Кислотные

      Телефон звонит раз. Второй. На третий Эрик из трубки шлёт его нахуй. Эрик из трубки дышит тяжело и не особо пытается подавить зевок. Второй.       — Я тоже соскучился, — Джебом не особо пытается подавить смешок. Чётко представляет как Эрик раздражённо закатывает глаза. Улыбается.       — А если бы я спал?       — Ты кого пытаешься наебать, пацан?       Пока Эрик на том конце провода скрипит зубами и теперь уже точно закатывает глаза, Джебом ставит его на громкую и тянется к бардачку. Выбивает из пачки сигарету. Закуривает. Вместе с горьким дымом на выдохе добивает:       — Два сорок, Эрик. Ночи.       Эрик вздыхает. Кажется, даже не наигранно.       — Зал забит за мной до трёх.       — Палату в больничке лечить недомогание тоже уже забил?       — На тебя забью, если не отъебёшься, — рычат в ответ. Джебом затягивается.       — Я на подземке, где обычно. Жду пять минут.       Эрик открывает дверь пассажирского через двадцать восемь. Джебом знает, что добил танцевальную связку и не сходил в душ. Джебом видит, что растрёпанный, красный и уставший. Чёлка мокрыми паклями местами липнет ко лбу, ветровка нараспашку; шея, ключицы и щёки красные и наверняка горячие. Наверняка влажные от пота и кипяточные, если коснёшься.       Джебом касается. Смахивает чёлку с чужого лба, мажет пальцами по щеке. Вскользь по острой челюсти. На всё — не больше секунды. Кончики пальцев, как и предполагал, печёт. Не от разгорячённой кожи.       — Американо уже не айс, — пытается шутить, кивнув на большой стакан в капхолдере, в котором уже не осталось льда. — Ты тоже не айс, — добивает, ещё раз оглядев усталое тело на пассажирском, даже не пытавшееся пристегнуться. Длинные ресницы тенями лежат на скулах; краснота лица не скрывает тёмных кругов под прикрытыми от явной усталости глазами.       Джебом кривится и почти хочет дать Санёну по ебалу за то, что не следит за состоянием своих мемберов. За состоянием своего макне. Нет, хочет.       — Сколько спал? — вопрос почти риторический. Почти не требует ответа, потому что всё и так ясно, однако:       — Шесть часов.       Джебом не сдерживает сардонического смешка.       — За последнюю неделю?       — Три дня.       Как будто то бы это что-то меняет. Эрик снова зевает. И смотрит теперь на него, Джебома, в упор, развернувшись на сидении и уперев коленки в механическую коробку передач.       — Ну и схуяли ты приехал? — кофе выпивает почти залпом, пока Джебом охуевает от наглости пацана и прищуривается. Раздумывает: дать подзатыльник или приласкать, чтоб не хуебесился.       Выбирает второе. Обнимает за плечи. Талию. Притягивает ближе к себе, отодвинув кресло на максимум. Прохладная ладонь забирается под край слегка влажной футболки, пальцы гладят где-то в районе тату.       — Ну и схуяли ты выёбываешься? — в голосе улыбка, когда шепчет это на ухо.       В голосе улыбка, потому что Эрик тянется вперёд и утыкается носом ему в шею.       — Устал, — шепчет, единственное слово оседает тёплым дыханием на его, Джэбома, подавшейся лёгкими мурашками коже.       — В общагу? — вторая ладонь ласково гладит по макушке.       Ответом ему мерное дыхание.       Джебом вздыхает. Откидывается на сидение, поудобнее перехватив заснувшего в моменте Эрика, и прикрывает глаза.       Когда закончится промоушен альбома, Джебом увезёт его в ЭлЭй как минимум на две недели. Даже если всё-таки придётся набить ебало Санёну.       Даже, если не только Санёну, но и какому-нибудь важному дяде в пиджаке.