тайное общество (и немного пива)

Утром, едва разомкнув глаза, я обнаружил, что снова проспал. Может, не сильно, но любые опоздания от моего лица уже воспринимались в штыки нашей классной — Варварой Петровной, у которой выработалась дурная привычка писать мне замечания в дневник (если я его приносил): «Опоздал. Опять. Купите ребёнку будильник!» Однажды мама, не выдержав, подписала чуть ниже идеально ровного почерка Варвары: «Обязательно купим, не переживайте!» Не думаю, что моя классная очень любит маму и тем более меня.        Только я встал, голова тут же затрещала, словно грозилась разойтись по швам. Я с усилием вспомнил, почему мне так плохо, и устыдился собственной мягкотелости.        ...Потратив последние деньги на такси, я выцепил Алину у подъезда её парня. Богдан едва стоял на ногах, лез с поцелуями и что-то бубнил, пока Алина отмахивалась от него и кричала так, что водитель, подъехав, приоткрыл рот от удивления. Я выскочил и толкнул от неё Богдана, схватил подругу за руку.        — Ты, уйди от неё. А ты, пойдём со мной.        — Алина, я же тебя…типа…люблю, — икая, выдохнул Бодя, и я сощурился, прикидывая, сколько в эту ночь им было опрокинуто алкоголя. От него воняло всем подряд: едой, напитками, даже кошками, хотя, насколько я знаю, никаких животных они дома не держали. Я не стал ввязываться в драку — пьяного, как и лежачего, не бьют — и увёл Алину подальше, когда она всё ещё кидалась в него оскорблениями и показывала средний палец. Вскоре успокоилась.        — Вам бы с ним, по большому счёту, расстаться, — высказал я мысль, которую неоднократно говорил и раньше; беда в том, что Алина слишком своенравна, чтобы поступать так, как ей твердят, даже если это единственный правильный вариант. — Он придурок.        — А я?        — А ты — дура, — в сердцах признался я и обнял её за плечи. Она слегка остыла и спросила меня полными слёз глазами:        — Ты правда так думаешь?        Я не любил, когда она смотрела на меня вот так — будто от ответа на поставленный вопрос зависел её целый мир, а мне вовсе не хотелось разрушать её уютный кукольный домик, который и так рушился к чертям. У неё были влажные глаза, красный нос и полный беспорядок в голове. Она была слегка пьяна, но гораздо более осознанная и трезвая, чем её парень. Она просто запуталась. Не понимала, что делает. И не хотела понимать. Иногда мне казалось, что я зря тяну эту дружбу, потому что она никогда со мной не считается. Иногда я думал, что мы вовсе друг другу не подходим, оттого нам и суждено однажды расстаться. В её мире всё было слишком сложно, а я был прост, как одуванчик, и не видел той вселенной, которая разворачивалась у неё в голове. Я словно не был её частью. Она была мне очень дорога, но я понятия не имел, что значил для неё.        А теперь она смотрит на меня своими большими грустными глазами и хочет, чтобы я подтвердил, что она дура. Если это так много значит для неё, я — тоже?        — Конечно, нет. Я думаю, ты просто чувствуешь себя одиноко и пытаешься заполнить эту пустоту хоть чем-нибудь. Но я считаю, что ты могла бы тусить с нами вместо этого обдолбанного Боди, или читать книжки. Заняться, например, учёбой.        — Бодя не так плох, — помолчав немного, ответила подруга. — Он, конечно, хамло редкостное, но он меня любит.        — А ещё он любит алкоголь и собак, что ты несешь? — огрызнулся я, нажав кнопку вызова такси. — Он любит всё, что удовлетворяет его во времени. То есть сейчас. Ему это просто нравится. И ты ему нравишься.        Когда машина приехала и я открыл для неё дверь, она повернулась ко мне и прошептала с некоторой злостью (я почуял резкий запах крепкого алкоголя):        — По крайней мере, ему я нравлюсь.       

