возможно, даже в стране. Выглядит, конечно, так, что хрен заподозришь. Кудрявый одуван, вот просто солнышко ебаное, пока пасть не раскроет. И шмотки пусть брендовые, но какие-то такие невыразительные, серенькие, среднестатистические. Никаких тебе золотых зубов, щегольских нарядов, дорогих тачек, огромных домов. Цепочка золота, — нет, Петя, не цепь арго, — да пара колец, вот и все, что может хоть как-то ассоциироваться с тем, чем он занимается.
Поначалу Петя еще выебывался.
— Ты не единственный, знаешь?
— Кто ебет тебя?
— Кто продает мне.
— И на что это ты намекаешь?
— Не борзей, дядь, а то быстро найду другого поставщика, а богадельню твою прикроют. Будешь не тут жопу греть, а на бутылке, понял?
От улыбки Максима, — скорее оскала, — пробрало до холодного пота. Даже тогда Петя почувствовал: ему не выбраться. Уж точно не живым.
Конечно, он пробовал. Пересесть обратно на кокс, на марки, разве что колоться не начал, — нахуй ему эти уродские пятна потом, — а все равно не то. Хазин кое-что поспрашивал, поузнавал у знакомых и во второй раз его окатило осознанием. Пиздец. Прощения теперь сосать придется и повезет, если только стертыми коленями и потрескавшимися уголками губ обойдется. Это ж надо так вляпаться.
А прикол вот в чем был — у Макса неоспоримое преимущество на рынке. Новое синтетическое вещество, вставляет на раз, на два — за дозу ты готов продать мать родную. Привыкание с первых трех-четырех раз и об этом, сука, никакого мелкого шрифта.
Пришлось вернуться.
Пришлось унижаться.
Пришлось просить и открывать рот.
Вот прямо как сейчас.
Петя двигает головой, сжимает плотным кольцом губы вокруг ствола, давится и полузадушенно хрипит. Щеки мокрые от слюны, смазки и слез.
Потому что хорошо.
Потому что плохо.
Потому что мерзко от того, как хорошо.
Отвращение к себе настолько же сильное, насколько сильно желание кончить. И от этого еще пакостнее. Хазин прекрасно понимает, что дальше падать уже некуда: все принципы — «в рот не беру, в жопу не даю», — проданы.
— Не помешал? — дверь за спиной захлопывается, слышится приятный низкий голос, и Петю неожиданно прошивает волной стыда и возбуждения настолько, что он колени разводит сильнее, прогибается, стонет и давится членом.
А потом, когда до него доходит, что он сделал и при каких обстоятельствах — упирается руками в бедра Максима, желая поскорее вынуть. Но рука не дает. Наоборот, жестко вдавливает, насаживает, до рези в глазах, уткнувшегося носа в лобок и невозможности дышать.
— Нет, — Макс урчит, откидывая голову на спинку офисного стула, прикрывая глаза и тихо промычав от ощущения всего и сразу: возбуждения, мокрого рта вокруг члена, власти, — У нас тут технический перерыв на чай, — и сам смеется от того, как нелепо это звучит.
— Новенький что ли?
— Старенький. Ты по делу?
— Естественно.
Блять. Они обсуждают его так, будто Пети здесь вообще нет или он не более, чем предмет интерьера. Это злит. Но еще сильнее злит то, как горят от стыда щеки из-за того, что ему неожиданно нравится.
Но Хазин без выебонов — не Хазин.
Он мычит что-то, взгляд поднимает явно злой, брови сводит и несильно, но царапает зубами. Макс шипит, отвлекаясь от диалога со своим... Близнецом? Братом? Братом-близнецом? Петя в душе не ебет, правда это или глюк на фоне дикого возбуждения и почти ломки.
Пощечина отрезвляет. Еще сильнее в чувство приводит два пальца с зажатым меж ними маленьким пакетиком с двумя невзрачными белыми таблетками.
Нужно закончить дело.
Теперь уже не до гордости.
Не тогда, когда стоишь на коленях, отсасывая своему дилеру в его кабинете при его же, кажется, брате. Так что Хазин помогает себе руками, забивая на то, как ноет челюсть и как натружены уже почти красные губы. Сглатывает до конца, мягко проходясь ногтями по напрягшимся мышцам живота и бедер. Улыбнувшись, мстительно вылизывает напоследок крайне чувствительную сейчас головку. Ради почти жалобного всхлипа Максима, ради одобрительного смешка его брата, ради себя.
