Кислотные

      — Болит? — взгляд Джэхёна внимательный, серьёзный. Любой другой бы поёжился и стушевался.       Любой другой… Мёнджэ пожимает плечами, усмехается, экспериментально и показательно хлопает себя по заднице.       Едва успевает открыть рот, как:       — Не дразни меня. Не стоит в этот раз пробовать дёргать меня за ниточки, как ты любишь.       Мёнджэ хмыкает.       — Я знаю, — шагает ближе, почти утыкается щекой брату в ключицу, сутулясь, чтобы казаться ниже. И поднимает на него свои огромные влажные глаза. Точно щенок. — Все думают, что ебанутый Юта, поэтому не опасаются тебя. Но я прожил с тобой девятнадцать лет, Джэхён, — ухмыляется, — я знаю, что из вас двоих плохой полицейский — ты.       Юта заходит на кухню за секунду до того, как у Джэхёна, кажется, окончательно сорвёт чеку. Джэхён не замечает свою руку, крепко вцепившуюся под широкой футболкой (кажется, она его) в талию Мёнджэ. Мёнджэ не замечает, как горят и расцветают охрой его, Джэхёна, отпечатки пальцев на все ещё не привыкшей к чужим ласкам голой коже.       — Не останавливайтесь, — Юта со всей присущей ему невозмутимостью, почёсывая татуированную бабочку на нагом боку, уже шуршит упаковкой от рамёна, методично и совершенно по-хозяйски доставая из тумбочки над мойкой кастрюлю и глубокую миску. И точно вспомнив идиотскую бородатую шутку, которая, стоит заметить, по скромному мнению Юты, тут очень к месту, добивает: — инцест дело семейное.       У Мёнджэ загораются уши; у Джэхёна — чешутся кулаки съездить по довольной, смазливой роже. Джэхён ненавязчиво отодвигает от себя Мёнджэ, тянется за лежащей на подоконнике, на который опирается бедром, пачкой сигарет.       Открывает нараспашку форточку, пуская в квартиру прохладный утренний воздух и едва задрожавший на горизонте солнечный свет. Пахнет опавшими сухими листьями, петрикором и мокрой после ночной мороси корой растущего под их окнами тополя. Пахнет только что зажжённой сигаретой, острыми специями заправки для рамёна и сексом.       На плечах и спине Юты отпечатывается оранжевый рассвет, делая его кожу почти оливковой, соблазнительной. Джэхён отстранённо думает, что в какой-то иной жизни Юта мог бы хорошо получаться на фотографиях; в какой-то иной жизни у Юты могло бы быть много фанатов. Юте не иронично пошло бы быть чьим-то идолом.       Джэхён усмехается: Мёнджэ смотрит на Юту тоже. Его, Мёнджэ, пальцы тем не менее ловко выхватывают изо рта Джэхёна сигарету. Он крепко и с неприкрытым удовольствием затягивается; Джэхён понимает, что, наверное, нет больше смысла пытаться ему запрещать. Пристрастился. Не только к сигаретам.       Крепко и с неприкрытым удовольствием затягивается, а через два коротких шага уже вжимается грудью в спину Юты. Обвивает руками, выдыхает горький дым ему в шею, туда же и целует. Целует в губы, когда Юта, извернувшись и автоматом отодвинув от края миску, шлёпает по заднице. Юта не спрашивает болит ли.       Встречаются взглядами: Джэхён и Юта. Мёнджэ прогибается в спине. Мёнджэ удивительно расслабленный для первого утра после первого секса и неудивительно чувствительный. Мёнджэ затаскивает ладонь под резинку его, Юты, боксеров, сжимает едва начавший подниматься член.       Оба знают, что делает это нарочно: Джэхён и Юта. Юта автоматом толкается навстречу руке и хмыкает в поцелуй, чувствует огонёк медленно тлеющей сигареты у своей шеи, — она зажата меж пальцев той руки, что не занята показательным рукоблудством: «Смотри, старший братец, чему я у тебя научился».       Хмыкает в поцелуй и отстраняется, почти жалеет, когда видит поплывший, взбудораженный адреналином, вседозволенностью и очередным откровенным вызовом взгляд; когда чувствует бедром чужой возбуждённый член.       — Нужно покормить тебя, мелочь, — оставляет на раскрасневшихся губах короткий поцелуй. Показательно смотрит вниз, между их прижатым друг к другу телами. — Справишься с этим по-старинке, ладно?       Джэхён, все это время косплеящий статую у окна почти готов услышать очередную глупую шутку про инцест; Джэхён почти даже разочаровывается, когда Юта напоследок ещё раз хлопнув Мёнджэ по заднице, выставляет его за порог кухни, предварительно отняв сигарету.       Со вкусом затягивается, опирается плечом о косяк двери и широко ему, Джэхёну, улыбается. Опускает все ещё буйный взгляд к его, Джэхёна, паху, прикрытому только тонкой тканью лёгких пижамных штанов на завязках, где какого-то чёрта все твёрдо и неспокойно; невозмутимо поправляет свободной рукой собственный эрегированный член, не брезгуя сунуть руку прямо в трусы. Не брезгуя при этом всё ещё выдерживать взгляд.       — Клацни чайник, м? Тебе ближе, — просит как ни в чём не бывало, с лёгкой усмешкой в голосе. Просит так, как обычно просит подать банку пива или достать из кармана вечно теряющуюся зажигалку.       Делает последнюю тяжку и прицельным движением отправляет окурок в раковину, возвращаясь к рамёну. И Джэхёну бы возмутиться на побывавшую в непотребных местах руку; напомнить, что для окурков и придурков вообще-то есть пепельница, вместо этого отстранённо думает, что его сигарета пошла по рукам, а он, Джэхён, так и не покурил.       Мёнджэ пошёл по рукам тоже.       И в обоих случаях Джэхён этому только поспособствовал.