Гарридрачное нечто

Бывает и так. Не скандалы, не ссоры с бесконечным битьем хрупких предметов и бесконечными же «Репаро» после — «Репаро», которыми можно восстановить все, кроме вдребезги разбитого сердца и в клочья разодранной души. Не измена, горчащая на губах полынным отваром, льющаяся в жилы аконитом, лунным серебром — по капле, отравляющая и разъедающая изнутри. Не постепенное охлаждение — от страсти к покою, от покоя к привычке, от привычки к скуке; и вот уже ажурная зеленая ряска сонно дышит там, где бурлил прозрачный поток… Ничего подобного. Даже и в причину — одну-единственную, самую главную, которую можно проклинать и ненавидеть, если больше ничего не остается — даже в причину ткнуть пальцем было бы затруднительно. Просто не было ее — главной причины. Просто копилось все — по монетке, по зернышку, по капельке. Там — непонимающий взгляд: и что это наш Герой с каким-то… зачем, почему? Там — пренебрежительно брошенное: «Ну конечно, мистера Малфоя тоже… будем рады…». Там — улыбка из одних зубов, там — недвусмысленная фразочка в комментарии к интервью, там — вдруг ставший холодноватым тон старого приятеля: «Ах да, ты же…». Копилось-копилось, и вдруг — в один день, в один миг — ясно стало: нельзя больше — вместе. А ведь так долго казалось, что нельзя врозь… Возвращаешься под вечер домой, а там такая тишина и пустота, что и спрашивать Шелса не надо: и так все ясно. И в глаза ничего не бросается, и вроде бы все на месте, и тихо в доме по-обычному; и закатный луч — малина с янтарем — впитывается в светлый паркет так же, как и всегда; а ощущение — будто кровью плеснули; и сразу понятно — кончилось. Отрезало по-живому — вот и кровь на ореховых дощечках. Шкаф полупуст, чашка на столе одна — твоя собственная, и запах в спальне — пыльный, тяжелый, нежилой, будто пытаешься дышать, зарывшись носом в старые меха. Так пахнет одиночество. И сначала хочется кричать, хочется выть, хочется броситься следом и умолять вернуться, наплевав на всех и на все, и только гордость и самолюбие удерживают… и мысль о том, что будет, если не сможешь, не убедишь, не уговоришь… А дни идут, и забвение, как паутина с росой, ложится на рану, закрывает ее прохладным листом подорожника, врачует текучим солнцем липового меда, и уже можно вдыхать: осторожно, прислушиваясь к себе, — как оно? Болит. Ноет. Но можно жить; уже можно жить. Здравствуй, одиночество! И читать в газетах о его новых любовниках; и нечаянно ловить слухи краем уха; и видеть его — их — на квиддичных матчах, на приемах, выставках, концертах; и осознавать, с мучительным непониманием и обидой, что это те же самые приемы, где бывали вы — вместе, те же места на трибунах и в ложах, те же напитки и те же сдержанно-непринужденные приветствия знакомым (и тебе, и тебе — в том числе, скользнув глазами по лицу, как по афише); те же взгляды, улыбки и — наверняка, несомненно, никак иначе — те же слова, выбивающие почву из-под ног, заставляющие забыть, как дышать, забыть об окружающих, о себе, даже о нем… обо всем. Те же слова — да не в те же уши.

* * *

И на очередной претенциозной презентации он получает доказательство этого. Уже разминувшись в полном чинной толпы зале, уже не видя его — их, — Гарри слышит только ленивый горячий шепот за спиной, шепот в чужое ухо, особенно не скрываемый: — Ты меня с ума сводишь... Люблю тебя… хочу — прямо сейчас… Щека дергается — будто зуб заболел. Или в челюсть заехали — так, слегка, небрежно-хлесткой пощечиной. И время останавливается — до поры, пока он не найдет возможность поговорить, спросить, узнать, что, дракклы все побери, это значит… Не иначе как с помощью Мерлина ему удается уже через четверть часа застать Малфоя одного — в холодном стерильно-белом коридоре, ведущем к туалетной комнате. Будто вихрь проносится в голове, перед глазами, — а когда Гарри снова может видеть и думать, оказывается, что под его ладонями — холодный кафель, а Малфой как раз посередине, между ними, и его глаза так близко, как не были ни разу за последние два — уже два! — месяца, а губы — на расстоянии дыхания. — Почему? — спрашивает Гарри. Он очень вежлив, он не лезет в драку, не кричит, не бьет кулаком в стену, как, наверное, принято в подобных ситуациях. Он просто хочет знать — почему? — Почему ты ведешь себя с ними так же, как со мной, Малфой? Тебе все равно… все равно, да? Если он скажет «да», думает Гарри, его точно придется ударить. Или просто уйти. Совсем. Знакомые губы знакомо кривятся. — Все равно, — тускло соглашается Малфой. — Мне абсолютно все равно, кому говорить «люблю»… если я не могу больше говорить это тебе. И как Гарри раньше не замечал, что у Малфоя точно такой же устало-невыспавшийся вид, что и у него самого? И легкие морщинки под глазами, и радужка, как старый асфальт, и нервно тикает голубая жилка под правым глазом: тик-так. Остановившееся было время двинулось снова, и расстояние дыхания сменяется расстоянием поцелуя. И одиночество начинает чувствовать себя неуютно в этом стремительно теплеющем коридоре и задумывается: стоит ли так упорно цепляться за этих двоих? Бывает и так.