тайное общество (и немного пива)

Поганый выдался день. Прохладное утро с его апрельским дождём уже напоминало о конце холодов, но будто подмигивало, веля не расслабляться окончательно. В окно я не посмотрел, потому выскочил на улицу без зонта и даже без куртки. За спиной маячил портфель, на ногах — летние кеды, которые успел в спешке выхватить из шкафа, а в голове — полный бардак. Ни у меня, ни у кого-либо из моей семьи, по всей видимости, никаких биологических часов не наблюдалось много поколений. Иначе как объяснить тот удивительно дурацкий факт, что в это апрельское утро мы все — а то есть, целых пять человек — проспали, как последние дураки, и топтались у двери, пытаясь то схватить сумку, то накрасить глаз, а то и запихать в себя остатки вчерашнего ужина. Мама не успела приготовить завтрак, но никто из нас все равно бы его не съел, и наша собака Пенка погуляла бы на широкую ногу сегодня, но судьба распорядилась иначе. Как объяснил папа перед самым своим уходом, утром у всего подъезда отключили свет, так что в лифт залезали сразу десять уставших, голодных и потрепанных человек, чьи будильники в это утро так и не протрубили. Я жил в хорошем районе, спорить не имеет смысла. У всех подъездов — навороченные камеры, а парковка перед домом забита крутыми тонированными машинами, которые загрохотали в одно и то же время, словно злющие собаки. В суматохе я выскочил из подъезда и спросил маму, когда та выбежала следом: — Сможешь подвезти? — Гриш, я бы рада, но у Поли сегодня важный квиз по математике. Если опоздаем, нам хана! — Но у меня олимпиада по литературе, мам. Районная! — Купишь Ларисе Андреевне коробку конфет, — она быстро чмокнула меня в щёку вопреки моей просьбе никогда этого не делать, и побежала к машине. Я в совершенной растерянности обернулся, она помахала мне рукой, пока Полина вскарабкивалась на заднее сиденье, и крикнула сквозь окно: — Можешь даже две! — Лучше сразу коньяк, — прошептал я расстроенно, но понимал, что мне не остаётся ничего иного кроме как припустить в сторону метро и надеяться на лучшее. Олимпиада начиналась в десять, а уже была половина десятого, и я знал, что на метро мне ни за что не успеть вовремя. В это время всегда было полно народу, и все спешили, как и я: на учёбу, на работу, и от этой мысли мне стало совсем тоскливо. В конце концов, решив, что у меня больше нет выбора, я просто побежал, про себя решив не останавливаться во что бы то ни стало. Если повезёт, я успею. Если нет — мне и так конец. В общем, я побежал. Хотя отличным бегуном я никогда не был и сердце норовило сделать сальто сразу после двух поворотов, а во рту пересохло, я бежал изо всех сил, и в голове крутилась только безнадежная мысль: «Успею хотя бы написать задание С4, за него дают много баллов…» Олимпиада проходила в какой-то крутой гимназии, явно покруче нашего старомодного лицея. Школа, огороженная высоким чёрным забором, представляла собой массивное, чертовски пугающее здание в четыре этажа, имевшее всевозможные арки, выступы и колонны. Здесь учились так называемые «мажоры», но мажорами они себя вовсе не считали. Более того, назовёшь мажором — получишь по лицу, я не понаслышке об этом знаю. Уже на остановке я всё-таки решил сделать паузу, остановился и схватился за бок, который предательски закололо, словно кто-то воткнул нож меж рёбер и с довольной ухмылкой покрутил. Рядом располагался маленький цветочный магазин, и невольно в голову пришло предложение мамы купить что-нибудь русичке в качестве извинения. Только я представил лицо Ларисы Андреевны, злобно взирающей на меня сквозь круглые очки, желающей растерзать меня прямо на месте на глазах у всех, как вдруг нечто массивное ударило меня в плечо, едва не сбив с ног. Я оглянулся: видимо, высокому и плечистому парню я, хрупкий и сжавшийся на тротуаре, так сильно мешал, что ему обязательно нужно было ударить меня в плечо. Так бывает: кому-то вечно мало места, даже если для него вся дорога кроме того маленького кусочка, который ему приходится обходить. — Смотри, куда летишь! — крикнул я, разозлившись не на шутку; это был не первый раз, когда я попытался за себя постоять, и я надеялся, что не последний. Папа вечно шутил, что я родился с синяками, потому что слишком часто ходил, словно подбитый голубь, и никто не понимал, как я умудряюсь встревать драки, если абсолютно бесконфликтный. Я и сам не понимал — они просто случались, и всё. Парень, к которому было обращено гневное замечание, остановился и медленно повернулся ко мне — казалось, он и впрямь меня не заметил. Но, когда наши взгляды столкнулись — мой чуть испуганный, его — почти не заинтересованный, — он расслабился и даже попытался изобразить ухмылку. Выглядело по меньшей мере угрожающе. — Ты что, отойти не мог? Слепой или бессмертный? — Жесты неоправданной жестокости ещё не сделали ни одного человека счастливее, — вырвалось у меня, но он как будто не услышал. Ясен пень, я был его меньше и слабее, но это ведь не значит, что можно толкать всех подряд и бить! — Мне