тайное общество (и немного пива)

— «...Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит»… На миг мне почудилось, что я оказался в церкви, а надо мной лицо батюшки, который презрительно покачивает головой в знак неодобрения и осыпает меня библейскими ругательствами. Но это всего лишь милое личико моей Лизы; усевшись на пол перед кроватью, держа в руке потрёпанный томик Библии, она зачитывала мне кусок, над которым я в прошлый раз заснул. Его я подчеркнул карандашом — аккуратно, чтобы можно было легко стереть.        В моей семье тема религии почти не поднималась, но в детстве, когда родители отправляли нас на месяц к бабушке с дедушкой в деревню, бабуля с чувством таинства вытаскивала из старого комода «книгу чудес», как называл её я, садилась рядом с моей старой продавленной кроватью и читала мне, пока я не усну. Бабушка была очень набожной, во всём видела Бога, даже в самом пустячном происшествии. Когда она подарила Библию мне, я поначалу забросил её подальше в шкаф и не открывал несколько лет, но, когда бабушки не стало, открыл ради интереса и прочитал от корки до корки. Не потому что верил в написанное или неожиданно для себя открыл глаза на мир богов и уродов; а потому что это книга была для бабушки очень важна, и мне хотелось запомнить её, понять её. Религиозным я так и не стал, но иногда перечитывал книгу, когда брат крепко спал, и размышлял о чём-то высоком. Это помогало мне не грустить, когда было особенно тяжко. Сквозь ещё не ушедший сон я вяло улыбнулся, нашарил ватными руками в темноте её ладонь и прижал к своим губам. Лиза отложила книгу.        — Доброе утро, Григорий.        — Сколько время? Хотя стоп, судя по тому, что ты здесь, а не валандаешься с Алиной по магазинам…уже девять?        — Восемь. Мы пораньше закончили, там сумасшедшие распродажи, — поделилась девушка и вдруг нахмурилась. — «Валандаешься»? Ты это слово сам придумал?        — Нет, я бы до такого не додумался. Надо просто больше книг читать, Елизавета. Она не любила, когда её называли полным именем, но таким образом я мстил ей за Григория, которого также не выносил. Вместо ответа или колкости Лиза потянулась ко мне и нежно поцеловала; мои губы тотчас переняли сладковатый, ненавязчивый запах спелой клубники с яркими аккордами свежего арбуза. Не только духами — Лиза пахла множеством других вещей: наскоро запитым латте и съеденным бургером, апрельской свежестью и лёгким дождём. Её куртка была влажной, отчего я сделал вывод, что они с Алиной всё же попали под дождь. В Питере расслабляться не приходится. Этой весной, а тем более в этом городе, дожди стали чем-то вроде вечной традиции.        — Твоя мама приготовила ужин. Хочешь есть?        — Не очень, — признался я, и это было чистой правдой. До того, как отключиться, я был очень голоден, но теперь аппетит пропал начисто. — А ты?        — Мы перекусили в центре. Значит, уроки?        Мы оба согласились с тем, что пропустить ужин ради домашки было бы глупо, поэтому Лиза увела меня на кухню, и мы поужинали большой и громкой семьей. Мама даже заставила выпить нас по большой кружке чая и слопать остатки торта, который испекла Ася. Поворчав, что мы «клюём как птички и почти ничего не съели», мама отпустила нас, и мы с чистой совестью отправились делать уроки. Достали тетради по математике. Я сразу стушевался, как увидел, сколько номеров задала математичка. Поначалу Лиза ещё пыталась объяснить мне, как решать эти треклятые уравнения, но, не увидев в моих глазах должного отклика, отбросила эту затею. Со вздохом сказала: «Я напишу, но потом хотя бы посмотри. Только обязательно».        «Бесов» я читал в полном одиночестве. Точнее, Лиза сидела рядом, за компьютерным столом, но её присутствия я вовсе не ощущал. Она летала где-то в другом месте, в мире квадратных корней и неравенств, а я застрял на первых страницах романа и никак не мог двинуться дальше. Я молил, чтобы кто-нибудь вошёл в комнату и прервал эти муки. Благо, мысли материализуются, если очень чего-то хочешь — как сказала бы моя мама.        Входная дверь хлопнула где-то в десять вечера, хотя гостей мы больше не ждали. Прошло пару минут, дверь комнаты отворилась без стука, и на пороге появилась тощая фигура в рваных колготках и с грохочущей музыкой в наушниках.        