* * *

      Я всё же успел ко второму уроку. По-моему, это уже достижение для того, кто часто приходит к третьему. Конечно, за прогулы меня по головке не гладили, и именно по этой причине мне не светил идеальный аттестат, но в остальном я учился прилежно, и у них не было повода ставить мне плохие оценки. Такое шаткое положение, когда висишь на волоске, было знакомо мне с детства. Что поделать, если во мне, хоть убей, ни грамма пунктуальности?        Вторым уроком была литра; благо, все книги из списка, предложенного Ларисой Андреевной, я прочитал ещё осенью, оставалось лишь освежить воспоминания и чувства при прочтении очередной книжки — и озвучить свои мысли. С этим у меня никогда не возникало проблем. Сдаётся мне, Лариса всё же любила меня.        Едва я забежал в класс, запыхавшись, будто затесался в группу марафонщиков (сегодня был какой-то дурацкий праздник в Петербурге), прозвенел звонок. Я успел рухнуть на стул рядом с невзрачной, но очень симпатичной и умной девочкой Сашей. Та, по всей видимости, не ожидавшая сегодня компанию в моём лице, слегка смутилась и сквозь свои квадратные очки окинула меня таким презрительным взглядом, что я задумался о поиске более дружелюбного соседа. Но все места были заняты — Лиза сидела со своей подружкой Лерой (у неё была дурная привычка выгонять меня с насиженного места рядом с Лизкой, чтобы они могли спокойно обсудить свои сплетни); Сёма и Игорь развалились на парте перед той, где сидел я. Сашку я, может, и бесил, но вариантов больше не было.        Вытащив учебник с тетрадкой из портфеля, я вдруг спохватился, что забыл дома ручку, и обратился с просьбой к соседке. Закатив глаза, одноклассница сунула мне изгрызенную ручку — чем богаты, тем и рады, называется сий жест добродушия.        Лариса Андреевна, высокая статная женщина с чёрной шевелюрой, туго заколотой на затылке, начинала свою бодрую, громкую речь. Сначала попросила — приказала — двум мальчишкам за третьей партой замолчать, грозясь немедля поставить двойку в журнал. Прижученные одноклассники замолчали, но ненадолго. Я же знал их достаточно хорошо, чтобы быть уверенным — их молчания и на пять минут не хватит. Затем Лариса завела знакомую всем давно шарманку — начала отчитывать кое-кого за дисциплину, хвалить чьи-то успехи, было что-то ещё…Уроки литературы казались мне самыми интересными, но до тех пор, пока дело не касалось самой литературы, я не выказывал никакого интереса к происходящему. Лариса любила поболтать, нещадно прожигая время, отведенное на урок. И наконец она запела — на этот раз, красноречиво вдохнув, словно в класс пустили свежий воздух, про любовь.        — Русская литература ни о чём ином, кроме любви. Всё делается с любовью, иногда во благо, иногда во зло, иногда наперекор любви. Но она повсюду — в каждом произведении и в каждом герое. Аня, что любовь для тебя?        Кроткая Аня, совсем недавно перешедшая в нашу школу, смутилась вопросу. Отчасти потому, что мальчишки — всё ещё дети — смотрели на неё, ожидая ответа, чтобы посмеяться, если вздумает сказать что-нибудь романтичное; отчасти потому, что понятия не имела, что для неё была любовь. Может, она никогда не любила, а может, любовь была для неё синонимом трагедии, и она не хотела делиться этим со всем классом. Кое-кто из моих друзей уже третью неделю тайно по ней вздыхал («Смотрите, какой у неё идеальный овал лица!»), но так и не решался к ней подойти. Если любовь была и знакома нам, десятиклассникам, почти детям, то явно не в том виде, в каком её знали наши ровесники «золотого века».        — Подумай об этом, — кивнула Лариса и теперь усердно бегала глазами по классу, выискивая новую жертву. Чему я удивился, так это тому, что Лиза — та Лиза, что терпеть не могла этот «дурацкий урок», неожиданно подняла руку.        — Да, Лиза?        — Любовь нельзя описать двумя-тремя словами. Это самое загадочное, непонятное и запутанное чувство, знакомое человеку. Многие трактовали «любовь» по-своему, но я думаю, что лучше всего о ней пишет Лермонтов:

«Пусть я кого-нибудь люблю:

Любовь не красит жизнь мою.

