ГЛАВА ВТОРАЯ: ГРИША
14 июля 2021 г., 16:55
Я зашёл домой как раз вовремя: стоило мне открыть дверь, прямо перед носом пронеслась Полина, отчаянно размахивая руками, за ней — двухметровый Андрей, что-то пытаясь у неё отнять. Эта картина мне была знакома, так что я не удивился. Кинув ключи на столик, заглянул на кухню.
— Привет, — яростно перемывая посуду, откликнулась девушка с огромной копной рыжих непослушных волос, собранных в тугой хвост. Это Ася, и её присутствие в нашем доме уже давно не вызывает удивления. Они всегда с Андреем приезжают вместе и гостят у нас на выходных. Её постоянное желание наводить чистоту всюду, куда не ступит её нога, становится понятным, если знать, что Ася выросла в многодетной семье и всегда помогала маме больше остальных. Ирма её очень любит — почти как свою дочь.
— Привет. Вы давно приехали?
— Час назад, — возведя к потолку ясные голубые глаза, пожала плечами девушка. — Ты голоден?
Я смутился от такой заботы. Иногда казалось, что на деле у меня не одна мама, а целых две. Ася прибиралась у меня в комнате, если было время, готовила обед и гладила мои рубашки. В целом, я ничего против не имел, но Лиза бы сказала, что мы её безбожно эксплуатируем. Кто мы? — возразил бы я, — свои рубашки и я сам могу постирать и развесить. Это же её инициатива!
В конце концов, устав спорить с воображаемой Лизой, я сказал, что перекусил по пути, и двинулся в свою комнату.
Они с Андреем уже два года живут вместе, и, помнится мне, я даже пожал Асе руку, когда они сообщили о том, что съезжаются. Комната теперь была в моем полном распоряжении, и я мог устраивать такой кавардак, который был мне привычен: Андрей, переобщавшись со своей возлюбленной, стал чересчур педантичным чистоплюем, и мой «разгром» (как называет это Ирма) или «творческий беспорядок» (как это называю я) больше его не удовлетворял.
Правда, на деле пережить переезд брата оказалось не так просто: всё чаще я ловил себя на мысли, что мне нечем заняться, не с кем побрынчать на гитаре, посмотреть тупые видосы или просто поспорить. Очень скоро я понял, что без брата будет тяжелее, чем с ним. Хотя прежде я бы никогда в это не поверил.
Андрею почти двадцать пять, у него уже имеется диплом о высшем образовании программиста и машина, взятая в кредит. Он почти устроил свою жизнь так, как всегда этого хотел. О детях они пока не думали и, по их собственному заверению, им пока совсем не хочется вешать на себя такую огромную ответственность. Мне сложно представить брата в виде папаши: легкомысленный и недалёкий, он едва-едва может уследить за машиной, не то что за целым — настоящим — маленьким человеком. Однажды, когда мама отправила их с Полинкой в торговый центр, он умудрился её там потерять! А ей всего было шесть лет. В итоге Полинка нашлась, а ему отвесили звонких затрещин. Нет, Андрей в роли отца — пока очень далёкое и эфемерное представление. Впрочем, я рад, что они не торопятся.
В Питере ему стало легче дышать. Да и мне тоже. Я люблю этот город, всей душой люблю — Санкт-Петербург не зря считается одним из самых привлекательных, свободных и непосредственных городов; у него своя богатая история, которая живёт в каждом булыжнике на мостовой, в каждом переулке между убогой церковью и заброшенной котельной. Этот город удивительным образом соблюдает ту несокрушимую и абсолютную гармонию между бедностью и изобилием, красотой и уродством. Я чувствовал, как Петербург живёт; его ветер — дыхание, его улочки — вены, по которым струится городская суета. Миллионы людей ежедневно делали свои дела, проходили мимо старых кофеен и убогих парикмахерских, любовались набережной и фотографировались у памятников культуры; каждый здесь, и турист, и местный, чувствовал город живым — он мирился с ним, ссорился, ценил его и любил. Я наслаждался городом и его суматохой, и она служила для меня колыбельной. После своего родного городка, который даже не был отмечен на картах — Светогорск никогда не привлекал внимание общественности своей чересчур очевидной посредственностью — я долго не мог привыкнуть к шуму по-настоящему большого города. Он свистел, гудел, кричал во всё горло, но во всём чувствовались люди, разные и прекрасные, и я почти не ощущал себя одиноким. То, что все годы жизни в Светлогорске непрерывно меня преследовало: безвольное щербатое одиночество, сквозь кожу выгрызавшее себе путь наружу в стихах, посиделках на заброшке и любви к попсовой музыке — попсовой, как вся моя прежняя жизнь.