похер. Отвали! И он толкнул меня с такой силой и злостью, что из глаз посыпались искры, я потерял равновесие и громко плюхнулся в грязную лужу, больно ударившись задницей об асфальт. В рот залилась вода, в которой кишели всякие бактерии и стафилококки, и я быстро сплюнул её, глядя вверх на парня, который с довольной рожей смотрел на меня сверху вниз. Я ощутил, как волна злости нахлынула на меня, сметая всё на своём пути, мокрые штаны, белая рубашка, ставшая теперь грязно-коричневой, разозлили меня так, как ничто на свете не могло разозлить. В секунду замерзший, злой как чёрт, я задрожал от бессилия и гнева, мигом поднялся и со всей дури толкнул незнакомца, чтобы нарочно испачкать и его, но он ловко увернулся и сплюнул. Дурацкая привычка. Тут я не выдержал и заверещал — почти не заботясь о том, как глупо выгляжу: — Ты чё натворил, придурок! Как я теперь пойду в школу? — Упс, — выдохнул незнакомец, явно довольный собой: рот у него растянулся до ушей, словно невидимый кукловод дёрнул за ниточки. Безразлично махнув головой, тот снова бросил безразличное: — Мне похер, — и зашагал в противоположную мне сторону, насвистывая на ходу. Я знал, что проиграл этот бой. Как и все другие. Драться я никогда не умел, да и не учился. Мои родители называют это пацифизмом, сверстники — трусостью. Ни то, ни другое абсолютной правдой не является, я просто безумно неуклюж, и удача от меня уже не прячется, а бежит сломя голову, лишь бы со мной не столкнуться случайно. Вот и сейчас. Я стоял на остановке, на полпути к гимназии, в загаженном костюме, с грязными влажными волосами, которые липли ко лбу. Я раздумывал, что мне делать дальше. Я не мог появиться в таком виде в гимназии — Лариса Андреевна сняла бы с меня скальп и заставила голым пройтись по всем этажам, если бы увидела, в каком позорном амплуа я предстаю перед членами жюри. Слишком многое зависело от моего внешнего вида. Махнув рукой, я побежал обратно — домой, надеясь, что успею переодеться за каких-нибудь пять минут и уж точно успеть выполнить хотя бы часть заданий. Я не мог подвести Ларису Андреевну! Она ведь так умоляла меня принять участие… …Ну или не совсем она. — Ты ничего не теряешь, — выйдя из кабинета русского языка и литературы, заявила Лиза и махнула кудрями с той грациозностью, которая была присуще одной ей. Всё дело в том, что русичка полчаса уговаривала меня поехать на районную олимпиаду по литературе, и говорила она с тем укором, словно от этого зависела вся ее жизнь. Чёрт её знает, может и зависела; у русичек свои приколы, понятные только им. — Это же надо рано вставать, — заметил я, и этот непрошибаемый аргумент заставил Лизу надменно закатить глаза. — Да уж, это не физика, которую можно изо дня в день пропускать. Соня тебя скоро не будет на уроки пускать. Соней мы называли физичку Софью Александровну — потому что она слишком молодая и слишком строгая, а ещё ненавидит, когда с ней фамильярничают. От этого желание пофамильярничать становилось лишь острее. — Я подумаю, короче, — пообещал я, хотя уже знал, что придется пойти на эту дурацкую олимпиаду. Я был единственной надеждой Ларисы Андреевны на призовое место, потому что единственный дошёл до финала на этапе школьной олимпиады, и единственный, кто читает книги, а не краткое содержание. В нашем классе так точно. Даже Лиза их не читает — она бы лучше почитала что-нибудь про математический анализ, а разбирать «Тихий дон» Шолохова для неё скучнее, чем играть с бабулями в нарды. Так я и согласился на участие. Пока бежал, думал, стоит ли вообще туда возвращаться. Но будет некрасиво, если я совсем не появлюсь. Хотя толку в том, что я приду под конец, тоже не особо много. Зато там будет Лиза — а её разочаровывать мне ни капли не хочется. Мы с Лизой встречаемся уже почти год. Она училась в параллельном классе до прошлой осени: поскольку после девятого многие ушли, два класса объединили в один, и она оказалась рядом. До того, как мы стали пересекаться в классе, я лишь знал, как её зовут и что она очень умная; на этом моя осведомленность и заканчивалась. Она наверняка и имени моего не знала. Ходила себе с подружками, читала умные книжки по электродинамике с серьезным лицом, будто собиралась стать учёным-феминисткой. Отличница, она никогда на меня даже не смотрела до того, как мы столкнулись с ней лицом к лицу. Это был май — жарко, не продохнешь, оттого и мозги парились быстрее, чем это же случалось зимой. Короче, мы очень странно с ней сошлись. Точнее знакомство было странным, а как пошло дальше — воля судьбы, да и только. Я выходил со школы, когда заметил восьмиклассников за углом школы, которые дрались с завидным остервенением и так яростно кричали, словно были намерены друг друга убить. Я бросил рюкзак и кинулся их разнимать, за что в итоге прилетело и мне. Один здоровенный восьмиклассник — несмотря на то, что был меня младше, это не мешало ему быть в два раза меня выше и крупнее — здорово так тряханул меня и дал по роже; я почувствовал только ослепительную