конфабуляция

Звон стаканов, гул толпы, смех развеселых посетителей. Дилюк словно и не слышал заданного вопроса — смотрит в сторону отрешенно и хмуро, оставляет натирание очередного бокала и приступает к следующему. А Кайя, взрослый, такой яркий и выделяющийся на фоне таверны, такой притворно беззаботный, терпеливо ожидает. Он подпирает рукой щеку и прищуривается. — Что, я даже не достоин твоего ответа на такой легкий вопрос? — звучит с долей наигранной обиды и разочарования, и Дилюк не уверен, что Кайя не притворяется. Не уверен, что последующий за этой фразой вдох не сочится горечью, быстро исчезающей — и в чужом взгляде и в чужом голосе. Воспоминание, вопреки всем надеждам, размывается — дымом улетает куда-то ввысь, рассеивается утренним туманом — и внутри разгорается напряжение с невыносимым желанием вспомнить собственный ответ. Словно это действительно самое важное, что Дилюк должен был услышать за все время. Словно от собственных слов он будет хоть в чем-то уверен. — Не вижу смысла отвечать на такую глупость, сэр Кайя. Холод и безразличие. И воспоминание окончательно пропадает — уносится испуганными птицами. Кажется, Дилюк обзавелся новыми ночными терзаниями от отчаянных попыток узнать собственные слова.

***

Высокие каменные стены отражали блики от тусклых голубоватых элементальных ламп — единственных источников света в непроглядной тьме подземной страны, в темных холодных коридорах. Монотонный пепельный мрамор, светильники в различных геометрических фигурах, редкие позолоченные надписи умирающего языка — светили тоже слабо, но приносили какое-то ложное тепло в комнаты. Холодно, безжизненно, величественно и так невыносимо тоскливо. Память об этих местах болезненно скручивала сердце в нелепой попытке не забывать. Место, где ты был дома. Место, что дарило тебе счастье — хрупкое, бережно хранимое, шаткое и пугливое. Ложное и тяжелое — оглядываешься и видишь, насколько все было бумажным и ненастоящим. Ха, это действительно я считал счастьем? Да. Место, в котором высокие деревья — голову запрокинь и пытайся высмотреть сквозь черную листву верхушек настоящие звезды (наивная детская мечта, разделяемая с другими такими же детьми Кхаэнри’ах, — просто увидеть их неподдельное сияние, сравнить, узнать — такие же они красивые на поверхности или же нет) — были почти единственной флорой. Камень, скалы, стены, земля… Живые цветы редкость, цветы — роскошь немыслимая, но увидев их впервые, на поверхности, цветущие и зеленые, красные, синие, белые, переливающиеся, сияющие голубым и золотым — замираешь на месте и смотришь с нескрываемым восхищением, с замиранием сердца. Место, где все началось и где все завершится. Место, где все еще пыталась пробиться жизнь. Столько лет со дня катастрофы — лозы колючие, сухие и мертвые оплетают обломки когда-то существовавших домов; темные травы растут, пробиваются из земель; казалось, он встречает людей — потерянных и проклятых. Не похожих на людей — внутри только отчетливо сидит осознание, что это они, лишенные человеческого вида и движимые ненавистью и болью. Это — его люди, его народ, возвышенные и независимые от богов, проклятые и стертые приказом небесного порядка. Кайя старается не оборачиваться назад — вина, сожаление и тревога ломают границы и сжимают шею. Старается не вспоминать лиц окружающих его когда-то людей — сердце еще сильнее скручивает, почти сгибаешься от боли. В темном небе Кхаэнри’ах разливаются фиолетовые краски, мелькают подделки-звезды, когда-то давно сиявшие донельзя ярко. Кайя не видел их в те времена, но рассматривая на мрачном небосводе тусклые отблески, ощущал некую тоску. Она звучит в сердце мягко и тепло. — Выглядишь очень удивленным. Алые детские глаза смотрят внимательно за вновь притихшим Кайей. В его нечитаемом взгляде начинает искриться такое настоящее счастье и неподдельный восторг — красочный фейерверк, привезенный из далекой Инадзумы на мондштадский праздник, — что Дилюк слегка опешивает, когда за последующими эмоциями следуют слезы. Кайя смотрит неотрывно на расстилающиеся на ночном небосводе звезды — яркие и настоящие, отражающиеся в его собственном блестящем глазу, они переливаются и напоминают ему о чем-то родном. Он быстро смаргивает подбирающиеся слезы, словно боится моргнуть слишком долго. Раз — и все те миллиарды белоснежных точек на темном, голубоватом и фиолетовом местами небе потухнут мигом. — Кайя! Ты чего? — обеспокоенно Дилюк дергается и аккуратно дотрагивается до плеча своего нового друга. Но в ответ ему лишь улыбаются, не говорят ни слова, слабо пожимают плечами и только спустя годы тихо говорят: — Просто тогда я впервые увидел их настоящие сияние. Жаль, конечно, что только я один. Отличались ли они как-то от звезд на его родине? Печально хмыкая и прикрывая глаза, он отвечает мысленно на свой вопрос почти сразу же, не раздумывая. — Прости меня. Надеюсь, мы больше никогда не встретимся. Шепот. Слова о любви сливаются с холодными завываниями слабого ветра, со спешными шагами и элементальным трещанием щитов подоспевших магов бездны.