Она как чумное пятно

На сердце жжёт, хотя темно»

Она на меня не смотрела, читая стих, который, точно знаю, я нацарапал у неё в конце тетради, пока она писала за меня геометрию. Она на меня не смотрела, но я смотрел на неё, и чувство избранности — чувство особенной радости — подкатило к горлу, ведь я знал, почему она прочитала эти строки и что они для неё значат. Я знал, что в тот день мы оба прогуляли школу, зависнув в парке аттракционов, пили колу, ели сладкую вату и курили — преимущественно я. Если любовь существовала, то в этих самых мелочах: липких пальцах, мокром пиджаке (мы прокатились на «лебедях» и все вымокли), который я накинул ей на плечи, первом поцелуе и закате, который встречаешь на заброшке после первого поцелуя. Любовь была для меня очевидна. Я никогда не любил её сильнее этого момента, а больше любви я и не знал. Лариса просто расцвела: она решила, что даже крайне незаинтересованные в литературе люди наконец пробудили своего внутреннего книжного червя, поняли Ларису и прониклись её словами. Это и вполовину было не так, и, может, она это поняла, когда задала Лизе вопрос:        — Очень интересно. Какие еще произведения о любви тебе известны?        Лиза замялась, начала листать свою тетрадь, но, к её сожалению, больше «поэм» от меня не нашла. Лариса ждала ответа от девушки, когда я заговорил.        — Мне очень нравится произведение «О сущности любви» Маяковского. Он пишет о любви, как о чём-то очень сильном, живом, ни разу не идеальном. Любовь для него гремит, свистит, рокочет, и в общем…она властвует.        Лариса любила, когда я вклинивался со своими беспорядочными рассуждениями, хотя ни за что бы этого не признала; она всегда делает вид, что замечает только поднятые руки, но я видел, как она улыбается, когда ставит мне жирную пятёрку в журнал. Я знал, что она любит мои внезапные откровения, и я их тоже любил.        — Хорошо, Гриша. Кто-то ещё?        Потом о своём любимом стихотворении рассказала Ульяна, потом кто-то ещё…Лариса была воодушевлена тем, с каким интересом мы восприняли тему любви, и свернула на «Войну и мир», с которыми мы никак не могли покончить уже сотый урок. Она спросила: «Была ли реальна любовь Андрея к Наташе, любовь Наташи — к Андрею?» Домашним заданием было написать сочинение, чем так различны эти два вида любви — любви ли?       