Это Алина, и она безнравственно неэтична. Сколько раз я просил её стучать, перед тем как войти — я мог бы быть голым, или мы могли бы заниматься не уроками, или...Впрочем, её ни то другое никогда не смущало. Опершись о косяк, она убрала телефон в карман и, хлюпнув носом, спросила:        — Пойдём покурим?        Мы с Лизой переглянулись, и она кивнула, с какой-то грустью провожая меня взглядом. Я подмигнул ей и прикрыл дверь комнаты, чтобы Полинка не мешала ей заниматься. Заглянул в гостиную — вся семья была в сборе: мама с папой смотрели телевизор, изредка что-то комментируя, Ася с Андреем играли в шахматы, и брат нещадно проигрывал своей девушке. Поля, как всегда, зависала в телефоне, хотя по субботам папа настоятельно просил её «не сидеть в одиночестве, а присоединиться к семейным посиделкам с живыми людьми», на что сестра неизменно отвечала, что люди в интернете тоже живые. В общем, ничто не могло её побороть.        — Я в магазин, — набросив куртку, сообщил я. — Скоро вернусь.        Я мог бы не врать о том, куда направляюсь по вечерам, поскольку всё семейство было осведомлено о моем пристрастии к курению, но и открыто заявлять об этом было бы странно. Все знали, но было принято об этом молчать.        Алина не раскрыла рта, пока мы не выбрались на улицу, и я чувствовал себя дураком, потому что не выспался и теперь не очень ясно работал головой. Девушка достала сигареты из кармана олимпийки, но я указал ей на окно и попросил:        — Давай пройдёмся, не хочу, чтобы мои застукали.        Мы остановились в сквере, на который не выходили мои окна. Здесь было безопасно. Алина старалась на меня не смотреть, но её злость и разочарование выдавали поджатые губы и хмурые брови. Я ждал, пока она заговорит, но сначала мы с удовольствием закурили.        — Что случилось?        —Дохера всего. Как же меня это всё бесит.        — Родители?        Я осёкся. Она терпеть не могла, когда её опекунов называли «родителями», потому что никакими «родными людьми» они ей не являлись. Если бы можно было описать чувство омерзения очень точно, это было бы то, что Алина испытывает к своей приёмной семье. С первого взгляда могло показаться, что всё хорошо: её жизнь изменилась к лучшему, когда она попала в эту семью, ей дали гарантию безопасности, когда забрали из рук того чудовища, которым являлся её отец.        О своей жизни Алина не сильно распространялась. Я знал, что с самого начала она была невезучей: родилась в семье алкоголиков, которые занимались дочерью только в те редкие моменты, когда были достаточно трезвы, чтобы исполнять свои родительские обязанности. Жизнь до третьего класса Алина неоднократно описывала как «существование в аду». Каждый день — как последний. Так было до тех пор, пока отец сильно не избил маму, находясь в алкогольном (а, может, и в наркотическом) опьянении. Жизнь Алининой мамы оказалась под угрозой, и в реанимации она провела три долгих недели, пока девочка находилась в приюте. Но, выйдя из больницы, мать не стала её забирать: сошлась с муженьком, стала пить как прежде, словно ничего не случилось…Тогда-то её сестра, тётя Алины, и решила забрать племянницу к себе. Алине больше не приходилось бороться за свою жизнь и за право жить.        Но, по её собственным словам, опекуны никогда не относились к ней, как к члену их семьи; она была просто дополнением к их и так качественной жизни. Может, тот факт, что они приняли сиротку в свой дом, удовлетворял их самомнение и успокаивал душу. Со своей тётей Алина ссорилась так часто, что я этому перестал удивляться. Даже уходила из дома, и приходилось её прикрывать, хотя я понимал, что это неправильно. Порой дружба требует от тебя невозможного, а иногда даже приходится безбожно врать.        — Света? — спросил я, пойдя ва-банк. Девушка медленно кивнула и сделала чертовски долгую затяжку. Её лёгкие состояли из дыма; её уже нелегко чем-то убить.        — Я сказала, что у меня болит голова, и я не хочу заниматься с репетитором. Ленка — ну, репетитор по общаге — всё поняла, сказала, что ничего страшного, а эта чуть ли истерику не закатила. А что толку я буду сидеть с трещащей по швам башкой, если всё равно ничего не пойму?        — И вы разругались?        — Ещё как. Она сказала, что репетиторы стоят кучу денег, и они вбухивают такую сумму в мое образование не для того, чтобы я шлялась по гаражам неизвестно с кем и творила неизвестно что. Много она знает!        Алина выкурила вдвое быстрее, чем я, и со злостью раздавила бычок. Холодный ветер дул в нашу сторону со стороны набережной, заставив ёжиться, грязные лужи у наших ног дрожали, словно тоже чего-то боялись. Я вздохнул.        — Алин, она наверняка просто хочет для тебя лучшего…        — Она не хочет для меня ничего, Гриш, — девушка резко повернулась ко мне, — она лишь делает вид, что заботится о моем образовании, но ей плевать! У неё есть Женя и Макс, и вот о них они заботятся, а я так. Побочка.        — Зачем же тогда они тебя удочерили? — сорвалось с языка прежде, чем я успел остановиться.        У нынешних опекунов Алины уже имелись свои дети — близнецы Максим и Женя, в которых родители не чаяли души. Им позволялось многое из того, что Алине запрещалось. Они были до ужаса избалованы и ни во что не ставили никого кроме друг друга, а родители не являлись для них авторитетом. Алина злилась, но ничего не могла поделать. Мечтала навсегда свалить из дома, ошивалась возле ночных клубов, куда её не пускали, ночевала у подружек и пряталась у бойфрендов. Я всегда ей говорил, что она перегибает. Может, она забыла, что значит быть сиротой и где она может оказаться? Короче говоря, Алина всегда замечала разницу между отношением к мальчишкам и к себе — они её не любили, уверяла она. Они просто сжалились над маленькой приютской девочкой, которая была чужой в детдоме, которая плакала по ночам, стискивая край футболки, и почти ничего не ела. Жалость, а не любовь вынудила их забрать оттуда племянницу. Но разве кому-то сочувствовать так уж плохо? — Тебе никогда не понять, Гриш, как ни старайся. Ты никогда не наблюдал, как твой отец избивает твою маму, никогда не был в детском доме, никогда не ждал прихода матери, а она тебя и знать не желала. Всё это так дерьмово, и звучит дерьмово…        — Это пройденный этап. Больше этих людей в твоей жизни нет, — я изо всех сил старался сказать что-то ободряющее, но прекрасно понимал, как людей, находящихся на грани, бесят любые слова. Её рука лежала на парапете, впереди — тонкая змейка реки, черная в этой промозглой темноте. Я стиснул её руку, давая понять —ты не одна и никогда не будешь одна.        — Иногда мне так хочется стать кем-то другим, — выдержав паузу, сказала подруга. Руки не убрала. — Хоть раз побывать в чужой шкуре, посмотреть, каков мир с другой стороны.        — Что я могу для тебя сделать? — пробормотал я, чувствуя себя крайне бесполезным. Но Алина…она была так прекрасна в своей сломленности, в своём трагизме. Она олицетворяла собой всё самое ужасное и прекрасное в жизни: бесилась, словно маленькая, принимала взрослые решения, как большая, плакала, когда ей было грустно, и безостановочно курила, смеялась на всё метро, когда была не в силах сдержаться. Она была так невинна и в то же время столько всего повидала. Её мир рушился за секунду и тут же собирался заново по кусочкам, словно ничего не случалось. Она чертовски умело держала себя в руках, не показывая, какую боль ей доставляет просто жить, и срывалась, когда крыша её маленького домика, уютного и родного, начинала расползаться, а шифер валился тут и там, как хлопья залежавшегося снега. Люди многое о ней говорили — в основном, плохое. Легкомысленная. Доступная. Истеричка. Сумасшедшая. Я всегда удивлялся её безразличию. Она принимала слухи и разговоры без толики печали. Хотя, может, я просто об этом не знал. Я знал ту Алину, которая могла танцевать на площади, подпевая уличному таланту, а могла днями не выходить на связь. Могла неделю игнорировать мои звонки и сообщения, прогуливать школу, не придумав ясной причины, а ночью заявиться ко мне и позвать гулять до рассвета. Было что-то романтичное в её розовых вьющихся волосах, тёплом свитере и поношенных кедах. Она всегда пахла дешёвыми сигаретами и духами, которые яростно пытались перебить все остальные запахи. Алина жила так, как умела, как окружающие научили её жить. Я, наверное, никогда не буду достаточно пьян, чтобы её понять, достаточно накурен, чтобы ей соответствовать, и достаточно двинут, чтобы быть частью её безобразного мира.        — А что в твоих силах? Мы можем напиться, как ублюдки, где-нибудь на задворках, и полночи разговаривать под песни Криса Мартина, но что это изменит? Моя жизнь останется таким же дерьмом.        На это я промолчал. Ей виднее, дерьмо её жизнь или нет. Она убрала руку раздраженно, бессильно. Я всегда делал для неё, что мог, но изменить её жизнь, она права, было не в моих силах.        — Хочешь остаться?        — Не, — отозвалась Алина, повернулась ко мне и со смешком застегнула мою куртку под самый подбородок. — У вас семейные посиделки, я буду не ко двору. Лизке привет. Увидимся. Её настроение снова изменилось за секунду, как это обычно с ней бывает. Я даже не успел попрощаться, как она убежала в сторону своего дома — наши были прям напротив друг друга. Именно благодаря такому внезапному соседству мы и стали дружить. Я только переехал в Петербург, когда Алину забрала к себе её тётка. Ни у меня, ни у неё в этом районе друзей не было. Когда мы встретились на детской площадке, оба были сломленными, насколько возраст десяти лет позволяет о нас так говорить. Я помню, что она всегда носила две тонкие аккуратные косички, лицо — вечно хмурое, губы тонко сжаты…Я сказал ей тогда «привет», просто бросил из вежливости, потому что на площадке были только мы. Потом принялся строить крепость из песка, а она смотрела на меня со скамейки и не решалась подойти. Когда подошла, её глаза были полны решимости.        — Можно с тобой? — спросила она, кидая в песок свои игрушки: лопатку, сито и несколько фигурок для песочных пирожных — две бабочки, одно сердце и один цветочек. Вместо ответа я кивнул, подвинулся. Мы пробыли вместе полдня, но почти не говорили. Когда стемнело, я ушёл — она еще сидела на песке, словно боялась, что придут мальчишки и растопчут плод нашей трудоёмкой работы. Не знаю, сколько она так ещё сидела, но уже тогда она показалась мне воинственной. В девять лет (ей тогда было девять) это казалось не комплиментом, а странностью. На следующий день мы снова, не сговариваясь, вышли на детскую площадку. Потом снова и снова, пока однажды я не спросил, как её зовут. «Алина», пробурчала девочка. Её ярко-красные резинки на тонких косичках и белые сандалии я помню до сих пор. Есть вещи, которые ты будешь помнить, даже прожив целую жизнь, насыщенную и яркую. Это так просто не стереть, да и не стереть вообще.        — Что купил? — заверещала Полина, стоило мне открыть дверь квартиры. Закатив глаза, я протянул сестре шоколадку, купленную в магазине возле дома, повесил куртку и прошёл в гостиную. Ася с мамой смотрели какую-то передачу по телевизору и что-то тихонько обсуждали, Андрей курил на балконе…Папа дремал. Всё ясно. Я прошёл в комнату, стараясь не хлопать дверью, ведь знал, что Лиза ещё сидит за уроками. Обычно она очень долго корпела над домашкой и не любила отвлекаться.        — Держи, — я протянул девушке шоколадку, и она благодарно, хоть и без энтузиазма, улыбнулась. То, что вертелось у неё на языке с тех пор, как я ушёл, отразилось у неё на лице.        — Что с Алиной?        — Как обычно, опекунша…        — Когда мы гуляли, она мне ни слова об этом не сказала, — почти с обидой произнесла Лиза, деля шоколадку пополам — себе и мне. Она выглядела по-настоящему грустной. — Не понимаю, что с ней. И никогда не пойму…        — Это Алина, — я поцеловал её в лоб, заканчивая разговор. — Хрен знает, что ей взбрело в голову. Завтра с ней поговорим. Уже пора спать.        — Я у тебя не останусь, — возразила Лиза и сразу же начала убирать со стола свои тетради. — Я пойду домой.        — Я тебя провожу.        Она пыталась протестовать, но я бы никуда не отпустил её одну после десяти вечера. Конечно, защитник из меня так себе, но так у меня хотя бы не лежал камень на сердце. Прощаясь крайне долго (хотя я всё ещё жутко желал вернуться в постель), я снова её поцеловал и взглядом проводил её до двери подъезда. Постояв немного, двинулся домой. После одиннадцати уже стоял собачий холод, словно мы снова вернулись в февраль, и мне это не нравилось. Впрочем, я мало на что могу повлиять.