***

Утро начинается сумбурно — со странных догадок, с письма информатора и витающем в воздухе напряжением. Весь город выглядел взволнованно, словно пчелиный улей со всеми копошащимися пчелами в нем, и Дилюк не мог выбросить из головы ощущение чего-то плохого. И не зря — Джинн вскоре сама пригласила его зайти к ней, обеспокоенная и еще более уставшая. Прошло достаточно времени с последнего всплывшего в памяти «воспоминания», около двух месяцев, и Дилюк перестал пытаться что-либо узнать и понять — времени становилось меньше на подобное, а какой-нибудь минимальной информации о знакомом-незнакомце Кайе тем более. Он больше не преследовал во снах, о нем почти ничего не напоминало в таверне или на улицах родного Мондштадта. Страшнее было осознавать и чувствовать, что постепенно начинает забываться и это — словно мелькнув когда-то раз, те отрывки воспоминаний собираются кануть в бездну вновь. Несколько раз ловив себя на подобных ощущениях, Дилюк пытался записывать все, что вспоминал когда-то, заглушая мысли об абсурдности происходящего. Словно не хотел мириться с одним только фактом, что Кайи никогда не существовало. Настоящее безумие. В штабе тоже было неспокойно. Оборачиваясь хмуро на рыцаря, что почти сбил с ног его, Дилюк оказывается в кабинете действующего магистра и начинает сразу с дела. — Что происходит, Джинн? Девушка поднимает растерянный взгляд на него, ее голубые глаза блестят от усталости и слабого волнения, а после она резко встает со своего стула. Копается в многочисленных разбросанных бумагах на соседнем столе и достает парочку смятых листов. Дилюк вновь отмечает беспорядок в кабинете, но гораздо более меньший, чем был в тот раз. Оглядывается кратко по сторонам, отмечая стопки макулатуры, пока Джинн не протягивает ему в руки, кажется, письма. — Лишь одно скажу: «орден бездны». — Она хмурится, трет переносицу и опирается на стол. Смотрит запредельно сосредоточено в ответ на Дилюка и продолжает говорить, складывая руки на груди. — Они объявились слишком внезапно, явно готовые напасть вновь. В уже другом составе. Слишком часто их видели около Мондштадта и в его окрестностях. И если сначала они действовали странно — не нападали, вели себя более тихо, свое присутствие не выдавали так отчетливо и уходили почти сразу, стоило атаковать их, то сейчас… — Дилюк слушает ее внимательно, напряженно рассматривая и вчитываясь в бумаги, что удалось найти и перевести на тейватский. — Эти письма мы смогли забрать у поверженных магов бездны. Спасибо Лизе за их перевод. Ничего хорошего в них не говорилось. Лишь о войне, нападениях на другие города и страны, о принцах, мраке мира и свержении селестии. Сплошные приказы для пешек. Сплошные маниакальные мечты и стремление к чему-то глобальному — они пытались соткать путь из крови и боли к вершине всего мира. Дилюк перечитывает письмена вновь, пугается и холодеет от своих догадок и возвращает обратно действующему магистру. Он и сам заметил изменение поведения ордена бездны. Еще два месяца назад, когда они перестали открыто выходить в бой, а прятались за спинами хиличурлов, не нападая, наблюдая издалека и заинтересованно хихикая, точно выжидая чего-то. Видно, дождались. Сейчас же второй день, как Дилюк нормально не спал, отбивая от атак магов бездны город. Судя по уставшему и сонному лицу Джинн, не он один сражался за Мондштадт и его безопасность. — Другие страны? — Дилюк вспоминает в письмах упоминание о них. В голове уже известен ответ, но все равно спрашивает — может, его мысли опровергнут, и будет хоть что-то радостное за последнее время. Но Джинн вздрагивает нервно, отводит глаза в сторону, на иную стопку бумаг — тоже письма с красными сургучными печатями, бросающиеся в глаза резко. — Мне уже второй день пишут с Сумеру и Ли Юэ. Говорят, что и в Фонтейне тоже нападения. О других странах не знаю, но… Но, Дилюк, я правда хочу знать, что это не так. Что все не так серьезно, как нам всем кажется. — Джинн тяжело вздыхает, а потом признается. — Мне страшно. Я сбилась и совершенно не понимаю, что происходит. Магистр Варка возвращается скоро, я тоже получила от него письмо вчера. Дилюк кивает, стараясь подавить разбушевавшиеся чувства внутри. Ситуация и правда разворачивается крайне неприятная — если так можно вообще описать начало чего-то столь ужасающего, как… как что? Как развязывающаяся война? Оглушительно громко звенят мысли, копошатся в голове, лезут из одних догадок в другие и усилием воли приходится сдерживать себя от желание схватиться за разболевшуюся голову. Зачем его позвала Джинн, было вполне очевидным. И в таком случае, хоть иметь дел с рыцарями Дилюк не желал вовсе, он поможет ей, чем сможет. Если все так серьезно, а это не жалкая попытка ордена бездны привлечь внимания, то самое время отбросить (не забыть) обиды чуть назад. — Что еще удалось узнать? Разговор затягивается — серьезность переплетается с беспокойством, оплетает тяжелыми лозами. И это весьма удивительно, учитывая то минимальное количество полученной информации. Дилюк выходит из штаба окончательно погрязши в собственных мыслях. Внутри терзает волнение и обыкновенное беспокойство, желание отдохнуть хоть на ничтожную секунду продолжает напоминать о себе, и Дилюку хочется абстрагироваться от тревожащих событий, обезопасить себя, город и дорогих ему людей от будущего — мутный тяжелый туман в ночном Вольфендоме. Люди снуют по улицам ожившего города точно в муравейнике, небо хмурится — собираются темные тучи, грозятся обрушить бурю, пугают и мнутся на месте, порою вспыхивая краткими белыми вспышками, — где-то вдалеке слышатся громкие разговоры, хлопанье дверей и стук мебели. Все собираются и готовятся к чему-то. Джинн упомянула, что нападения ордена бездны, их близкое нахождение к городу и фактическое вторжение в него вынуждает ее задумываться о введении режима повышенной готовности в городе. Кажется, ее официальному заявлению никто не удивится — люди итак собираются прятаться в домах и защищать себя и близких. Навевает воспоминаниями об Ужасе Бури, о действительно невероятном появлении путешественницы и ее летающей компаньонке. Они произвели впечатление, казалось, на каждого. Помогли спасти город и Двалина от проклятия. Да только давно уже покинули Мондштадт в поисках брата Люмин, и Дилюк хочет верить, что они в порядке. Хочет верить, что там, где они сейчас, обстановка не такая сложная. Он поднимает голову наверх и вглядывается в мрачные облака. Да и тогда, во время нападения Ужаса Бури, масштабы трагедии были несколько иными. Дилюк мотает головой, отказываясь думать в негативном ключе, отчаянно и уперто борется с плохими мыслями, ядом выжигающими надежду на хорошее. Спешит домой, планируя зайти в таверну на пару минут, чтобы все проверить в (надеясь, что нет) последний раз. А когда приходит время покидать пределы уставшего и напряженного — струны лиры, мгновение перед появлением молнии, — города, то сразу же сталкивается с одной из групп ордена бездны во главе трех магов бездны.

