Шагая навcтречу

Молчат осколки льда Стеклянная вода И можно как она - Сверкать и не кричать И лучше не искать Стеклянная тоска Научит нас молчать, Научит нас молчать...(с) Джек Харкнесс старается никогда не посещать кладбищ. Он затруднился бы сформулировать причину, если бы кто-то спросил его, почему именно. У Джека слишком сложные взаимоотношения со смертью, а кладбища служат для него лишним напоминанием о человеческом бытие, протекающем мимо него, подобно горной реке, и сколько раз он не пытался зачерпнуть из этой реки воду, она неизменно утекала сквозь пальцы, оставляя за собой лишь холод, от которого суставы сводит судорогой. У Джека Харкнесса короткая память. Подобно Питеру Пэну, он всегда мчится вперед, навстречу новым временам, новым людям и новым приключениям, накрепко запирая прошлое в дубовый сундук со множеством замков. Будь иначе, он давно уже сошел бы с ума. В Хабе пусто и тихо, вся команда сейчас на северо-западной окраине Кардиффа, где с минуты на минуту дочитает заупокойную молитву пастор и еще один свежий земляной холмик вырастет меж других таких же бугорков. Джек движется медленно, подобно сомнамбуле, убирая личные вещи с рабочего стола того, кому они больше не понадобятся, стирая пароли доступа из системы, отвечая на электронные письма. Закончив, падает в кресло, словно придавленный огромной, нечеловеческой усталостью, наполняет стакан виски до краев, выпивает, не ощущая вкуса. Второе столетие на исходе, а он так и не привык к местному алкоголю, его мутит от любых напитков крепче лимонада. Но выпивка, все же, помогает забыться и отвлечься, когда это необходимо. Он прикрывает глаза, уплывая по реке жизни в не столь далекое прошлое, мысленно словно бы перебирает ворох старых и не очень старых фотографий. Период времени протяженностью в двенадцать лет кажется ему ничтожно малым, но, одновременно бесконечно длинным, будто закрученная спираль. Время это вообще самая странная вещь во Вселенной. Почему-то больше всего воспоминаний о событиях совсем недавних. Например, как четыре месяца назад они с Янто сидели после работы в пабе «Звезда Уэллса» - обычный тихий вечер, так банально. И он уловил пристальный, заинтересованный взгляд одной из двух молодых девиц, что расположились за соседним столиком. ... Это было странным, ведь Джек привык, что даже если он проводил время в большой компании, то неизменно выделялся и привлекал всеобщее внимание, и что смотрели всегда именно на него, кто бы ни был рядом, смотрели и мужчины и женщины, а тут девица пялилась на Янто, и взгляд ее был «тем самым», уж кто-кто, а Джек Харкнесс знал толк в подобных вещах. Он испытал удивление и даже нечто вроде разочарования, поймал себя на этом разочаровании, и ему стало смешно и одновременно немного грустно. Он подумал, что, наверное, это старость, внутренняя, а не внешняя, но такая вот мысль показалась ему еще более смешной. Девица, между тем, толкнула локтем подружку и громко зашептала ей на ухо: - Дениз, гляди-ка! Видишь вон того мужчину в костюме? Он так похож на Квентина Тарантино! И Джек глянул на Янто по-новому, будто со стороны, и понял, что сходство действительно есть, и что он пропустил момент, когда Янто Джонс из пухлощекого молодого человека с обманчиво невинным взглядом голубых глаз превратился в зрелого мужчину. Ему ведь почти сорок, и они наверняка выглядят ровесниками. Сам Янто не замечал всего этого, он был убийственно серьезен, говорил о работе, неторопливо поглощая пиво с соленым арахисом… А пару месяцев назад, ранним утром, он стоял спиной к Джеку, застегивая брюки, а Джек, развалившись в кровати, пил маленькими глотками свежесваренный кофе и рассматривал его слегка взъерошенный затылок и тонкий зигзагообразный шрам под правой лопаткой. А потом Янто повернулся к нему и сказал неожиданно: - Ты должен отпустить Гвен. Джек встретился с ним взглядом, потом медленно отвел глаза. Нельзя сказать, что эта мысль не приходила ему в голову. Особенно после того, как Гвен родила близнецов. Сотрудники Торчвуда почти никогда не доживали до пенсии, и ему отнюдь не улыбалась мысль быть тем, кто