* * *

      После литературы мне пришлось немножко «повздорить» с Леркой за право сидеть с Лизой на остальных уроках. Недовольная Лера — медовые кудри, короткая блузка, дорогие сапоги — уселась назад, и мне наконец представилась возможность восхититься:       — Быстро ты сориентировалась с Ларисой. Скоро станешь её любимицей и будешь на все последующие олимпиады ездить. Если с этой все пучком…       — Всё было не так плохо, — насупилась девушка, — ты меня недооцениваешь, и я всегда тебе это говорила!       — Это неправда, — с нажимом ответил я.       В школе мы были почти невидимками — что она, что я. Мы никогда не тусовались за гаражами, нас никогда не «палили» учителя с бутылкой пива во дворе, так что крутыми обоим не суждено было стать. Я был невидимкой, потому что ничем особенным не выделялся, а Лиза сама хотела быть тем, кем стала в итоге. С ней общались и дружили, её считали, как минимум, симпатичной ботанкой, поэтому, когда мы начали встречаться, никаких «вау» и подлых сплетен не было. Её подруги сначала пофыркали, потому что это значило, что нам суждено теперь пересекаться, но в итоге привыкли. Ко всему привыкаешь, если другого выхода нет.       Близко с кем-то дружить до того, как я переехал в Петербург, у меня не получалось. Вроде и на велике катался, и в песочнице сидел до вечера, и списывать давал, а хороших друзей так и не нажил. Старался компенсировать своё одиночество разными занятиями — попросил у мамы скейт, скоростной велосипед и даже поступить в художку…Меня оттуда, конечно, выперли, но зато я искренне пытался подружиться хоть с кем-то. Кроме одной истеричной девочки, которая плакала, потому что у меня лучше получалось рисовать животных, я был никому неинтересен. Как итог, я приехал в большой город, чтобы его «покорить», но никаких социальных навыков для этого у меня в запасе не было. Так получилось, что Сёма и Игорёк сразу со мной заговорили, пустив в этот, невидимый для других, круг принятия. Только я его видел, он был в моей голове. И я наконец-то был внутри — я чувствовал себя в нём хорошо.        Потом я начал очень много кататься на скейте — он у меня был не какой-нибудь дешевый дурацкий, а настоящий «Родни Маллен», можно сказать, фирменный. Папа и сам поддерживал моё стремление к освоению скейтборда, хотя причина этого так и осталась для меня загадкой, ведь для него все-что-не-велосипед было опасным и рисковым. Я стал проводить в скейтпарке всё своё свободное время, там познакомился с несколькими крутыми ребятами, которые гоняли, почти как профессионалы. Я много падал — много даже для новичка, но в своё оправдание скажу, что я быстро учусь. Мне хватило года, чтобы почти с ними сравняться. Почти.        Только так я и нашёл друзей. Алина, конечно, меня любила и без скейта, велика и других атрибутов; она любила меня просто так, начав, когда мы ещё игрались в песочнице. Так что она всегда была для меня лучшей подругой, хотя она ничего не понимала в видеоиграх, которые я любил, и не умела кататься на скейте, с которым я почти сроднился.        День был хороший. День был прелестный, тёплый — весна наконец расцветала, и холода сменялись игривым солнцем, а ветер скорее навевал мысли о море, чем о заснеженной тайге. День был хороший ровно до тех пор, пока мы не умотали в кино. Это случилось где-то по пути — где-то между школой, за ворота которой мы вышли в половине третьего, и киношкой в торговом центре, куда мы прибыли через час.        Мы с Лизой никого не звали, потому что не хотели делить с кем-то время, отведенное нам двоим. Потом у Лизы занятия, художка, потом у Лизы репетитор и сценарий для последнего звонка, за который она взялась в последнюю минуту. Но сейчас — с половины третьего до половины седьмого — только наше время.        