Гарридрачное нечто

Холодно. Почему так холодно? И пахнет дымом? Домовик не уследил за разожженным камином, огонь не разгорелся, потух, но сырые дрова продолжают чадить… Холодно. Поднимаясь, он промахивается ногой мимо домашней туфли и нечаянно наступает на каменный пол. Холод камня почти обжигает. Отогревшись под душем, он одевается, попутно обнаруживая отсутствие любимого шейного платка, за которым было привычно протянул руку. Вспомнив, куда делся платок, он поджимает губы. Ничего, купит новый. Тот был зеленым, с изумрудным шитьем… Когда он садится за стол, в стекло ударяет клювом большая сова. От неожиданности он толкает молочник. Белая лужица не успевает впитаться в скатерть и попадает на его темные, идеально отглаженные брюки. Не катастрофа, нет. Небольшая неприятность. Эльф быстро приводит все в порядок. В письме, доставленном совой, — не слишком приятные известия. Все одно к одному. Выходя на улицу, он с любопытством фаталиста ожидает очередной каверзы от мира. Мир не заставляет себя ждать. Осаждающий его мантию холодный ветер находит брешь в ее обороне и дует туда настойчиво, в какую сторону ни повернись. Мелкий, колючий снег иголочками впивается в щеки. Прогулка не приносит никакого удовольствия. Только кашель и начинающийся насморк. Вернувшись в дом, он упорно перебирает пузырьки с зельями, надеясь, что Перечное все-таки есть в шкафу. Куда проще — отправить эльфа в лавку на Косой аллее… но он упрямо роется на полках, как будто если чертов пузырек найдется, то вся его жизнь с этого момента пойдет по-иному, правильно и гладко. В конце концов он роняет на пол флакон Снотворного, и тот, вопреки наложенным на все бьющиеся вещи легким защитным чарам, разлетается вдребезги. Наконец эльф доставляет новые зелья, и он принимает их, заставляя простуду отступить. Вот теперь совсем хорошо. Он устраивается в кресле у окна, с книгой и чашкой чая с лимоном. Он слишком поздно вспоминает, что никогда не любил чай с лимоном. Просто привык, потому что так пил… в общем, неважно. Губы снова поджимаются. Чашка выскальзывает из рук и летит на пол. И тоже разбивается. Какой неудачный день! Он произносит «Репаро!», но с его «Репаро» что-то не так. В заклинание очевидно вкладывается слишком много магии. Вопреки всем законам природы фарфор плавится в тех местах, где осколки с силой прижимаются друг к другу, и образуются толстые, уродливые рубцы-наплывы. Он смотрит на испорченную чашку и разбивает ее снова одним движением палочки — на десятки осколков. Он сидит в синей темноте зимнего вечера и бездумно передвигает пальцем кусочки фарфора, лежащие перед ним на столе. В какой-то сказке мальчик складывал так — не то из осколков зеркал, не то изо льда — слово «вечность»… «В» — возникает под его руками. Влажные волосы, веселый восторг, ветер в лицо, высота, весна… «Е» — «еще…», его шепот в темноте спальни, «еще…», «еще…». Уйдя в воспоминания, он не замечает, как руки машинально выкладывают оставшиеся буквы, добираясь в конце концов до мягкого знака. И не обращает внимания, поднимаясь, чтобы пойти в спальню, что за слово набрал он чуть белеющими в полумраке обломками на темной столешнице. Но аппарировавший сюда ранним — еще домовики не успели затеять уборку — утром лохматый парень со шрамом на лбу и зеленым платком на шее обнаруживает фарфоровую мозаику, и на его слегка напряженном лице расплывается радостная улыбка. «Вернись».