Гарридрачное нечто

Свеча горела на столе, потрескивая и вздрагивая всем пламенем. Гарри смотрел на нее, устроив кулак на кулак и сверху — подбородок. Шея ныла от неудобной позы, но на шею можно было не обращать внимания. На улице над Лондоном висело низкое небо, цепляясь брюхом за небоскребы Канэри Уорф. Гарри его больше видеть не мог, поэтому наглухо зашторил окна, а на работу всю неделю аппарировал прямо из кухни. Иногда, впрочем, из ванной. Там все еще висели два полотенца. Стирку Гарри в ближайшем будущем не планировал. Свеча горела потому, что недавно проведенное на Гриммо, 12 электричество вырубило мощным всплеском магии, когда они ругались. Устранять неполадки Гарри не собирался. Ему вполне хватало Люмоса и свечей, которые, кстати, подходили к концу — ничто не вечно. Эту последнюю он всячески растягивал, не гнушаясь заклинаниями. Конечно, свеча не могла гореть бесконечно, но она могла гореть, пока не надоест. А Гарри смотреть на огонь не надоедало. Фитиль сгорал, сгорали мысли, даже злость выгорала, как кислород в комнате. Впрочем, на век Гарри кислорода оставалось еще предостаточно. Время от времени кто-нибудь появлялся в камине и все портил бодрым голосом и сочувственным взглядом. Гарри пробовал заблокировать камин, но пришлось открыть снова, когда Рон чуть не снес Бомбардо входную дверь. Он хотел как лучше, Гарри его прекрасно понимал. Он сам поступил бы так же. Проблема заключалась в том, что сейчас он не хотел никак поступать. Он хотел сидеть и смотреть на огонь, изредка посылая в разные места гостей, интересующихся его настроением и самочувствием. Дверь хлопнула, пламя дрогнуло, Гарри напрягся. Но огонек выровнялся и продолжил гореть. Гарри осторожно выдохнул. — Дышать у тебя нечем, — сказала Гермиона за спиной. Гарри почти пожалел, что назвал ей когда-то адрес ненаносимого особняка. Впрочем, она бы все равно узнала его у мужа. Рон мог устоять перед крестражем, но не перед женой. — А ты не дыши, — посоветовал он, не оборачиваясь. Черный фитилек уже едва виднелся над лужицей воска. — Он все равно не вернется, — Гермиона была рациональна, как авроратское расписание дежурств, и безжалостна, как гильотина. — Хватит страдать. — Я не страдаю, — сказал Гарри. Пламя синело и таяло на глазах. — Не мешай. Гермиона его не услышала, обошла стол и исчезла в темноте. Пламя погасло, будто не было. Стало черно и тихо. Потом звякнули кольца портьер. — Не трогай, — сказал Гарри, вставая. В шее щелкнуло, спина отозвалась ноющей болью. Он не мог разглядеть Гермиону, но был уверен, что та его не послушает. Чертово серое небо. Серое, как… Гарри зажмурился и закрылся ладонью. Поток света, вырвавшийся из раздернутых гардин, ослепил его. Сияло, кажется, все: солнце, небо, воздух, свежий легкий снег. — Пойдем прогуляемся, — бодро сказала Гермиона, швыряя в него теплой мантией. Оглушенный светом, Гарри почти на ощупь оделся и вышел, забыв убрать со стола ненужный больше подсвечник.