Отойдя от школы на приличное расстояние (не хотелось попасться учителям и разрушить свою и-так-не-идеальную репутацию), я закурил. Мы с Лизой прошлись до метро, потому что у нас всё ещё оставалось время. Гуляя с ней за руку, я почти не чувствовал, как промокли мои кроссовки, испытанные грязными лужами. Попросту было не до этого: она рассказывала, что я пропустил на алгебре (ничего интересного, как оказалось), потом свернула на тему выпускного — какое это важное событие и как она его ждёт…Я же его не ждал, поэтому не разделял её энтузиазма. Она выразила робкую надежду: «Надеюсь, мы пойдём на него вместе. Надеюсь, мы всё ещё…ну, ты понял». И я понял.        Метро, как всегда, смело нас огромной толпой, «социальным цунами», как называл это Сёма. Наши руки не расцепились даже тогда, когда какая-то грозная женщина, яростно толкаясь, намеревалась сбить одного из нас с ног. Но потом кое-что произошло. Спускаясь вниз по эскалатору, случилось это. Оно запомнилось мне на всю жизнь — наверняка. Я никогда не чувствовал подобного прилива сил, энергии и ещё бог знает чего, и он напугал меня до чёртиков.        Какой-то мужчина, спускаясь всё ниже, толкнул меня плечом и тут же извинился. Но в момент, когда моё и его плечо соприкоснулись, я ощутил, как кожа покрылась мурашками, а меня самого засосало в какой-то уродливый водоворот — я видел двух ребятишек, которые обнимали женщину и липли к её ногам; затем — обнажённую черноволосую девушку на кровати; скандал на кухне, рюмка на столе, полированный ствол, лес и мишень…И всё это — за секунды. Выплыв наружу и оказавшись в том же самом метро, я тряханулся, будто собираясь упасть в обморок, и инстинктивно схватился за руку Лизы, которую крепко стиснул. Девушка испуганно спросила:        — Гриш, тебе что, плохо?        Когда взгляд сфокусировался и я снова чётко увидел её ясные карие глаза, мир наконец причалил на место. Люди, шум, лестница, подходившая к концу, снова обрели свои яркие очертания. Несколько людей вокруг уставились на меня, как на прокажённого, одна женщина спросила, всё ли хорошо, я размыто кивнул. Затем поискал взглядом мужчину, который только что побывал у меня в голове, и ужаснулся от мысли, что он смотрит прямо на меня, почти глазеет, нахмурив брови. Не знаю, почему, но я шепнул Лизе на ухо:        — Бежим, — и потянул её к концу лестницы, забыв о людях, образовавших гулкий водоворот. Мы побежали вниз по эскалатору, норовя свалиться, потом я оглянулся и увидел — он бежит за нами. Он бежит за нами.        — Куда мы бежим? — крикнула Лиза, натыкаясь, как и я, на спешащих прохожих, которые отпрыгивали от мчащейся парочки, словно от поезда, сошедшего с рельсов. Я не смотрел больше назад, не смотрел на Лизу, но я был уверен, что наш преследователь по-прежнему за нами гонится. Либо у меня сильные галлюцинации, либо я окончательно свихнулся, что, в общем-то, спокойно друг друга заменяет. Когда мы выскочили на линию к вагонам метро, тут же юркнули внутрь, заставив окружающих недовольно фыркнуть. Сквозь толпу я глянул наружу — мужчина, гнавшийся за нами, остановился перед вагоном метро, крепко сжал губы, понаблюдал за нами, пока не закрылись двери вагона, развернулся и ушёл. Сердце под рёбрами колотилось, как бешеное, и от внезапной погони, и от страха, и от непонимания произошедшего. Я дышал глубоко и часто, и Лиза рядом — тоже. Она отпустила мою руку и задала вполне законный вопрос:        — Что случилось? Ты кого-то увидел?        — Я сам ещё не знаю, — растерянно сказал я между одышками, — я ничего не понял…По-моему, я схожу с ума.       