— С характером, да? — брат Макса встает позади офисного кресла, на котором уже часа два просиживал штаны Кольцов, не отвлекаясь почти от работы даже тогда, когда Петя был занят делом, и складывает руки, оперевшись, на спинку кресла.
— Я вообще-то, блять, здесь еще, — Хазин утирает губы, прекрасно зная, что выглядит как блядь.
Максим ласково треплет по волосам, — как же Петя ненавидит эти лапы, когда они влезают в его укладку, — и кидает небрежно пакетик прямо ему в руки.
— Нравится? — поднимает голову, чтобы встретиться взглядом с братом, — Могу поделиться.
Хазин дико хочет огрызнуться, заорать, въебать Максу прям по роже, чтобы сломать нос, даже если потом сам будет месяц в больничке отлеживаться с переломами всех ребер сразу. Но не делает. Потому что они переглядываются между собой так напряженно, что кажется, будто идет какой-то серьезный диалог на языке, который понимают только эти двое.
— Он твой, — рука нежно треплет кудри, и Хазин закатывает глаза, поднимаясь.
— Пошли вы нахуй, вот что, — уходит на негнущихся, хлопнув дверью в лучших традициях драматичного завершения диалогов.
* * *
Уже позже Петя узнает — брат. Игорь Гром. Фамилии разные, потому что в детстве родители развелись и решили поделить свой выводок поровну. Одного — отцу. Второго — матери. Мать снова вышла замуж, вот и фамилию сменила: себе и ребенку. Хазин даже не заметил, как с ним в койке начали делиться личной инфой, будто он стал кем-то вроде постоянной девки босса. Вот только Хазин не девка, а Макс не босс, он мудак. И тем не менее их отношения начали осложняться. Потому что Петя отвечал взаимностью — и про отца рассказывал, пусть редко и куцо, и про сделавшую аборт бывшую, и про пацана, которого по его вине посадили. Игорь стал частым гостем, но никогда не лез, никогда не трогал и даже не пытался намекнуть или пошутить по этому поводу. И очень скоро Петя перестал его стесняться и пытаться держать в стороне. Действительно, как можно стесняться того, перед кем тебя ебали прямо на столе, обсуждая при этом дела, — «Его убирать надо. Макс, слышишь? Он под подозрением. Блять, да прекрати ты так тянуть, все волосы вырвешь. Так о чем это я? А, точно. Этот твой курьер уже под сапогом. Избавься от него по-тихому», — и отпивая горячий кофе. Звание майора открывало многие возможности, что было полезно для бизнеса. В отличие от Макса, Игорь был коротко стрижен, от кудрей один лишь намек в виде слегка волнистых волос. Интересно, если они отрастут, то станут ли кудрявиться? Впрочем, это не так важно. Как-то раз Макс задерживался, а Игорь пришел первым. У Кольцова личный клуб, но вопреки всем штампам там чисто. Никакой дури. По крайней мере, дури Максима. Если они встречаются с Петей здесь, то он заказывает «доставку» заранее. Мальчик или девочка, каждый раз новые, приходят и уходят. Кабинет дилера всегда представляется таким большим, богатым, роскошным: чтобы жопу можно было в кожаных креслах погреть, выпить дорогущий вискарь, покурить кубинских сигар или типа того. Но кабинет Макса реально походил на обычный офисный кабинет среднего пошиба. — Кепка пиздец, ты ее где откопал, на рынке? — Хазин никогда не умел заводить правильно разговор, если он не касался оплаты его юридических услуг. — Удобная вещь, между прочим, — Игорь гордо поправляет козырек. — А костяшки где сбил? — На задержании. — Аптечка там, — Петя не удосуживается поднять свой зад, развалившись на не очень удобном маленьком диванчике. Как выяснилось, Грому нахуй не нужно ничего обрабатывать. Или он не умеет, или ему действительно плевать. Потому что Игорь просто отмахивается, мол, само пройдет. Хазин не знает, зачем он сделал то, что сделал. Потому что осознает, что обрабатывает Игорю руки под бубнеж «да ладно, че такое, само заживает, ай» слишком резко, застывая где-то на предпоследней костяшке. Макс находит эту картину даже милой, за что получает тычок под ребра, пока сам Петя получает суровый осуждающий взгляд Грома. Игорь любит субординацию, но при этом обожает сам нарушать правила. Не братья, а пиздец какой-то.* * *