***

Ночью действительно разыгрывается буря — ливень барабанит по крыше, отчего на всей винокурне слышится слабое грохотание, изредка сверкает молния, освещая собой мимолетно темное пространство, шелестит листва качающихся от ветра деревьев — еще немного и послышится треск гнущейся древесины. Огонь над свечами беспокойно переливается, когда Дилюк перелистывает бумаги, вдоволь наскучившие и неинтересные в своем изучении. Рагнвиндр откидывает их в сторону, бросая взгляд на спрятанный под всей этой волокитой блокнот, чаще всего предназначенный для записывания важных дел. В последнее время он использовался им для хранения воспоминаний. И стоило чему-то ускользать из памяти, то Дилюк тут же принимался читать, возвращая знания на место. А еще подобное успокаивало — многие записи приносили ощущения теплой ностальгии. Были ли они настоящими, а не поддельными им? Придуманными из-за усталости и какой-нибудь травмы? Может, ему в самом деле пора отправиться на лечение к монахинями из собора, с его-то бурным воображением и вымышленным другом детства?.. Дилюк открывает наугад страницу и принимается за чтение — быстро пробегается алыми уставшими глазами по строкам. И сожалеет, что не все всплывшие когда-то и записанные им воспоминания имеют полноценный конец. Многие свои фразы он не помнил, многое не видел — то угасало тусклым дымом потухшей свечи, — оставалось только кормиться догадками и сотней тысяч мыслей. Заканчивает муку с документами Дилюк поздней ночью. Гроза еще не прекратилась, но постепенно стихала, успокаивалась и готовилась уступить место иной погоде. Тогда, убирая все по своим местам и сортируя бумаги по стопкам, книги — по шкафам и полкам, на глаза и попалась странная вещица. Обычно этот ящик Дилюк редко трогал, предпочитая держать закрытым. Хранились в нем документы и вещи, которые не хотелось трогать лишний раз. Например, те же сведения о смерти отца лежали там. А еще пара безделушек, которые приносили какую-то тоскливую боль в груди, и на которые ему просто было тяжело смотреть после ухода Крепуса. Но в этот раз, повинуясь мимолетному желанию открыть ящик, Дилюк нашел там повязку. Черная глазная повязка — легкая позолота в уголках — и дыхание болезненно спирает, в груди скручивает спазмом, и Рагнивндр резко хватается за воздух, сжимая рукой ткань рубашки. Он или спятил окончательно и бесповоротно, или кто-то из богов решил разыграть с ним плохую комедию. По крайней мере, Дилюк бросает взгляд на записную книжку, это уже хоть что-то. И слабая, хрупкая надежда расцветает внутри, разгорается фениксом, выжигая сомнения.

***

— И все же, мастер Дилюк? Это какая-то непосильная задача для такого, как вы? Просто ответить на вопрос. — А потом тут же добавляет, не замечая ни малейшего намека на развитие диалога, кажется, планируя и самому его завершить поскорее. Поднимает ладони вверх и почти закатывает блестящий в свете ламп глаз. — Ладно-ладно, мои глупые вопросы не заслуживают ответа. Принимаю свое поражение. Но Дилюк громко ставит стакан, что пару минут назад натирал до блеска, на барную стойку и смотрит слишком пристально в ответ, почти в упор на Кайю, внимательно и досконально наблюдая за чужой реакцией, хоть и внутри раскачивается необъяснимое волнение. Слишком странный вопрос, слишком необычное поведение — привычная атмосфера неприятно рушится перед ними, трескается и почти рассыпается в пепел. Кайя лишь слабо улыбается, тоже ощущая необычность момента, и злится, раздражается, жалеет о произнесенных словах, но никак не выдает своих намерений — и мысли в голове путаются. Чего он добивается своими расспросами неясно, но это отчетливо напрягает. — Нет. Не стало бы. — Сдается в конце концов Рагнвиндр, старается говорить прямо и спокойно, хоть и хмурится, когда замечает, как Кайя удивленно замирает на пару секунд с бокалом около губ, явно не ожидавший услышать подобного ответа. — Так что перестань думать о подобном. После Кайя хмыкает как-то неопределенно, одним глотком допивает остатки вина и больше не выглядит так беззаботно легко, как пару мгновений назад. Взгляд его тускнеет, становится печальным, и рыцарь резко встает со своего места, собираясь уходить. Шепот растворяется среди гомона посетителей. — А жаль.