* * *

Я и правда сходил с ума. Галлюцинации — если это были они, — никак не выходили у меня из головы. Я будто наблюдал короткими обрывками за жизнью мужчины, который совершенно случайно задел меня плечом, которого я впервые в жизни видел. Почему он гнался за нами? Может, он увидел то же самое обо мне? Что он увидел обо мне?        Картинки, вихрем пробежавшие перед глазами, постоянно всплывали из памяти, и я не мог забыть о них. Сидя на уроке следующим днём, обедая в столовой, закуривая за углом школы, ложась спать глубокой ночью, я думал о том, что увидел в тот день и почему. Пытался вспомнить детали: как выглядели дети, робко и с любовью жмущиеся к матери; какого цвета было постельное белье, на котором лежала черноволосая незнакомка; что за ружье было в руках у его владельца… Самое странное — я помнил каждую деталь. Если это были галлюцинации, подобным мелочам было суждено исчезнуть. Но моменты из жизни этого незнакомца — выдуманные моим больным мозгом или нет — не забывались, не исчезали, не желали раствориться в пустоте. Они снова и снова прокручивались у меня перед глазами, доводя меня до странного покалывающего чувства где-то между рёбер — пока еще осторожно крадущегося ужаса.        Через несколько дней мы с Алиной выбрались погулять. В этот раз не она вытащила меня, прибежав под ночь, вся расстроенная и в чувствах, а я. Её опекунша тётя Света безразлично махнула рукой, сказала вернуться не позже часа ночи — они будут крепко спать — и закрылась у себя в комнате. Меня она знала так же, как Ирма знает Алину; я часто бывал у подруги в гостях, и опекуны были не против, но сама Алина не любила водить к себе друзей. Говорила, что атмосфера не та, и в комнате душно, и в общем…Поэтому, если мы тусовались не у меня, то обязательно гуляли. И обязательно — ночью.        — У тебя бывало такое, что ты сама не можешь объяснить, что с тобой происходит? — слегка туманно спросил я, не выдержав напряжения. Мы стояли на набережной, смотрели, как воды Невы лениво облизывают берег, и птицы шумят, и ходят люди. Алина сидела рядом на скамейке и пила холодный чай, не особенно обращая на меня внимание. Я ждал ответа, а может быть, и ничего не ждал, просто наблюдал за девочкой, которую родители фоткали на мосту. Она была счастлива. Она была в своём уме, по крайней мере, а я не был уверен, в своём ли уме я.        — Смотря о чём ты, — беззаботно откликнулась подруга, — я иногда себя вообще не понимаю. Так что, наверное, было такое. А что не так?        — Мне показалось, я что-то видел, но я не уверен, но это не выходит из моей головы с тех пор, как это случилось, поэтому мне кажется, что я сам себя с ума свожу, — ответил я на одном дыхании, придя в шок от собственных слов. Это не я, Гриша Багров, признавался в том, что окончательно спятил! Это не мог быть я. И всё же…        — Чё-то я тебя вообще не понимаю…        Я приземлился рядом с подругой на скамейку; мы были не одни. На другом её конце сидел странный парень в кепке и рваных джинсах. Он не обращал на нас внимания, поэтому я заговорил.        — Когда мы с Лизой в последний раз ходили в кино…        — На тот стрёмный ужастик про монахиню?        — Да, на него. Мы, в общем, были в метро, и там был мужчина. Мы случайно с ним столкнулись, ничего такого. Он даже извинился, а потом…        Я в красках рассказал ей о ярких картинках, которые пронеслись в моей голове, об их содержании — и о детях, и о девушке, и рюмке на столе. Допив чай и внимательно выслушав, Алина взметнула вверх брови.        — Ого. Ты типа экстрасенс? Как в «Битве экстрасенсов»? Можешь видеть прошлое и будущее…        — Мне вот вообще не смешно. Я испугался. Самое тупое, что он побежал за нами до самого вагона. — Может, он торопился. Может, ты придаешь значение не тем вещам…        — Алина, он бежал за нами! — вспылил я, случайно привлекая внимание сидящего рядом парня. Пришлось слегка умерить свой пыл, чтобы не распугать толпу на набережной. — Он посмотрел на меня, как будто хотел отомстить — хрен знает за что — развернулся и ушёл.        — Действительно странно, — согласилась подруга, сжимая в руках пластиковую бутылку «Липтона». У меня создалось впечатление, что она надо мной издевается и не воспринимает всерьез то, о чём я толкую. Я и сам был готов поверить в то, что мне лишь привиделось. Если бы я мог убедить себя в этом, было бы куда проще сейчас.        Мы ещё немного побродили по набережной, зашли за дешёвой, но восхитительно сочной шавермой за углом — я рассказывал об этой забегаловке всем и всех старался туда затащить — а потом пошли на качели у Алины во дворе. Перед её домом стояла новенькая площадка, пустая в это время суток, и мы стали испытывать её, как дети. Словно десятилетние Алина и Гриша никогда не выросли, остались в этом дворе навсегда, связанные крепкой-крепкой дружбой навеки. Десятилетние Алина и Гриша были по-своему счастливы и наивны, но мы — уже давно не они. Мы каждый по-своему сломлен — и от этого никуда уже не деться.       