Первый раз у них выходит спонтанно. Ну, видимо, только для Хазина. Петя уже не помнит, — нет привычки запоминать ненужные вещи, — куда они ехали все вместе. Зато четко припоминает, тот момент, когда Макс остановился на обочине. Время позднее, трасса уже почти мертвая, — машина раз в пятнадцать минут не считается, — а взгляд у Кольцова голодный. Петя сразу понял, что к чему. Он глаза закатывает, хлопая дверцей. У Максима че там, кинк на публичность? Скоро прям при своих шестерках ебать будет. Дальше Петя думать не в состоянии. Потому что его раскладывают прямо на капоте его же тачки. Игорь спокойно курит, открыв окно, сидит на водительском и смотрит, сука, так внимательно, что Хазин чувствует себя насаженным на крюк. В целом, так оно и было. Макс кусает его за загривок, удерживая грудью почти на капоте, въезжает по растянутому и наскоро смазанному так хорошо, так больно, но так хорошо. Скоро боль отходит на второй план, даже когда загривок прокусывают, кажется, насквозь. Петя чувствует, как собственный мокрый член трется о гладкий металл, и от этого прошивает электрическим разрядом удовольствия. По бедрам стекает влажное, пробирает до мурашек, когда ночной воздух касается мокрых следов. Хазин тянет руку к себе, сжимает, трет головку, уже двигает рукой, пока Кольцов приводит себя в порядок, и вот-вот готов... Как руку обхватывают за запястье, а следом и за второе, скрещивают, прижимают лапой рядом с лобовым, вытягивая и не давая встать и выпрямиться. Петя головой мотает, расфокусированный и поплывший взгляд пытается сосредоточить, понять, что происходит вообще. Ловит краем глаза движение на водительском. Гром выходит, пристраивается сзади, гладит взмокшую поясницу. Петя пугается, дергается, пытаясь вырваться, но Макс держит крепко. — Ты не против? — голос Игоря где-то над самым ухом, и Хазин не сразу понимает, что спрашивают его. Не Макса, — будто он ему принадлежит, — а его лично. Макс тоже не встревает, не уговаривает, не приказывает, не давит. Они реально ждут его решения. Конечно, это довольно странно, учитывая, что Петя стоит со спущенными штанами, стекающей между ног спермой и стоящим колом членом, пока Максим держит его руки. Но... А не похуй ли теперь? Хазин сглатывает, расставляя ноги чуть шире и утыкаясь лбом в капот. Это официальное да. Гром вставляет в чувствительное и растраханное, сразу же берет дикий темп, — он что, годами до этого не ебался, откуда такой напор? — и до боли сжимает руками. Максим и так драл его, не сдерживаясь, достаточно долго, Хазин был в шаге от того, чтобы кончить, а тут еще и Игорь, который ебет жестко и радикально, блять, не давая времени на передышку. И так же, сука, долго. Петя почти плачет, сжимаясь саднящим от трения кольцом мышц вокруг члена. Предсказуемо, но точно такого же по размеру и толщине, что и у Кольцова. То есть — огромного. Макс шепчет какой Петя охуенный, ебливый мальчик. Как он понравился Игорю. Как они вдвоем будут его трахать по несколько раз за ночь, пока он не отключится нахрен. А Петя готов уже сейчас отключиться. Потому что ему так плохо от того, что так хорошо. Водолазка промокла от пота, ноги затекли, собственный член едва ли не пульсировал, вот до чего хотелось кончить, а Игорь все брал его и брал, порыкивая где-то над головой, накрыв собой едва ли не полностью. Хазин тогда не сразу кончил. Вернее, не сразу позволили. Садиться на пассажирское с мокрым от слез лицом и мокрыми от спермы и смазки трусами, так и не кончив, не очень приятно. Или слишком приятно? Петя чертовски запутался. Между ними теперь все так грязно и неправильно, что уже и не разберешься, где хорошо, а где плохо. Максим сжимает его шею, придвинувшись с пассажирского. Гром только усмехается, кидая косой взгляд на них. Петя понимает, что