боль, мгновенную, и что-то теплое, сочившееся по рукам. Они тут же притихли, испугавшись. Я услышал женский голос, который ругался на этих двоих и на толпу ребят, собравшихся вокруг. Они глазели с таким интересом, будто это было самое интересное, что могло произойти в их жизни. Было поганое ощущение, что гладиаторские бои никуда не ушли. Сколько веков прошло, а запросы всё те же — хлеба и зрелищ. Человеческая природа отвратительна. Сначала мне показалось, что подошла учительница, но этой девушкой оказалась Лиза. Она прогнала толпу вокруг и протянула мне носовой платок, который тут же, стоило мне им воспользоваться, стал мокрым и красным. Она воскликнула: — Боже! У тебя, наверно, сотрясение. И нос разбит. А может, сломан. Давай я отведу тебя в медпункт. Я запротестовал, но ей-таки удалось утащить меня обратно в школу, да и я понял, что провериться было бы неплохо. Медкабинет был закрыт, и никого рядом не было: ни учителей, ни медсестры. Тогда Лиза заволокла меня в класс химии, что находился рядом. Она достала пластырь и бинты из маленькой карманной аптечки у неё в сумке. Я даже не знал, что такие существуют и что кто-то их носит. Впрочем, Лиза была не как все с самого начала. Ещё тогда, в шестом классе, когда она отказалась петь песню Деду Морозу за пакет конфет, сказав, что это «эксплуатация детского труда», я понял, что она немного сумасшедшая. Потом до меня дошло, что не «немного» — она была очень сумасшедшей. Пока она лепила пластырь мне на переносицу, так и хотелось спросить: кто-то в её доме пошутил про эксплуатацию детей или она в двенадцать уже была могла поступать на юриста со своим багажом? Когда кровотечение удалось немного остановить, я повернулся к Лизе, наблюдавшей за моей сморщившейся физиономией с сочувствием и жалостью, и мне стало не по себе. Не люблю, когда меня жалеют. Особенно такие, как Лиза. Она была похожа на первый весенний цветок, распустившийся под натиском жёсткого мартовского снега, или радугу, едва проступающую за тяжёлыми серыми облаками. Я никогда не замечал, какие у неё тонкие пальцы и нежная кожа, сосредоточенный взгляд и бархатные брови. Но теперь заметил. — Ты как? — её беспокойство вызывало смущение; мало того, что она увидела меня в плохом свете, так теперь и считает, что обязана отвезти меня в больницу. Позаботиться обо мне. Какое нелепое слово и как смешно звучит в моей голове. Любое проявление заботы для меня было утомительно. — Сойдёт. Переломов нет, и ладно. — Ты можешь о них не знать, — с авторитетной уверенностью заявила Лиза. — Я могу почувствовать. Перелом — это больно. — Ты уже что-то ломал? — поинтересовалась девушка после того, как я дёрнулся, уворачиваясь от пластыря и ее прикосновений. Переносица болела жутко, но терпимо, а раз могу терпеть, значит, ничего не сломано. Ведь так? — Да дофига всего. Ключицу, бедро, два пальца на руке. — Ты экстремал или мазохист? — Кажется, и то, и другое, — я улыбнулся, чтобы подавить смущение, когда взгляд Лизы скользнул на мои руки: она увидела, что костяшки пальцев были разбиты, и наверняка заметила, что раны были старыми. Возможно, она подумала, что я агрессивный и не умею сдерживаться, но, во всяком случае, тактично промолчала. — Сначала горный велосипед, потом — лыжи, скейтборд… — Кстати, видела тебя в скейтпарке, — мои брови поползли вверх. — Катаешься неплохо, но практики недостаёт. Я прыснул, из-за чего перекись водорода слегка пролилась мне на кофту. Практики недостаёт? Откуда ей знать о таких мелочах? Неужто она и на скейте катается — помимо всех остальных сотни хобби, которыми она с малолетства занималась? Я уже видел, как она рисует — довольно неплохо для самоучки — а ещё поёт и выступает на школьных мероприятиях подобно тем, которые я тщательно избегаю класса так с пятого. Они никогда не вызывали во мне бурного восторга, и несмотря на просьбы, а то и приказы классной, участвовать в идиотских спектаклях и валять дурака я не намерен. — Практики у меня навалом. Я четыре года со скейтпарка не вылезаю. А чем можешь похвастаться ты? — Я не встреваю в драки и не ломаю себе ключицы, бёдра и пальцы рук, — съязвила девушка так легко, что сарказм в её словах обретал совсем иной оттенок, казался чем-то само собой разумеющимся. При том у неё было ужасно серьёзное лицо, и я не знал, что должно было такого случиться, чтобы эта маска устрашающей ответственности наконец спала с её лица. Впрочем, задуматься, почему она выглядит такой серьёзной, у меня не было времени: она начала рассказывать, как однажды упала с велосипеда в свой первый урок и так больше и никогда не села на него. Когда я задал вполне законный вопрос — Как? Ты не умеешь кататься на велосипеде? — Лиза одарила меня таким недовольным взглядом, что я тут же замолчал. — Кажется, всё. — Она встала, а я почувствовал себя совсем новеньким — словно ничего и не было. Правда, грудная клетка ныла от бездушного удара под дых, а переносица умоляла сходить к врачу. Но, может, дело было в самой Лизе, а не в её перевязках. Она мне понравилась. Она