В Питер моя семья переехала, когда мне было десять. Покидая родной дом, я ощущал лишь облегчение — там у меня всё равно не было друзей, а учился я в самой ужасной школе в мире, где меня постоянно дразнили жутко обидными прозвищами и высмеивали за слишком выглаженную рубашку и слишком яркий портфель. Им не нравилось во мне всё: щербинка между зубов, моё пристрастие к пению (потому что поют только девчонки, это же очевидно), мои розовые кроссовки, которые я, клянусь, не мог понять, чем им не угодили. Мама всегда покупала мне те вещи тех цветов, которые я просил, и никогда не ставила под вопрос мою «мужественность», только потому что я захотел розовую обувь. Я искренне жалел этих закомплексованных ребят, потому что считал, что, если они готовы обидеть человека за его любимый цвет, значит, им его носить просто не разрешают. Это несправедливо, но каков мир, таковы и дети, порожденные им.
Потому-то в школе я и приучился прятать всё самое сокровенное от чужих глаз: не показывай им, что тебе нравятся больше плюшевые медведи, а не солдатики, не рассказывай о своей коллекции чертовски красивых фантиков, потому что придётся за них отвечать. Я стал кем-то вроде отшельника: мало разговаривал, много писал, после школы сразу торопился домой, не задерживаясь, чтобы поваляться в снегу вместе с одноклассниками.
Но в новой школе всё было иначе. У меня не возникало необходимости держать в строжайшем секрете свои наклейки с «Чародейками», которые я собирал очень трепетно, со всех журналов, потому что их любил. Потому что мне они казались сильными и уверенными в себе — каким я хотел однажды стать. Я очень быстро смекнул, что вещи, как и интересы, и даже любимая еда, делятся в этом мире на «мужское» и «женское». Мультики про летающих девчонок явно не выдавали во мне «настоящего мужчину». А я им и не стремился стать. Мой папа всегда говорил мне, что достойные поступки делают меня настоящим человеком, а «мужчина» и «женщина» — наклейки, за которыми не обязательно гнаться, чтобы стать полноценным. Чтобы тебя приняли. Настоящий — это ведь не про пол и не про гендер, и даже не про твой любимый цвет. Это про ту энергию, что сидит внутри тебя, как она обходится с другими людьми и что они получают после встречи с тобой. Папа говорил мне, что в мире самыми важными являются три вещи: твой взгляд на мир, твой взгляд на себя и твой взгляд на людей вокруг. Правильные люди вокруг принимают тебя таким, какой ты есть, даже если ты любишь «Чародеек» и терпеть не можешь «Трансформеров», даже если у тебя розовые кроссовки или выглаженная чересчур заботливо рубашка. Эта установка помогла мне пережить среднюю и старшую школу. Точнее, я все ещё в процессе.
Войдя в комнату, я сперва опешил, хотя там было всё точно так же, как и утром, когда я в спешке выбежал отсюда, ругаясь себе под нос и меняя пижаму на приличный костюм. За исключением одной маленький детали: на моей кровати, сняв тапочки, грациозно восседала Ирма. В руках у неё была толстенное собрание сочинений Диккенса. Завидев меня, мама тут же отложила книгу на стол.
— Вернулся! Ну, как олимпиада?
— Наверное, хреново, — без избытка энтузиазма поделился я, плюхнувшись с ней рядом. Кровать была не заправлена, но никого из нас это не волновало. Я уберусь позже, когда буду в ресурсе это сделать. — Спроси у Лизы.
— Почему?
— Потому что я опоздал, и Лариса отправила её вместо меня. Представляешь, моя незаменимая голова — и Лизкина…
— Ты её недооцениваешь, — Ирма легко хлопнула меня по плечу в знак негодования. — Она очень умная, так усердно помогала тебе готовиться к олимпиаде! Наверное, что-нибудь да запомнила. К тому же, главное не победа, а участие.
— Я ни того, ни того не получил, — прыснул я, неодобрительно покачав головой —заявления о том, что Лиза не уступает мне в знаниях, моя самооценка выдержать никак не могла. — Лариса, в общем, как всегда, осталась мной недовольна.
— На этот раз не без причин, — резонно заметила мама.
Я вздохнул и лёг на спину, уткнувшись взглядом в двух скелетов, скованных чувством любви друг к другу. Покойники, любящие друг друга даже после смерти. Может статься, после смерти даже сильнее. Чего ради мы их на потолок приклеили? Что в них видел Андрей? А что я?
