Гарридрачное нечто

На улице холодно, мороз вцепляется в прохожих, как голодный волк, и дома тоже стыло, тянет по полу сквозняком. Значит, Драко уже пришел, и окна нараспашку. И все уже ясно, но вдруг, думает Гарри с обреченной надеждой, вдруг тот просто решил проветрить комнаты… — Малфой? — спрашивает он по возможности нейтрально, остановившись на пороге их спальни. Ветром намело горстку снежной крупы на подоконник, легкие портьеры вздымаются и опадают, как грудь умирающего, а Драко сидит в кресле, нога на ногу, листает квиддичный журнал и делает вид, что так и надо. — А, добрый вечер, — говорит он, и страница журнала надрывается с противным треском. — Я проветриваю. — Я вижу, — отвечает Гарри. Он действительно видит и побелевшие малфоевские пальцы, и покрасневший нос, и глаза, как алюминиевые пуговицы. И едва не совершает ошибку, дернувшись обнять, прижать к себе, накачать огневиски… Было, проходили. — Надеюсь, не возражаешь? — спрашивает Малфой вежливо. — Свежий воздух полезен для здоровья. Когда-то Гарри отвечал — да, конечно, и мерз за компанию с Малфоем, и терпел его выходки, и соглашался, и это тянулось неделями, потому что выдержке Малфой в конце концов научился, да так, что и его отец мог бы позавидовать; а Гарри… откуда ему было знать, что он любит неправильно? Гарри с силой захлопывает окно, не сходя с места. Можно и вручную, но Драко больше выводят из себя неподвижность и спокойствие, проверено. Малфой прикусывает губу, но сдерживается. — Пойдем ужинать? — спрашивает он. Гарри кивает. Ужин проходит в гробовом молчании. «Гробовое» — самое подходящее слово», — думает Гарри. Отвлекшись на еду, он начинает вести себя, как обычно, и просит Драко передать масло. Масленка опускается на скатерть преувеличенно осторожно, и Гарри мысленно стучит лбом о стол. Если Малфой возьмет себя в руки, это затянется на несколько дней минимум. А в голову, как назло, не приходит ничего подходящего. И кто только придумал этот самоконтроль… А Малфой уходит в себя буквально на глазах, становясь за несколько минут дальше от Гарри, чем был на первом, шестом, седьмом курсах, становясь чужим человеком, закрытым, как дверь Гринготтса. До весны не оттает, черт. На самом деле Гарри каждый раз боится, что Драко не оттает никогда. Он уже готов наплевать на весь свой опыт жизни с Малфоем и поступить чисто по-гриффиндорски: схватить того в объятия и не выпускать, пока Малфой не станет счастливым, окончательно и бесповоротно. Гарри даже делает шаг к нему, но цепляется за ковер и чуть не падает, хватается машинально рукой за стол и нечаянно сбивает чайную чашку, ту, которая у Драко любимая. Дзынь! — Блядь, Поттер, ты когда-нибудь научишься ходить нормально? Какого хрена обязательно надо махать руками? Когда-нибудь в этом доме можно будет жить нормально? Я не говорю — хорошо, просто нормально?! — срывается Драко и орет так, как он умеет — методично, с выверенными интонациями, с тщательным подбором слов — примерно с полчаса, то замолкая, то вновь взрываясь обвинениями. Припомнена и неубранная с осени метла в прихожей, и неуместные визиты к Уизли, и щетина, которая хороша в аврорате, а не в постели. Гарри тяжело вздыхает в паузах и смотрит в стол, пока Малфой наглядно доказывает бесперспективность их совместной жизни. Потом тоже замолкает, и они сидят вдвоем за неприбранным столом, слушая, как завывает за окном ветер. — Извини, — говорит наконец Драко, и голос у него самый обычный. Гарри снова кивает. Малфой выходит из кухни, а Гарри моет посуду, оставшуюся от ужина. На душе почти спокойно. Когда он приходит в гостиную, Малфой спит на диване, неудобно пристроив голову на подлокотник. Гарри долго смотрит на него, а потом переводит взгляд на темное окно, за которым заканчивается очередное девятое января. Заканчивается относительно бескровно, надо сказать, не то, что раньше. Тогда «бескровно» следовало понимать буквально. — И все-таки я вас ненавижу, профессор, — говорит Гарри негромко в черно-белую метель. Каждый раз, бывая в Хогвартсе, он изучает портрет в директорском кабинете. Хорошая работа: и сходство удивительное, и в то же время выглядит Снейп как-то благородно. Умеют же эти художники… Гарри вглядывается в непроницаемые черные глаза, в морщины на лбу, в худые пальцы, сжимающие пузырек с неведомым зельем, в надежде уловить едва заметное движение. Он уверен, что Снейп будет притворяться — просто из вредности или из гордости, черт его знает, чтобы не заговаривать с Поттером. Но Гарри и не собирается ни о чем говорить: ему нужно только убедиться, что портрет ожил, что все кончилось, что девятое января теперь будет обычным зимним днем. Он всматривается в картину бесконечно, но нарисованные губы профессора по-прежнему плотно сжаты, не реагируя даже на поттеровское «я вас ненавижу». И Гарри возвращается к почти своему Драко, к особняку на Гриммо и к девятым января, и не замечает, как меняется его лицо при неожиданном стуке в дверь, как настораживается взгляд, а пальцы сжимают вилку, будто палочку. Стука все нет, но и портрет молчит. Вот так они и живут. Двое и еще немного.