не хитрит и не пытается увильнуть, она знает себе цену и не ставит себя в неудобное положение. — Спасибо. Ты вообще не была обязана этого делать. Я бы и до дома сам дошёл. Не люблю я все эти перевязки, аптечки. И от врачей передёргивает. — Не сомневаюсь, что дошёл бы, — девушка схватила сумку у порога кабинета и отряхнула её от пыли. — Но мне же надо на ком-то практиковаться. Первая помощь — самое важное. — Ты хочешь стать врачом? — поинтересовался я из чистой вежливости: мне хотелось поскорее попасть домой, сменить влажную от перекиси и крови кофту на что-нибудь более приятное, а затем забраться под плед с джойстиком и поедать горячие блины, но вопрос напрашивался сам собой. Лиза пожала плечами, задумавшись. — Наверное, хочу. Во всяком случае, могу. Бабушка сказала, что именно врачом меня видит. — Здорово. Я, наверное, предпочту кататься на скейте даже лет через десять, — лёгкая улыбка тронула мои губы. Лиза впервые за всё время улыбнулась, и по моему телу пробежало странное покалывающее тепло. Было приятно. Словно я заставил самого серьёзного в мире человека улыбнуться. Но тут Лиза взглянула на экран телефона и вздохнула: — Мне пора. Надо помочь отцу на работе. Может, сходишь всё-таки в больницу? Вдруг у тебя сотрясение. В этом я не спец. — Схожу, — пообещал я, изобразив крест на груди, но знал, что это обещание не сдержу. Я ненавидел больницы с тех пор, как две недели пролежал с пищевым отравлением два года назад. Было просто кошмарно, и живот болел круглые сутки, так что меня мучали в больнице много дней подряд и не разрешали маме приносить еду. Эти две недели запомнились мне только отвратительной жёлтой кашей, которая была хуже жёваной бумаги на вкус, и стариками, которые рассказывали по ночам анекдоты, трясясь от смеха чуть ли не до тахикардии. С тех пор даже ежегодные медосмотры стали для меня пыткой. Впрочем, иногда мужчине приходится оставаться сильным. — Хочешь, я провожу тебя домой? — предложил я ни с того ни с сего, но мне хотелось как следует поблагодарить её за проявленную заботу. Она не прошла мимо, хотя ничего не останавливало её от того, чтобы просто не заметить потасовку и оглушённого меня, истекающего кровью. Доброта в наше время редкость, к тому же вкупе с тем потрясающим умением быстро оборудовать аптечкой, которая всегда была у неё под рукой. И, в общем, хотелось сделать что-то приятное для нее. Лиза замотала головой. — Да нет, не надо. Я недалеко живу. Ты лучше сходи в больницу, — девушка повернулась к выходу из кабинета и замерла на месте, а через секунду подбежала ко мне и коротко поцеловала в щёку. Я оробел и хотел было спросить, за что, но Лиза была достаточно сообразительной, чтобы сразу пояснить: — Ты себя очень храбро повёл. Обычно люди проходят мимо, потому что это их не касается. Я промолчал. Был ли я добрым? Ну, скорее небезразличным, но таким, как Лиза, я точно не был. У неё было очень большое любящее сердце, причём любящее всё вокруг — апрельские одуванчики, экзамены и милых уличных котят. Но каким был я? Храбрым? Ни на йоту. Может, бездумным, или чересчур глупым, но это не равнялось храбрости. Осознанно драки я всегда избегал, потому что победить никогда не представлялось возможным. Я никогда не был мишенью (не более двух раз подряд, по крайней мере), и это меня устраивало. На большее рассчитывать не было смысла. — Плёвое дело. — Вовсе нет. Спасибо, что был неравнодушен. И она ушла. Я остался стоять в кабинете, искренне не понимая, почему у меня горит щека и пальцы словно наэлектризованы. В конце концов, у меня был тяжёлый день. И, взяв с пола рюкзак, я пошёл домой.

* * *

Мне было сложно не смотреть на Лизу теперь каждый Божий день: когда она выходила к доске и решала уравнения, когда сидела в столовой, совещаясь с подружкой о чем-то важном, когда выходила из школы, поправляла волосы и говорила с кем-то по телефону. Я постоянно ловил себя на мысли, что в открытую пялюсь на неё. Не потому, что она была чертовски красива (объективизация — гиблое дело), а потому что в ней было что-то обворожительно милое, и это «что-то» не имело ничего общего с тем, как она выглядела. Она искрилась добротой и теплом, всегда была окружена подружками, улыбалась чисто и искренне, а порой закапывалась в книжки и сидела так всю перемену, не вылезая даже для того, чтобы посмотреть, как клоун нашего класса — Данька Брезнёв — пытается влезть на шкаф так, чтобы кого-нибудь случайно не убить. Её вся эта чепуха не интересовала. Когда происходило что-то подобное, Лиза уходила из класса — и до начала урока я её не видел. Когда мы где-нибудь сталкивались лицом к лицу, она со мной здоровалась, но точно так же, как со всеми остальными. Я подумал, что так не должно быть — как, ведь она поцеловала меня в щёку! — и расстроился. Мне казалось, что она не имеет права проходить мимо меня, словно не замечая. Хотя, наверное, она всё же меня замечала. В столовой я однажды поймал её заинтересованный взгляд и улыбнулся ей, а она мне. Меня захлестнуло чувство, что я не