Жара

      Жару любят только дети, ведь у них непозволительно высокие температуры ассоциируются не со скорейшей кончиной, а с морем, варёной сладкой кукурузой на пляже и облипшими песком сланцами. Разумовский же высокую концентрацию градусов тепла на один квадратный метр не почитал и откровенно презирал, жалобно скуля Волкову о том, как хочется пить и умереть. Желательно поскорее и желательно оба пункта.       Сам Волков на такие просьбы только фыркал, чем-то отдалённо напоминая настоящего волка в возрасте — вожака стаи к которому пристал маленький неусидчивый волчонок, требуя поиграть. Воду Олег всё-таки приносил, поскольку смотреть на усохающего Серёжу ему было не «ахти». Да и на то он вожак, чтобы мелочь воспитывать, как-никак. И что они ровесники никого из них не смущало.       — Спасиб, Олеж, считай, ты спас одного человека от погибели, — по-дурацки улыбаясь, отвечает Серый, смотря, как Волков наотмашь проводит рукой по воздуху, мол, не стоит благодарности.       «Твоя забота стоит благодарности, даже большей, чем я могу дать», — думает Разумовский. Стоит больше, чем любые дворцы и ювелирные украшения, картины в старинных рамах и до невозможного дорогие минималистичные произведения современного искусства. Серёжа готов заработать миллионы, только чтобы отдать каждый рубль до последнего за Олега. Показать, как ему нужна его забота и он сам.       Но в итоге показывает Волкову только язык, сморщивая нос, за который ухватывается Олежа и водит его из стороны в сторону, чуть оттягивая; и смотрит так по-доброму, по-домашнему, что становится уютно-уютно. Хочется, несмотря на жару, повалить его на себя, закутать в самый тёплый, мягкий плед и ни в коем случае не отпускать ни на шаг. А потом бесконечно любить и любоваться.       Но так ему сделать никто не позволит — на улице отвратительные плюс тридцать пять градусов жары, от которых даже мухи прячутся, не летая привычно по всей комнате пыльного общежития. А ведь так хотелось, очень.       — Для Питера это неожиданная погода, — выглядывая в окно, чуть сдвинув занавески, бурчит Волков куда-то в сторону кровати, где расположился Серый. От солнечного света печёт глаза и жжёт кожу, но интерес к происходящему на улице берёт своё. — Непривычно даже как-то.       — Не то слово, Олеж, ещё как непривычно, — Серёжа отрывает глаза от бесконечных конспектов только чтобы закатить их и глубоко вздохнуть, тем самым выражая своё мнение о духоте и беспощадном жёлтом шаре.       Им бы простого человеческого — фруктового льда и холодный душ. За первым никто в такой солнцепёк никуда в здравом уме не пойдёт — панамок и кепок в их шкафу отродясь не водилось, а солнечный удар не казался привлекательным, тем более перед сессией, — а для второго нужна вода, которую в очередной раз отключили безбожные и не умеющие сострадать работники ЖКХ. «Ироды, ну как так можно», — говорил Серёжа, а Олег, кратко кивая, соглашался, потому что даже отстранённый и терпеливый Волков считал, что это ни в какие ворота.       Смирившись со своей участью, Волков падает рядом с Разумовским, стараясь сильно телами не соприкасаться, а то совсем поплавятся. Можно было готовиться к сессии и учить, как Серёжа, конспекты и записи, но Олегу больше приглянулось рассматривать собранные в пучок рыжие волосы, сощуренные глаза, вчитывающиеся в мелкий, но разборчивый почерк, пальцы, теребящие краешек потрёпанной тетради. Ему всегда приносило удовольствие смотреть на Разумовского — при любых обстоятельствах он будет выглядеть, словно творение искусства, в которое мастер вложил всю свою душу, бережно выводя каждую линию и изгиб.       А Серёжа, ещё раз вздохнув, устало наклонился к нему и мазнул губами куда-то в щёку.       — Можно искупаться в фонтане около общежития, если уж на то пошло… — тон заговорщицкий, совсем как у ребёнка, а глаза искрятся разгорающимся ребячеством и жаждой шалости.       — Я лучше потерплю и сгорю от жары, а не от стыда.       Они в унисон звонко рассмеялись, легонько соприкоснувшись лбами и разделяя даже такую мелочь на двоих. Вместе они готовы и жару потерпеть.