«Символ несокрушимой любви. Белые кости, обнажающие смертность каждого из нас, гроб — обязательно один на двоих, отсутствие сердца, но душевная теплота, сочащаяся через торчащие рёбра...Скорее всего, нам просто понравилась картинка, и с этой хренью она не имеет ничего общего».
Мама прилегла рядом со мной, и с минуту в комнате висела жужжащая тишина. Мы слышали, как по дому носится Полина, а Андрей что-то кричит ей, а Ася ругается, что они мешают ей убираться…Но всё это не имело смысла, поскольку в комнате были мы двое, и было так чертовски тихо, словно я остался один. Я больше не мог выносить одиночества; теперь оно пугающим грузом ложилось на плечи и очень хотело меня задавить. Каждый раз. Было больно.
— Ты знаешь, — неожиданно сказала мама, — когда мы встретились с твоим отцом, нам было всего пятнадцать. Мы и подумать не могли, что пара-тройка тайных свиданий обернётся для нас тремя детьми, домом и собакой, которая грызёт все подряд.
— Говоришь так, будто о чём-то жалеешь, — не поворачивая головы, заметил я скорее в шутку. Мама улыбнулась — я это слышал — и качнула головой в знак неодобрения.
— Вовсе нет. Я горжусь тем, что у нас есть, и нам пришлось через многое пройти, чтобы оно было так.
— Мам…
— А?
— А ты к чему это ведешь?
— К тому, Гриш, — она перевернулась набок и уставилась на меня своим особенным взглядом — я либо провинился, либо она очень мной горда, разница была едва ли заметна между этими двумя пограничными состояниями, — что я горжусь тобой, даже если ты не попал на районную олимпиаду. Даже если ты не поступишь в самый престижный вуз, или вдруг скажешь, что отныне примкнул к культу хиппи. Я тебе ни слова не скажу.
Я рассмеялся беззвучно, без энтузиазма, почти грустно, и мама ласково ткнула меня под рёбра.
Иногда я думал, что она совсем еще юная, прям как я. Потому и закрепилась привычка про себя называть её Ирмой. Она заботилась обо мне, нарезала фрукты и приносила их в комнату, заправляла мою постель, когда я ленился. Она была мамой. Но с проблемами в личной жизни я ходил к ней, как к подруге, которой могу выговориться, а ещё с ней я впервые попробовал вино. Ирма считала, что лучше я напьюсь с ней дома, чем буду гулять по всяким сомнительным тусовкам, где подростки беспрестанно занимаются сексом и пьют палёную водку. И она, в общем-то, была права. Я чувствовал, что во всём могу ей доверять и она не станет меня осуждать. Они с отцом никогда ни к чему меня не обязывали. И если вдруг я действительно решу стать хиппи, мама поцелует меня в щёку (мне назло) и скажет: «Удачи, чертёнок!»
— У меня нет настроения, — я неожиданно оторвался от кровати и сел, имея, наверное, чересчур замученный вид. Мама со вздохом села рядом и положила голову мне на плечо. Её крашеные светлые волосы были мягкими и приятно пахли лавандой и розмарином. У Ирмы была весёлая юность — в семейном фотоальбоме до сих пор валяются фотки, где у мамы волосы всевозможных цветов, от фиолетового до светло-зелёного. После моего рождения она остановилась с экспериментами, но по-прежнему носила кольцо в носу, и оно очень ей шло.
— Я приготовлю твои любимые маккерони с лососем, идёт? — предложила мама, ласково гладя меня по спине. — Глядишь, и настроение поднимется.
Я кивнул, она потрепала меня по волосам и встала, а затем вышла из комнаты. Я остался в полном одиночестве, но ненадолго — едва я стянул взмокший пиджак и открыл шкаф, чтобы сменить тесную белую рубашку на что-то менее претенциозное (например, старую растянутую футболку), как тут же влетела Полина, сметая всё на своём пути. Я прикрикнул на сестру:
— Полина, вон отсюда. Бесись в другом месте.
Следом за ней зашёл Андрей, а поскольку комната частично всё ещё была его, выгнать брата я точно никак не мог. Полинка завопила, что имеет право сидеть где угодно, но Андрей дал ей легкий подзатыльник и мягко выпроводил из комнаты. Когда визги стихли, жить стало легче, клянусь.
— Как дела? Как школа?
— Могло быть и лучше, — честно ответил я, избавляясь и от брюк, к которым я также, как и к рубашке, не питал особых чувств. Тем более, что мне пришлось стащить их из шкафа со старой одеждой брата. — Скоро конец года, а значит, контрольные. Плевал бы я на них…
— А потом выпускной класс. Экзамены. Поступление. Будет ещё хуже.
— Не нагнетай.