так безнадёжен, как воображал. По правде, тогда между нами пробежала искра, но никакой любви не было. Мы едва соприкоснулись судьбами, чтобы кем-то друг для друга являться. Чтобы что-то значить. Но я был заинтересован в ней и искренне надеялся, что это взаимно. Лиза обожала математику — я видел, с какой быстротой она решает самые трудные задачи, с каким блеском в глазах выходит к доске, воодушевленная до чёртиков. Она наверняка была сильна и в физике, и в астрономии, но что ей никогда не давалось, так это литература, и правила по русскому она запоминала с трудом. Лиза была готова бросать книжки в меня от непонимания, почему герои поступают так, а не по-другому. Она не читала Есенина, а стихи Лермонтова ей ничего не говорили. Мы словно два противоположных полюса магнита, по какой-то непонятной причине тянувшиеся друг к другу. Снова мы заговорили через пару дней после произошедшего. Она подсела к нам в столовой, когда мы с Игорем и Сёмой обсуждали предстоящие соревнования по волейболу с соседней школой. Оба сразу замолкли, когда она приземлилась напротив, а я, наоборот, вскочил, как ужаленный, и принялся спрашивать, как она поживает. Как она поживает, блин! Это что за манера средневекового общения? — Лучше скажи, как твой нос, — Лиза с сомнением взглянула на мою подбитую физиономию. Нос опух, покраснел, но в больницу я не пошёл, вопреки стараниям Лизы меня туда отправить. Я пожал плечами и пробормотал, что всё хорошо. Она замолчала. — Так и знала, что у врача ты не был. Ну ничего, начнётся гангрена и нос ампутируют — не так заговоришь. — Буду как Волан-де-морт, — пошутил я, заставив Лизу скептически сморщиться, но всё же улыбнуться — будто бы делая одолжение. Эта улыбка мне понравилась, я словно проник под её маску, задел нечто живое, настоящую Лизу. И оттого мне лишь сильнее хотелось узнать, какая она на самом деле. Чем живёт и чем дышит. Что её вдохновляет, а что — отвращает. Отныне я не мог не думать о том, что хотел бы узнать о ней как можно больше. Но с девчонками я силён не был, разговаривал с ними неподобающе, как считает Игорь, и ничего не смыслил в свиданиях. Хотя у него уже третьи отношения плавно подходили к логичному завершению, я ещё даже ни с кем не целовался. А такой, как Лиза, я уж точно был не нужен. — Ну ладно, как хочешь, — наконец сказала девушка, вставая из-за стола. Повисла недолгая пауза, и я будто хотел спросить её о чем-то, а она словно этого ждала, но, не дождавшись, так и ушла. Я перевёл взгляд на озадаченных друзей. — С каких пор вы с Песковой подружки? — спросил Сёма, глядя ей вслед, пока она совсем не скрылась за дверями столовой. — По-моему, она ненормальная. — По-моему, ты ненормальный, а она просто странная, — возразил Игорь, но я предпочёл не связываться с обоими, чтобы не стали мне тыкать моей «наивной влюблённостью», которой на тот момент не было, и просто вышел из столовой с несчастным видом. Пригласить её погулять я осмелился только недели через две; знаю, что стоило активизироваться раньше, но я не хотел на неё давить. Она согласилась, но лицо её при этом не выражало ни удовольствия, ни печали — по ней никогда не поймёшь, рада она или лишь отвечает вежливостью. Но всё обернулось совершенно по-другому: Лиза без умолку болтала всю прогулку, шутила и смеялась над моими попытками ей соответствовать: в тот вечер я был чересчур разговорчив, рассказывал так много историй, что сам себя постоянно мысленно затыкал. Но ей это нравилось. Она говорила, что мальчики, с которыми она дружит, слишком закрыты и не любят о себе говорить. А я, выходит, любил — но был я лучше их в этом плане или наоборот, я так и не понял. Зато когда я впервые услышал её смех (попытался пошутить про аниме, которое мы оба смотрели), я почувствовал себя почти счастливым. Хотя шутка была так себе, она всё же назвала меня забавным. И это чувство — чувствопочтисчастья — намеревалось надолго остаться со мной. Это она заставила меня участвовать в олимпиаде, потому что считала, что я впустую трачу свой потенциал, никак его не демонстрируя. А я просто любил читать книги и жутко не любил соревнования, конкурсы — дух соперничества внушал мне страх и заставлял все мои внутренности дрожать от непонятного волнения и тревоги. Так проходили все мои экзамены в девятом классе, и я вовсе не горел желанием это повторить. Но на олимпиаду записаться пришлось, поскольку я был единственным, к кому Лариса Андреевна подошла с предложением. Скрепя сердце, стиснув зубы, я всё же согласился. И вот к чему это всё привело. …К тому, что я, стоя у ворот гимназии, чувствовал себя самым большим на свете идиотом, которого угораздило сесть в грязную лужу в своём чистом и выглаженном костюме, потому что я не смог сдержать язык за зубами. Я сильно опаздывал, а телефон наверняка разрывался от звонков Ларисы Андреевны, которая негодовала, если не находилась в крайнем бешенстве, как и всякий раз, стоило кому-то её в чем-то подвести. Соображал я плохо, но решил, что в таком виде явиться точно не могу — и