* * *

Ночью я вскочил от бодрой телефонной трели: на экране высветился входящий звонок. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы покончить с призрачными вурдалаками, которые облепили меня во сне, и я сразу схватил мобильник, автоматически приняв вызов. Почему-то я совсем не удивился, услышав на том конце хриплый, немного болезненный голос подруги. — Да? — Ты спишь? — Как видишь, уже нет. Ты дома? Алина помялась, прежде чем ответить. Коротко всхлипнула. — Не совсем. Сидели с Бодей у него…поссорились. В общем, хочу уехать. Но я не знаю, куда. — Домой, Алин, — слегка раздраженно ответил я, окончательно поднимаясь с кровати и параллельно заглядывая в экран телефона, чтобы понять, который час. Три двадцать. Твою ж мать. — Я не могу, я не хочу. Слушай, ты не мог бы… — Приехать? Не знаю. Какого чёрта ты вообще не дома? Она прекрасно знала, насколько меня тошнит от её нынешнего бойфренда-тире-дебила Богдана Половинкина, про которого все, включая меня, говорят: «Он Половинкин, потому что работает только половина мозга». Он уже закончил школу, учился в каком-то колледже по профессии, которую и сам полностью не мог сказать. Если бы Алина не была так одинока большую часть своей жизни, она бы совершенно другими глазами на него смотрела. Они познакомились полгода назад и почти сразу начали встречаться. Стояла холодная осень, все вокруг кутались в самое теплое, что могли найти в своём шкафу. Я запомнил это время, потому что особенно сильно скучал по лету и его знойной жаре. И хотя это означало, что экзамены позади и теперь меня ждал последний спокойный год, я чувствовал лёгкую тоску по ушедшим временам. Алина тоже это чувствовала. А ещё — одиночество. Она, по правде говоря, вообще предпочитала ни с кем не встречаться: ей никто не нравился, и я никогда не видел, чтобы она гуляла с парнями. Не то чтобы я был против — какое право я имел покушаться на её собственный выбор — но был рад, что не наблюдал её с кем попало, потому что добрая часть парней в школе никогда не вызывали у меня большого доверия. С Лизой тогда они не дружили и предпочитали не сталкиваться, если того не требовала ситуация. Тогда-то Алина и познакомилась с Бодей — красивый, загорелый, с южным говором, он сразу покорил её романтичную и наивную душу. У неё и так была планка невысока, но вот Бодя — он её не то чтобы перепрыгнул: скорее подкопал снизу и лихо пролез, пока никто не видит. Они познакомились у кого-то на квартире, где оба были пьяными и весёлыми. Обменялись контактами, выпили вместе бутылку вина на маленькой печальной кухне — а потом, не успел и месяц миновать, тут же объявили: мы теперь пара! Громко так, оттого и нелепо. На мои вопросы: «Это вообще, блять, что за хер?» отмахивалась: «Это любовь!» Ссорились они так же часто, как я опаздывал в школу. То есть — почти каждый день. «Боде не нравится, что я курю», «Бодя не любит, когда мы с тобой гуляем ночью», «Бодя…» — Да пошёл бы твой Бодя далеко и подальше, — злился я на такие заявления: не ему решать, с кем и когда ей гулять! Она не его половина, чтобы решать всё это за нее. Алина и сама понимала, что он гадёныш, но, наверное, так боялась оставаться одна, что мирилась со всеми косяками своего возлюбленного. Я был бы очень рад, если бы они перестали друг друга однажды мучить. Но для этого что пятнадцатилетней Алине, что девятнадцатилетнему Богдану придётся вырасти, а к этому, кажется, никто из них не готов. — Так ты приедешь или нет? Алина всё ещё висела на телефоне, пока я обдумывал, как мне поступить. Если поеду — значит, я поощряю её постоянные ночёвки непонятно где и намерен и дальше забирать её посреди ночи неведомо откуда неведомо куда. Не приеду — один хрен знает, что с этой бедолагой может случиться. — Почему от тебя столько неприятностей? — направляясь в ванную, прошептал я. Хотел, чтобы от меня исходила злость, но казался себе мягким и пушистым — впрочем, каким меня все воспринимали. Алина помолчала: пауза бралась для того, чтобы прикурить, — и хрипло выдавила: — Иногда я сама себя терпеть не могу.