* * *

      Через пару дней случилось кое-что другое, не менее пугающее, почти смехотворное. Лиза тогда в школе не появилась — она весь день муштровала задания из олимпиады по физике, которая должна была состояться на следующий день, и, по её убедительной просьбе, я не звонил ей и не писал. В общем, не тревожил. К олимпиадам по физике Лиза относилась с завидной серьёзностью, и учителя делали ей поблажки, не смея журить за прогулы. Я в этот день никаких необъяснимостей не ожидал, но за воротами школы меня ждал сюрприз. Я заметил, что чуть поодаль школьных ворот стоит припаркованная машина яркого цинково-жёлтого цвета. Я её никогда прежде не видел здесь, но не обратил на это внимания. Пока из машины, собственно, не вышел её хозяин. Тут-то я и замер.        Хозяином кислотного автомобиля был высокий парень в тёмных очках, хлопнувший дверью так сильно, что мой отец непременно бы всыпал ему подзатыльник — на счёт хлопанья дверей он был чересчур чувствителен. Незнакомец двигался ко мне — быстро, резво, почти угрожающе. Когда он остановился неподалёку и снял очки, внутри меня взорвалась самодельная бомбочка — та самая, что грезила взорваться давно, ещё в метро, а хлопнула только сейчас, словно её внезапно сняли с предохранителя.        Обнаружить, почему лицо парня кажется знакомым, мне удалось сразу. Это был тот самодовольный нахальный тип, с которым мы поцапались прямо перед олимпиадой. Он толкнул меня в грязную лужу, из-за чего я не успел на олимпиаду. Злость, пробудившаяся внутри, не имела ничего общего с той осторожностью, которая обычно держала меня за ниточки, как куклу. Я поправил рюкзак на плече и двинулся к неприятелю.        — Какого хрена?        — Я бы сказал, что рад встрече, но батя меня бьёт за враньё, — лениво отозвался парень и нервно сунул руки в карманы. Очки показались мне дорогими, тем более фирменные кроссовки у него на ногах, но эти предметы роскоши меркли на фоне чистого, новенького автомобиля «Рено Дастер», при взгляде на который выжигало глаза. Я бы посчитал уродливым куском железа эту громоздкую машину, но она стоила больше, чем мои почки, если бы я решил их продать, поэтому язык не повернулся назвать громадину «безобразной». Было сразу заметно, что парень из богатой семьи, а ещё — что он этим кичится, выставляет напоказ, как единственное по-настоящему стоящее преимущество. Как ни горько, такие люди зачастую крайне одиноки.        Я нервно оглянулся, чтобы убедиться, что рядом не пробежал никто из школьных друзей, и снова перевёл взгляд на хамоватого паренька. Казалось, что даже секунда времени, если я отвлекусь, закончится моей разбитой челюстью — парень выглядел быдлом, но с деньгами, а от таких я всегда старался держаться подальше. С обычным быдлом можно договориться, но тем, у кого есть деньги, не было нужды отжимать у тебя телефон, или бабки, или классную золотую цепочку. У них было всё, но они по-прежнему чего-то хотели.        — Ты что тут делаешь? — спросил я, сделав шаг назад для верности. Я не знал, чего ожидать от уличного хулигана. Парень пожал плечами.        — Пришёл тебя забрать. Это моё задание.        — Пошёл ты нахрен, —плюнул я, различив в его словах толстенный слой сарказма. Воткнул наушники, прошёл мимо, но на этом всё не закончилось: «хулиган» схватил меня за рукав синего свитера и резко повернул к себе, как будто решил меня то ли ударить, то ли поцеловать. Ни то, ни другое меня не устраивало.        — Я сказал, отвали. Хватит за мной следить.        — Ты не понимаешь, он…        — Марк!        Парень не договорил: из «банановой» машины вылезла девушка и поравнялась с нами. Мы оба затихли. Голос у незнакомки был тягучий, медовый и нежный, и она сама была олицетворением нежного весеннего цветения. Она была полной (весьма округлой) и слегка загорелой. Чёрные насыщенные волосы были пострижены под каре и сочетались с аккуратно подведенными чёрными глазами. Я решил, что это его девушка, но Марк, когда она вышла из машины, так зло на неё посмотрел, что эта мысль улетучилась из моей головы. Люди, которые любят, так никогда не смотрят друг на друга.        — Что?        — Я же просила тебя не хамить. Ты хоть раз можешь повести себя мило?        — «Мило»? — прыснул парень, — да с какой это стати я себя должен вести мило с этим?..        С кем «этим» я так и не узнал, но мне и не хотелось. Весь этот спектакль, Санта-Барбара или сыр-бор — назвать можно как угодно — мне уже надоели. Не хотелось и минуты тратить на людей, которых я не знал и узнать не стремился. Они продолжали препираться, словно меня не замечая, и это был бы прекрасный повод слинять, если бы девушка не ткнула его в бок и не посмотрела наконец на меня.        — Ты Гриша, верно? — А вы кто?        — Я Диляра, это Марк. Нам надо с тобой поговорить. Обещаем, бить не будем.        — Говори за себя, — прошептал её друг так тихо, что Диляра, наверное, этого и не услышала; зато услышал я.        — Вы кто? И чего от меня хотите? Я вообще не врубаюсь… Они замялись. Девушка, кажется, подбирала слова, но не могла найти те, которые бы объяснили мне суть происходящего. Я нетерпеливо протянул: «Ну?», на что Диляра ответила:        — Это правда очень сложно объяснить. Нам нужно, чтобы ты с нами поехал. Это всё, о чем мы просим.        Эта просьба и слово «нужно» в контексте незнакомцев, просящих меня сесть с ними в машину, звучали ужасно нелепо. Я отступил ещё на шаг, весь напрягся, но заявил твёрдо, насколько позволял страх, забившийся где-то под сердцем:        — Я никуда с вами не поеду. Не надо меня преследовать. Если вы сектанты, мне это неинтересно. Отвалите.        — Ты можешь не доверять Марку, — Диляра преградила мне дорогу и принялась теребить свой шёлковый шарфик на шее, — но я тебе ничего не сделала. Я клянусь, мы не замышляем ничего плохого.        — Я с вами не поеду, — вздохнув, проговорил я прямо в лицо девушке, после чего поспешил прочь — от банановой машины и её сумасшедших владельцев, которые были похожи на тех странных типов, что шарились по чужим квартирам и заманивали глупых юнцов примкнуть к их сумасшедшему культу. Я не был ни сумасшедшим, ни глупым, и мне это было неинтересно. Возможно, они начнут угрожать мне, если не получится запугать. Вполне. Пусть попробуют.        Но они не стали меня преследовать. По крайней мере, по дороге домой я не встретил ни «уродливый банан», ни странную парочку, и от этого стало немного легче.