строить из себя униженных и оскорбленных уже поздно, когда кончает в штаны, как подросток, просто от того как тяжело и тепло ощущаются руки Максима на горле и животе. Ничего другого все равно уже не будет. Ничего, кроме Максима, Игоря и таблеток. С тех пор у них началась какая-то вакханалия. Или отношения на троих? А можно ли назвать это отношениями, когда Хазин, выебнувшись в очередной раз на Макса, чуть ли не ползал через пару недель у него в ногах, придя за дозой, пока Кольцов игрался в «помани и отбери» круглыми пузатенькими таблетками в мелком зиплоке, а Игорь читал ему лекции о том, какой он плохой мальчик. А то, блять, Хазин не знает, что он плохой. Испорченный. Покусанный гнилью со всех сторон. Был бы он хорошим, его бы тут вообще не было. Но такие инциденты встречались не так уж и часто. Иногда срывало башню и самому Пете. И тогда он не прочь был слизывать таблетки с ладони Максима, — да хоть с хуя, если честно, было все равно, — сам терся, лапал, напрашиваясь. Шептал и скулил «Блять, давай, трахни меня, поцелуй меня... Боже, какой ты... Укуси, слышь, детка? Хочу, чтобы ты трахнул меня, пока я кончаю», прыгая на Максе или Игоре, пока кто-то из них не терял контроль и не ебал его до звезд перед глазами. Потому что Петя натурально тёк, мир мерцал ядовитыми красками, все плыло перед глазами и было так легко, так хорошо, так весело и просто. В такие моменты Хазин послушно вылизывал пальцы от спермы, обсасывал каждый и позволял тискать себя, разводить ягодицы в стороны, гладить по самому нежному и пихать опять туда свои пальцы, чтобы второй мог кончить прямо в него, такого раскрытого и вытраханного.* * *
— Это че, Кристалл? — Гром вертит в руках бутылку. — Отмечаем что-то? — вклинивается со своим вопросом только что вышедший из душа Петя, стирая капли с волос. — Да. Во-первых, — Макс забирает у Игоря бутылку, чтобы скрутить проволоку на пробке, — Новые охваты. Во-вторых, у нас вроде как годовщина. Игорь с Петей переглядываются встревоженно. Не потому что тема их отношений никогда прежде не затрагивалась, а потому что никто из них не ожидал, что именно Кольцов будет тем, кто напомнит им про дату. И вообще будет заморачиваться насчет даты. Они пьют достаточно, чтобы оказаться голыми на одном диване. Макс сидит сзади, выцеловывая искусанные ранее Игорем плечи, пока Петя плавится, подрагивает и разводит ноги шире, откинувшись ему на грудь, а Игорь растягивает, откровенно изводя. Взгляд Грома падает на стоящую рядом пустую бутылку Кристалла, задерживается там, затем хватает секундного взгляда на Максима, сжавшего плечи Хазина, чтобы Игорь поднял бутылку и избавил горлышко от этикетки. — Дядь, ты ебу дал? Нет, — твердо выдает Петя, пихая ногой Игоря, которому вообще похуй на трепыхания Хазина, — Нет, я не хочу, — выдыхает, умоляюще глядя на Кольцова, поглаживающего его по плечам и груди. — Мы аккуратно, — Гром смотрит так серьезно, будто клянется в чистой и светлой, обещая жениться после. После того злополучного согласия на капоте тачки, Петя понял, на что подписался, но было уже поздно. Раньше он думал, что Макс — это пиздец. Макс в койке разговорчивый, любит немного унижений, любит доводить до измождения и долго-долго не давать то, в чем ты нуждаешься больше всего, будь то его хрен или вещества, еще Макс любит немного публичности. Но с ним можно договориться. Не всегда, но можно выторговать для себя условия получше, поработать ртом вместо полноценной ебли, например. С Игорем же хуй договоришься. Гром любит не только субординацию, но и доминировать? Петя не может точно подобрать это слово. Игорь непреклонный и если что-то задумал — хоть убейся, но он это сделает, как бы ты не упрашивал или угрожал, а Хазин пробовал и то, и другое. — Только горловину, — уверяет Макс, пока постоянно оглядывающегося Петю заставляют встать на колени и выгнуться, закинув руки за шею Кольцова, к которому он теперь развернут