Наши с Андреем отношения всегда были похожи на самодельную бомбочку: никогда не знаешь, в какой момент она вспыхнет и вспыхнет ли вообще. Может руки оторвать, а может лишь лениво прыснуть и сгореть, так по-настоящему и не взорвавшись. Утром мы можем ненавидеть друг друга до драк и разбитых носов, а днём уже играем вместе в приставку и делим одну чашку с чипсами. Когда я появился на свет, Андрей, должно быть, вздохнул с облегчением: с девчонками, думал он, проблем куда больше, чем с пацанами. Но он ошибался, и я сполна доказал ему, что и мальчишки бывают сплошной проблемой. А уж когда родилась Полинка, хлопот стало выше крыши, и не только для него. Мы все были на ушах.
Я знал, что он почти как мой лучший друг — хотя слабо представлял, чтобы мы с ним обсуждали что-то по-настоящему важное — но, тем не менее, мы всегда были такими разными и так часто ссорились, что люди до сих пор стараются не оставлять нас одних в комнате. Когда он узнал, что я тырю у него сигареты и покуриваю (мне было четырнадцать), наставил мне таких синяков, что школьный психолог всерьез решила: я точно страдаю от домашнего насилия. Уж не знаю, можно ли братские побои назвать «домашним насилием», но я всегда даю ему сдачи. Мама сказала, что так мы выплескиваем друг на друга весь негатив, и это хорошо, потому что мы не выливаем его на окружающих, которые ни в чем уж точно не виноваты. Получается, мы друг для друга своеобразные снегозадержатели — защита от лавинообразного схода снега, не позволяющая нам вывалиться на других. Пусть будет так, ведь звучит, по меньшей мере, благородно.
— Жизнь легче не станет. Ни завтра, ни в следующем году. Она лишь усложняется с течением времени, а мы становимся всё более податливыми…
— Я знаю, что у вас в универе была философия, но не обязательно выпендриваться этим, — пробурчал я, падая на свою кровать. Я не знал, чего хочу больше — спать, есть или чтобы жизнь снова стала проще некуда. Всё больше убеждаюсь, что должен был ценить жизнь сильнее, когда был семиклассником. Тогда всё казалось «чересчур», но самое «чересчур» наступает именно сейчас, а прошлое кажется невероятно уютным и тёплым.
Андрей с кряхтением приземлился на кровать, которая от моей была отделена только гигантским шкафом, за который мы в своё время успели неплохо так подраться. Как итог, мне досталась большая часть полок — «Андрей, он младше, уступи ему» — а брат не растерялся и купил небольшой комод из чёрного дерева, куда запихал половину своего барахла. Если бы все наши конфликты заканчивались именно так, наш школьный психолог потерял бы работу.
— Ну и хер с тобой. Тебе повезло, что ты не был на лекциях нашего философа: он всё время говорит, что аниме разрушает нацию и способствует повышению самоубийц в стране. Кое-кто с ним даже согласен.
— За такими примерами и в универ поступать не обязательно: у нас математичка такая же. Американские мультики, говорит, разлагают наш мозг…Интересно, а она почему такая двинутая?
Мы засмеялись, а потом смеялись ещё над чем-то, а потом о чём-то разговаривали, но всё это смешалось у меня в голове в один тревожный клубок мыслей, распутывая который я нечаянно уснул — вот так просто, посреди разговора с Андреем. Он бог весть что говорил, пока я слушал вполуха, а на самом деле дремал без задних ног, и мне снилось что-то хорошее, успокаивающее — как мамина детская колыбель про мышь и печку, или как бабушкины пироги, которые она пекла всякий раз, ожидая нас в гости.
Я не помню, как и когда уснул, не помню, что мне снилось, но точно помню, что в состоянии сна я чувствовал себя куда спокойнее и был почти счастлив. Так иногда бывает: во сне происходят магические вещи, не подвластные ни нашему разуму, ни сердцу, но они точно знают, куда бить сильнее, и бьют. Вся прелесть в том, что мы их не контролируем, когда всю остальную жизнь — пожалуй.
* * *
С трудом распахнул заплывшие глаза, которые тут же зажмурил от слишком яркого света. Всё тело болело сильнее, чем после сдвоенной физ-ры, но боль стала настолько частью меня за последние сорок восемь часов, что уже не являлась чем-то пугающим. Сперва я забыл, кто я и что тут делаю — принюхался, огляделся — а потом осознание ударило в голову с такой силой, что едва не вышибло дух. Я точно знал, где был, и точно знал, что должен делать. Единственное, что имело значение во всём гребанном мире в эту грёбанную минуту. Я должен её спасти.
