Гарридрачное нечто

Ты приходишь домой под утро и кажешься смутной тенью в сереющем сумраке раннего рассвета. Ты стараешься ступать очень осторожно, аккуратно вешаешь мантию на спинку стула, чтобы не звякнули металлические застежки. Но в комнате такая тишина, что каждый шорох кажется грохотом, и ты оглядываешься, проверяя, не проснулся ли я. Не беспокойся, я не проснусь. Сквозь приоткрытые ресницы, сквозь серый рассвет я вижу, как алеют твои губы, блестящие и сухие. Кажется, улыбнешься — и тонкая пленка кожи треснет, выпуская на свободу соленый горячий сок. Но ты не улыбаешься. Ты забираешься под легкое двуспальное одеяло так, чтобы не коснуться меня, сворачиваешься клубком там, на своей половине, и затихаешь. Я чувствую зябкую прохладу и влажный запах мартовского утра, такие не-домашние, такие чужие. От тебя пахнет пустынной городской улицей, независимостью и вчерашним сигаретным дымом. Ты не куришь. Я не задаю тебе вопросов — Малфои выше этого. Да я и не уверен, что хочу знать, с кем ты целовался вчера. Я стараюсь заснуть, ведь еще очень рано. И даже во сне я слышу твое дыхание.

* * *

Ты такой худой, что можно подумать — одеяло скомкалось на пустой кровати. Но я знаю, что ты здесь; спальня совсем другая, она теряет тепло, когда ты отсутствуешь. Иногда ты отсутствуешь. Иногда я не застаю тебя там, где привык находить — в нашей постели. Ты исчезаешь, слова ни говоря. Я сворачиваюсь клубком на своей половине кровати, сплю, просыпаюсь, завтракаю или обедаю и не покидаю дом, пока ты не вернешься. Ты возвращаешься через несколько часов, через день, не позже — и молчишь. Снова молчишь. Как будто и не исчезал. Я должен поговорить с тобой, я должен внести ясность в наши отношения, я не должен уходить от разговора — ведь я гриффиндорец. Хуже того — я Поттер. Наверное, поэтому я вечер за вечером одеваюсь и ухожу в ночь, не зная, будешь ли ты здесь утром. Возвращаться туда, где ждут — стоит того, чтобы рисковать этим.

* * *

Им не нужно просыпаться, чтобы руки потянулись обнять, чтобы повернуться лицом друг к другу, чтобы прижаться так тесно, что кажется — на кровати не двое, а один. Дышат согласным хором, сложившись воедино, как кусочки паззла, и всему находится свое место — рукам, губам, коленям; всему, кроме слов. Да слова, возможно, и не нужны. Ночь считает их одиночками, а утреннее солнце — парой.