лицом к лицу. — Блять, извращение какое-то, — Хазин опускает голову, чтобы не видеть довольную рожу Макса и не нервничать еще больше. Они совсем с катушек съехали. Все втроем. Коллективное безумие. Хазин знает, что уже не выберется. Захочет выйти из этих ненормальных и больных отношений — только вперед ногами. Да и... Ради чего вообще пытаться? У него нихрена нет. Семья, которая любит только когда смотрят другие? Бывшая девушка, сделавшая аборт и уже живущая счастливой жизнью с другим? Карьера, приносящая много денег и много завистливых взглядов и языков, которые только и делают, что пиздят о том, какой он мудак, тварь, подлец и выродок? Убивать себя, так по полной. Сразу и физически, и ментально. Горлышко прохладное. Немного ребристое. Даже... Приятно в некоторой степени. Оно достаточно узкое, примерно два пальца, которыми его растягивали, так что потерпеть можно. Стекло гладкое, легко скользит внутрь, преодолевая сопротивление мышц. Хазин пытается оглянуться, но его перехватывает Максим. — Тш-ш-ш, смотри на меня. Петя всхлипывает, потому что Игорь вставляет медленно, но настойчиво, и кивает зачем-то, глядя на Макса. Целует сам, вскрикивает, когда Гром резче проталкивает начинающую расширяться горловину. Вроде ничего такого, а все равно ощущения странные. От самого осознания, что его ебут бутылкой, Пете становится плохо. Потому что так трахают только биомусор, каких-нибудь дешевых блядей, готовых на все, или конченных нариков. А сам-то ты не конченный нарк? И от этого еще хуже. Петя дергается, пытаясь уйти, шепчет «нет-нет-нет», а Макс успокаивает его своим этим тоном ласковым, будто с любимой, но больной собачкой разговаривает, насаживая сильнее и укладывая горячую руку на его член. И вот здесь Хазина прорывает. Потому что... Какого-то хрена у него стоит. У него стоит, пока внутри него бутылка, которой его трахают без согласия два мудака, от которых он зависим. Злые слезы катятся по щекам от осознания, какой же он, блять, моральный урод. По-другому и не сказать. — Петь, — голос у Максима взволнованный, они уже достаточно вместе, чтобы изучить друг друга и понимать, когда что-то не так, — Петь, ты чего? — руки лицо обнимают, заставляют поднять, чтобы Макс мог посмотреть. — Да ничего, блять, — Хазин рявкает на нервяке, хватает за кудри больно и жестко, — Еби давай, — коротко и жестко отрезает, через плечо оглядываясь. Игорь аж опешил от такого тона. Как олень в свете фар замер. Хазин вроде и выебистый сейчас, и уверенный, хоть пять минут назад не был таким, а губы все равно дрожат, глаза слезятся, взгляд затравленный, отчаянный. Макс его поглаживает по боку мягко. Гром моргает. Аккуратно вынимает бутылку, скидывает на пол, и прижимается со спины. Обнимает, сопит на ухо, целует за ним. Максим тело напряженное и жесткое гладит, облизывает нервно губы, пока рука в волосах не слабеет, а после сажает на себя, — нет, не на член, — и задумчиво осматривает. — Перегнули, — не спрашивает, а констатирует, стирая мокрую дорожку с щеки Хазина и отпуская лицо. Петя лбом утыкается в плечо Максима, стискивает руку Грома на своем животе, дышит глубоко, стараясь успокоиться. — Давай уложим тебя, м? Отдохнешь, — Игорь предлагает, но за вопросом чувствуется больше предложение. — Лучше бы подрочили, — буркает Хазин, так и не поднимая головы. Макс с Игорем переглядываются немного удивленно, но так и делают. Игорь сжимает, а Кольцов свою руку поверх его укладывает. Наконец, ему дают кончить. Без всяких подъебов, без «давай, сладкий, сожмись для меня», без заломанных рук , без «потерпи» и стертых в кровь губ. После Хазин лежит, завернутый в простыню, — летом вместо одеяла в самый раз, — и смотрит, как Игорь затыкает Макса жестким поцелуем, сжимая в руке их обоих. И это выглядит очень неплохо. А потом они лежат по обе стороны от него, греют и гладят в четыре руки. Нельзя доламывать игрушку, пока не уверен, что скоро будет новая.