побежал обратно домой, переодеваться. Через полчаса я уже снова стоял у дверей гимназии, хватаясь за бок и яростно пытаясь научиться заново дышать. Охранник, с ног до головы меня изучив, лениво кинул журнал на подпись, и я вписал свою фамилию и время посещения — ровно десять тридцать. Я уже давным-давно всё проворонил. Спросив у вялого охранника, где проходит олимпиада, я быстро побежал на второй этаж, выслушал нотации тётки, которая поругала за беготню на территории гимназии, и примчался к кабинету 2-В. Внутри было тихо: слышен лишь скрип чьего-то стула и вздохи надсмотрщиков. Я оглянулся. Несколько учителей стояли, активно перешептываясь и жестикулируя, у подоконника сидела молодая вахтёрша, а больше на этаже не было никого. Прислонившись лбом к косяку двери, я понял, что единственное, что мне остаётся — это терпеливо дождаться конца олимпиады и умолять о резерве. Хотя обычно олимпиадникам резервные дни не делали: слишком большая морока для всего, что менее значительно, чем экзамен. Через полчаса (чтоб вы знали, тридцать минут для меня тянулись, как целая жизнь; я никогда так быстро не уставал, и для меня ожидание неизбежного и неотвратимого было страшнее, чем сама смерть) прозвенел звонок, и дверь в кабинет открылась. Сначала вышел один сопровождающий, а потом посыпали школьники — как шарики на завтрак сыпались в тарелку. Я стоял у двери, ожидая самого худшего — «Багров, сил моих больше нет, отныне никаких тебе натянутых пятёрок по русскому», поникший и сутулый. Но стоило мне разогнуться, в меня врезалась Лиза — та самая, моя Лиза. Ей хватило секунды, чтобы опомниться, и она тут же не больно ударила меня в плечо. Я распахнул глаза, словно она превратилась в большую шаверму и умоляла меня её съесть; по крайней мере, этому бы я не так удивился, как тому, что Лиза только что вышла с олимпиады по литературе. — Багров, — услышал я недовольный, сердитый, но чертовски уставший голос, и к нам сзади незаметно подкралась Лариса. Она вздохнула и прикрыла глаза, заставив моё сердце рухнуть, а меня — провалиться сквозь землю прям там, возле кабинета 2-В. Разочарование в её голосе могло просверлить дыру в груди похлеще, чем все бранные слова. — Лариса Андреевна, извините. У нас у всего дома свет отключили, и я проспал. — Каждый раз у тебя что-то случается, Багров. То соседи затопили (мы живём на первом), то кошка заболела (которой у нас не было), теперь у всего дома свет пропал, а будильники на телефоне, я так понимаю, у всего дома не пользуются спросом. Ты бы хоть потренировался, чтобы отговорки звучали правдоподобно. — Это правда, — пролепетал я, совершенно не понимая, как можно спасти своё шаткое положение — я буквально находился на краю пропасти. — Что теперь, всё? — У тебя был шанс пройти на региональный уровень, но ты им не воспользовался. Отдельно для тебя олимпиаду делать никто не будет, — последнее, что сказала мне русичка прежде, чем теперь по-настоящему заняться Лизой. Она сыпала её вопросами — как всё прошло? Сложные были задания? На сколько процентов ты справилась? — и Лиза совсем утомилась, отбиваясь от этого детального допроса. Я слушал вполуха, только кивал головой. Когда Лариса, у которой, по-видимому, тоже рухнуло сердце, пробормотала: «Ну ничего, молодец, что попыталась» и одарила меня последним уничижительным взглядом, она похлопала девушку по плечу и ушла. Я обрёл возможность говорить. — Багров, ты дурак. Слышал Ларису? Нам обоим теперь не жить. — Да, знаю, мой косяк. Опоздал. Но что поделать, во мне ни капли пунктуальности… — Неудивительно, что ты любишь Достоевского. Тот тоже никогда не мог прийти в назначенное время. Она двинулась к лестнице, затем прошла мимо поста охранника (при этом расписавшись за нас двоих), и, только когда мы вышли во двор, я изумленно у неё спросил: — Ты откуда знаешь? — Что знаю? — Про Достоевского. — Ты мне сам и сказал однажды, — Лиза закатила глаза и поправила сумку. — Сказал, что ты на него похож. Но внешне ты, конечно, лучше... — Да ладно тебе, Лариса переживёт. Что, олимпиада — самое главное в жизни что ли? — Причём здесь Лариса, Багров? Мне досталось! Это же я час сидела, словно прошла девять кругов ада. Ну и попал же ты...Как будешь долг возвращать? Я раздосадованно вздохнул и чмокнул её в макушку, слегка приобнял за плечи. Пробубнил: — Ладно, в этом году обойдёмся без места. Что ж теперь… — Очень ободряюще, Гриш! — возмутилась Лиза. — Ты прямо-таки рад, что тебя хоть кто-то спас от позора. Уф, всё... — Спасибо, — опомнился я и поцеловал её — на этот раз в губы: знал, что это повлияет на неё благосклонно, и она перестанет на меня щериться. Еле оторвавшись от её сладких блестящих губ, пахнущих банановым сиропом, я бодро предложил ей пойти в Старбакс — день нужно было срочно спасать. Лиза заказала свой любимый кокосовый латте, и её настроение сразу поднялось. Она без умолку болтала о заданиях, которые вызвали наибольшую сложность, о мальчике на задней парте, который постоянно громко сморкался, о несправедливой учительнице