сообщит Рису, что его дети остались без матери. Но Джек, прежде всего, собственник. И ему сложно отказать себе в удовольствии держать подле себя людей, которых он любит. Янто глядел в упор, пристально и требовательно, и Джек знал, что он не отступит. - Хорошо, - произнес он со вздохом, - Завтра я скажу ей, что она переводится во внештатные сотрудники без права на оперативную работу. А если откажется, - добавил он, предупреждая вопрос, - пригрожу стереть ей память. Ей и Рису. Ты доволен? Янто кивнул и потянулся за рубашкой. - А ты сам…, - произнес Джек, ощущая минутное замирание, - Хотел бы уйти? Обернувшись, Янто улыбнулся ему, снисходительно, словно взрослый ребенку. - Даже если захотел, то не смог бы... Допив виски, Джек вновь наполняет рюмку. Он пытается ускользнуть, но память упорно возвращает его к событиям трехдневной давности, и он, наконец, покоряется, и видит багровые вспышки выстрелов, крики, грохот. … Он бежит по шоссе, держа наперевес нейронную пушку – самое мощное оружие, которым только располагает Торчвуд, а навстречу ему движется, извиваясь, огромный, землистого цвета клубок щупалец. Эта тварь неожиданно появилась из Разлома, и за считанные часы натворила столько бед, что расхлебывать все это придется еще долго. Опустившись на колено, Джек пристраивает свое оружие на плече и сосредоточенно целится. У него есть только один шанс, если тварь минует промышленную зону и попадет в жилые кварталы, то количество жертв будет исчисляться сотнями. Между ним и его целью пустое пространство, но, совершенно неожиданно, он улавливает сквозь прицел движение наперерез инопланетной твари. Ребенок. Первая мысль – досадливая и совершенно бесполезная в данной ситуации – откуда он взялся, черт подери? Скорее всего, он был в одной из машин, что мощными ударами щупалец разметало в разные стороны, но это уже неважно, потому что добраться до него и убрать с дороги Джек не успеет, и он не может не выстрелить. В следующую секунду он слышит визг тормозов откуда-то сбоку, видит краем глаза выскочивших из машины троих членов своей команды. И вот уже Янто стремительно бежит по направлению к маленькой фигурке, бесцельно бредущей по шоссе, и он, конечно же, успеет, он не может не успеть – у него ведь чертовски хорошие рефлексы и десятилетний опыт оперативной работы за плечами. Он выхватывает малыша в последний момент из-под носа движущейся твари, уворачивается от одного из щупалец, но другое задевает его, кажется, слегка задевает, но от этого легкого касания он отлетает на десяток метров в сторону. Джек нажимает на спуск, и, за секунду до того, как мощный импульс практически разрывает клубок щупалец на куски, он видит, падающего Янто – тот приземляется грамотно, сгруппировавшись, переворачивается через левое плечо, защищая малыша своим телом. И остается лежать неподвижно. Проходит минута, потом еще одна. Джек слышит треск пламени, завывание сирен вдалеке и стук собственного сердца. А потом к этим звукам прибавляется тоненький детский плач. Между ним и Янто две сотни метров развороченного асфальта, покореженные авто и обгоревший труп инопланетного чудища. Между ними двенадцать лет существования бок о бок, совместная работа, совместный досуг, общие потери, ссоры – крупные и мелкие, любовные связи на стороне и ощущение, что они подошли друг к другу так близко, что ближе уже не бывает… Входная дверь в Хаб отъезжает в сторону с тихим шорохом; Гвен Уильямс заходит внутрь так медленно, словно ей приходится нести на плечах невероятную тяжесть. Снимает маленькую черную шляпку с вуалеткой, небрежно бросает на диван. У нее красные пятна на щеках и припухшие веки, а кисти рук, торчащие из черных манжетов траурного платья кажутся синевато-бледными, и прожилки сосудов выступают на них тонкой голубоватой сеткой. Приблизившись, она прижимает голову Джека к своей груди и рыдает – в голос, по-бабьи. Его зовут Джек Харкнесс, он человек, который не может умереть. Его боль принадлежит Вселенной; Вселенная примет ее и растворит без остатка, оставив лишь отголоски, которые будут все слабее с каждым прожитым десятилетием. КОНЕЦ.