Гарридрачное нечто

Улыбка появляется на губах Гарри раньше, чем он открывает глаза. Первый день, первый день в Хогвартсе! Завтрак, который сам собой появляется на столах, не «как по волшебству», а именно что — по волшебству! новые друзья, уроки — Трансфигурация, потом какое-то Зельеварение, огромный замок, а еще озеро, и Запретный лес, про который упомянул директор, — и все такое интересное, такое… что хочется немедленно попробовать и на вкус, и на запах, и на ощупь… Но — Гарри, прищурившись изо всех сил, ухитряется разглядеть стрелки часов — вставать рано, можно поспать еще немного. Ведь целый час впереди!

* * *

Пробираться петлявшим, как след василиска, подземным ходом к чудесам «Сладкого королевства» так здорово, жутковато и захватывающе, что сердце то и дело ухает куда-то вниз, а потом крылатым снитчем взлетает под горло. Первым делом он отыщет друзей, а потом… потом они перепробуют все сладости, пока губы не начнут слипаться, посмотрят на украшения предрождественского Хогсмида, обязательно доберутся до Визжащей хижины, согреются в «Трех метлах» сливочным пивом — даже Гермиона, наверное, не будет возражать! — и вернутся в школу, когда уже стемнеет и снег будет блестеть загадочно в теплом свете Люмоса. И еще целый вечер можно будет сидеть в гостиной, не думая о домашних заданиях, хохотать над шутками Рона и находить в карманах застрявшие в швах Всевкусное драже… Спасибо Фреду с Джорджем и папиной мантии — день, целый свободный и такой счастливый день впереди!

* * *

Год выдается нервный; но июнь хорош. Сейчас, перед третьим заданием Турнира, Гарри гораздо более уверен в себе, чем перед первыми двумя; даже статья в Пророке не способна испортить ему настроение. Он мог бы выйти на арену уже сейчас; новые, выученные назубок заклинания улеглись в голове плотно и упорядоченно, как книги, выставляемые на полках мадам Пинс; Сириус пишет ему ежедневно, и… кажется, Гарри счастлив. Отвлекшись от наведения чар Помех на увертливую муху, он бросает взгляд в окно, где лето подмигивает ему голубым глазом и смеется бликами солнца на глади Черного озера. Гарри решительно встает, с удовольствием расправляя плечи. Хватит с него Чар, можно и отдохнуть. Все равно впереди целая неделя; а неделя — это очень долго!

* * *

Снова Литл-Уингинг, снова Прайвет-драйв, снова «Дадличек», снова цветочные клумбы, бурчание дяди — и жара, долгая, изнуряющая жара лета 1995-го года. День за днем — новости по телевизору, новости в «Пророке», невнятные письма из Норы и миссис Фигг с ее кошками и приглашениями на чай; день за днем — желтеющие от засухи бегонии, бледнеющее от зноя небо, солнце, раскаленным добела гвоздем впивающееся в глаз, комком застрявшая в горле тревога — и постоянное напряжение, вытягивающее все жилы ожидание того, что должно, обязано, не может не случиться, но почему-то не случается… «Месяц, — настраивается на очень долгое, по его мнению, ожидание Гарри, — один месяц». Месяц — это уйма времени. За месяц многое может случиться…

* * *

Хинная горечь на языке, и глаза режет — до слез. Белый мрамор расплывается, представляется чистым сиянием. Гарри стискивает зубы, сжимает челюсти, кулаки; весь сжимается, сворачивается — сплошной камень, сплошная броня. Ему нельзя никого внутрь; у него внутри — смерть. Не надо, Джинни, не сейчас, не со мной, пойми же ты, со мной сейчас — не надо… До следующей весны, до битвы, до победы — год. Год, равного которому еще не было. Год, заканчивающийся пожаром в Выручай-комнате, поляной в Запретном лесу, вокзалом Кинг-кросс и рассветом, с которым заканчивается все. Трудно поверить, но это так… Навалившаяся на плечи усталость кажется мраморной глыбой; Гарри еще хватает на то, чтобы принять решение насчет Бузинной палочки, а потом он просто кивает в ответ — на поздравления, на выражение восторгов, на вопросы, на улыбки Джинни, на ликование, на смех и слезы… Он все обдумает и решит — но потом, после; теперь у него — не верится, действительно, на самом деле — целая жизнь впереди…

* * *

Осенью, наставшей девятнадцать лет спустя, на платформе, от которой отходит «Хогвартс-экспресс», Гарри впервые за эти годы встречается взглядом с человеком, о котором почти забыл. Ему кажется, что в светло-серых глазах он видит все, что уже успело стать историей, эпическим циклом, с неизменными подробностями и ритуальными оборотами, — от встречи в магазине мадам Малкин до стремительного полета сквозь огненный ад… Гарри отводит глаза. Прошлое в прошлом. А ведь как враждовали они с Малфоем, как искренне ненавидели друг друга, как летели искры при каждом столкновении, вспоминает он со снисходительной улыбкой… Проснувшись среди ночи, он сначала не знает, что ему делать. Однако минут через пять встает и осторожно, чтобы не разбудить мирно спящую Джинни, идет в комнату Джеймса, где временно живет его сова — обычная серая сова, ничем не напоминающая Хедвиг. Пол холодит босые ноги; Гарри забирается на стул коленями и ищет бумагу. Под руку не попадается ничего, кроме старого сочинения Джеймса по Трансфигурации; Гарри отрывает клочок, нашаривает на столе перо и еле успевает подхватить падающую чернильницу. Держа ее в одной руке, он пытается писать, придерживая запястьем пергамент, торопливо набрасывая буквы. Пергамент трещит, перо спотыкается и ломается; Гарри спешно чинит его, опять зажигает Люмос, пристраивает палочку на столе; видно плохо, по пергаменту бегут тени, Гарри спешит, нервничает, как вор в чужой квартире. «Малфой, надо встретиться». Он не знает, что еще можно добавить, кроме подписи, и соображает лихорадочно, глядя на три непонятных, только что написанных слова; и, не придумав ничего больше, привязывает письмо-записку к когтистой лапе, выпускает сову в окно, в черную, глухую ночь, и переводит дыхание. «Успел», — мелькает в голове дурацкая мысль. Странно, но в последние четверть часа его не покидало четкое ощущение, что еще чуть-чуть — и он опоздает, еще чуть-чуть — и все его время будет только позади. Странно — но теперь ему снова кажется, что впереди еще что-то осталось.