гимназии, которая, словно птица-наседка, приставала из-за любой мелочи. Я внимательно слушал её, с должным сопереживанием, и соглашался с очевидным жульничеством, о котором она не могла смолчать. В конце концов, Лиза взяла меня за руку и спросила: — Ты правда проспал или опять несуществующая кошка родила? — Правда. Ты знаешь, я будильник не завожу, на маму полагаюсь. А она проспала. А значит, и мы все... — Вы слишком многое возлагаете на маму, настоящие мужчины, — девушка неодобрительно покачала головой, и я замялся. Да, она мою маму любит, поэтому всегда и во всём за нее. Чувствую себя слегка обделенным. — Папа приглашает тебя на ужин в следующую субботу, — уткнувшись в разглядывание стаканчика, сообщила Лизка будничным тоном. Я нахмурился. Её папа мне нравился, но я не был уверен, что это взаимно. — Я что-то не так сделал? — Говоришь так, будто он не может просто пригласить тебя с нами поесть. Просто у него будет выходной, и он хотел его провести с близкими. «Близкие». Как мне нравилось это слово: будто тебя погладили по плечу и нежно поцеловали в щёку. Мы с папой Лизы виделись несколько раз. Поначалу я его испугался: грозный вид, широкие плечи, такие, ясное дело, своих дочерей кому попало не доверяют. А подходил ли я под его представления об идеальном парне для его единственной дочери? В первый раз, когда он позвал меня с ним познакомиться, я собирался так, будто на встречу министров: решил надеть рубашку и брюки, на что Лиза только посмеялась. «Вид, — сказала, — у тебя, будто в Белый дом позвали». В итоге пришлось надеть обычную клетчатую рубашку, но на мой внешний вид он даже не обратил внимания. Спрашивал про семью, про хобби, с особенной страстью — про рыбалку, за что Лиза упрекнула его в зашоренности. Он с большим энтузиазмом заявил, что нам обязательно нужно съездить вместе на охоту, на что бабушка Лизы, Ольга Степановна, отреагировала довольно бурно: шлёпнула его по затылку и велела выбросить из головы эту дурь, которой он меня собирается научить. Уже через минуту Пётр Максимович рассказывал мне про то, как Лизка в пять лет уже училась ставить палатку и разжигать костер — «золотые руки у неё», с гордостью заявлял он. Чего только Лиза не умела по его словам — разве что по скалам ползать, как паук, не могла. Но я охотно ему верил: уж если она носит с собой маленькую аптечку на все случаи жизни, в правдивости остального сомневаться не приходится. Пётр Максимович мне понравился, хотя показался слегка грубым и громким, но зато привычка Лизы иногда переходить на крик, когда её одолевали чувства, стала мне вдруг понятна. Бабушка же была полной противоположностью Лизиного папы: она была тихой, слегка ворчливой, чересчур заботливой и тёплой; я всей душой ощущал её доброту и любовь, которые она излучала. Но тому, что они с Петром Максимовичем разные и постоянно собачились, я не удивился, ведь бабушкой Лизе она приходилась по маминой линии, из-за чего постоянные перепалки между двумя противоборствующими лагерями находили прямое объяснение. Нет, они не ругались: скорее по-доброму подтрунивали друг на другом, особенно если это касалось воспитания Лизы, на что оба этих взрослых имели свои взгляды. Папа считал, что Лиза с самого детства должна учиться самостоятельности, должна уметь делать всё, что может ей пригодиться, а бабушка слишком любила внучку, чтобы вот так просто позволять ей чересчур быстро взрослеть. Когда я уходил вечером домой, я искренне и с восхищением заметил, что у Лизы прекрасная полная семья, где её любят и ценят. Это я шепнул ей на ушко, когда она провожала меня на лестничной площадке. Лиза даже не улыбнулась, только отмахнулась, заметив, что «любовь в семье не должна казаться чем-то из ряда вон выходящим». Любовь в семье, по её словам, должна быть абсолютна и нормальна. И я её понял. Мне вспомнился наш первый серьёзный разговор — кажется, тогда мы уже несколько раз выбирались на набережную, и это стало нашим любимом местом потом, когда мы сблизились. — Расскажи о своей семье, — попросил я, остановившись, чтобы закурить. Девушка сощурилась, когда дым полетел в её сторону, и пожала плечами. — Что ты хочешь знать? — Чем занимаются твои родители? Тогда я ещё не думал, насколько этот вопрос был тактичным. Ведь у каждого своё представление о семье и тем более — свои семейные заморочки. Но Лиза совсем не изменилась в лице, и я решил, что это безопасная для неё тема. — Мой папа — ведущий инженер-энергетик на электростанции, он очень много работает и его часто не бывает дома. А живём мы с бабушкой. — А мама? — сорвалось с языка прежде, чем я успел себя остановить. Мне следовало догадаться, что жить с бабушкой не всегда означало иметь полную семью. Она впервые смутилась тогда, но ответила довольно твёрдо и без заискиваний. — Она ушла, когда мне было три года. Я её не видела лет пять, наверное. Я замолчал, забыл стряхнуть пепел от неожиданности и едва не выронил сигарету. Лиза посмотрела на меня и усмехнулась: — Вот только не надо меня жалеть. У меня всё отлично. Ты бы знал моего папу — он самый лучший на свете. Я уже давно не держу зла на мать. Ей было семнадцать, когда она забеременела. Слишком молода, чтобы осознать груз ответственности. Что было, то прошло. А твои родители чем занимаются? Я рассказал ей, что мои мама с папой профессионально занимаются ремонтом и отделкой в одной частной компании. Добавил: — Если бы ты побывала у нас дома, тебе бы сразу бросилась в глаза их творческая жилка. Я не соврал: родители сами оформляли нашу квартиру и активно прислушивались к нам, своим детям. Поэтому, в отличие от комнаты Полины, светлой и просторной, наша с Андреем комната больше похожа на логово достопочтенных зумеров, которые в своё время отжигали на рок-концертах. На стенах висят всевозможные плакаты рок-групп (и даже один с известным бойзбендом в жанре поп), на потолке — рисунок двух скелетов, прижавшихся друг к другу костями; мама даже эту идею одобрила. Одна из кроватей теперь завалена моими вещами, поскольку Андрей давно с нами не живёт — для некоторого рода хлама в шкафу никогда не найдется места. Тетради, набухшие от количества написанных стихов, моя старенькая гитара, коллекция книг, позаимствованных из школьной библиотеки, которые я обещал прочитать к олимпиаде и прочитал. Только убрать мне их уже некуда, поскольку все книжные полки, что у меня имелись, лопаются от количества литературы. Так я и занял кровать брата, изредка сметая хлам на пол, если он вдруг заявлялся в гости. — У тебя есть сестра, да? Я видела, как вы вместе идёте в школу, — полюбопытствовала Лиза, кажется, вздохнув с явным облегчением, когда я бросил бычок в урну. — Ага, Полинка. И старший брат Андрей. Но мы с ним не так часто видимся, он живёт отдельно. В отличие от меня Лиза была единственным ребёнком в семье, и иногда, по её словам, ей было одиноко, а я в этом плане, как она сказала, «двойной счастливчик». Таковым я бы себя не назвал, но ей можно всё. С Лизой было легко — точно так же, как с самим собой, я мог общаться и с ней, и она точно меня понимала, даже если мы по-разному смотрели на вещи. Она была чересчур практичной, трезво оценивала мир и людей, которые его наполняют, она не старалась преувеличить ценность определенных вещей в отличие от меня, который во всём искал тайный смысл и расстраивался, если его не находил. Лиза не любила читать, но на фоне всех её увлечений и хобби это не казалось недостатком. У неё и без того было полно занятий, которым она всецело себя посвящала. Умела делать скворечники, ловить рыбу, рисовать — на кой черт ей ещё и любовь к чтению? Словом, с ней мы были совсем не похожи, но к чему иметь общие интересы, взгляды и мысли, когда химия чувствуется и без них. Именно, химия. Мы тянулись друг к другу, непроизвольно, неосознанно, как заряженный револьвер и грудь несчастного поэта в неком безызвестном сериале. Я чувствовал с ней безопасность и чертовски надеялся, что со мной она тоже её находила. Не боялась, что я вспылю и начну кричать, не врала о месте жительства, чтобы я за ней не проследил. Я надеялся, что она была со мной спокойна, а не тревожна. Это было для меня самым главным. — Чем займёмся сегодня? — из мыслей меня вырвала Лиза, щёлкнув пальцами перед самым носом. Мы всё ещё сидели в Старбаксе, хотя мыслями я был в совершенно другом месте и времени. Окончательно придя в себя, я криво улыбнулся. — Поделаем домашку? — Ты знаешь, чем меня соблазнить, — с плохо скрываемым удовольствием промурлыкала Пескова. Мы часто делали домашку вместе, оказывая друг другу взаимовыгодную помощь: она решала за меня тригонометрические уравнения, к которым я был абсолютно равнодушен, а я писал за неё сочинения по русскому и делал тесты по английскому. Такая маленькая хитрость помогала нам получать пятёрки и особенно не напрягаться. Я до жути не любил делать домашку по тем предметам, которые не понимал или которые вгоняли меня в беспросветную скуку. — Тогда приходи сегодня ко мне. В девять. Идёт? — Сгодится, — подумав, согласилась Лиза. — Мы с Алинкой сгоняем по магазинам вечером, а потом сразу к тебе. Я непроизвольно улыбнулся, стоило мне услышать имя Алины. Они часто проводили время вместе, и я радовался их постоянным встречам, как мог, даже если это значило, что они обе будут постоянно меня опрокидывать. Иногда я совершенно не понимал, на чём завязана эта странноватая дружба и как они вообще стали вместе гулять. Я помню, как Алина негодовала, узнав, что мы с Лизой начали общаться. Она то и дело вскользь упоминала её, проходилась по её внешности и личным качествам: то слишком громко смеётся, то по-дурацки завивает волосы. А однажды она даже сказала, что у Лизы «уродливый пиджак совсем ей не по размеру». Мне приходилось всё время её одергивать. А теперь они — лучшие подруги? Мы допили кофе (я — крепкий зерновой, она — свой излюбленный кокосовый латте) и засобирались домой. Она коротко поцеловала меня и убежала. Я ненадолго задержался, провожая её взглядом из окна кофейни, и тоже заторопился. Не забыл оставить щедрые чаевые.