Золотко

Патрик Самерс в свои гордые 39 лет считал себя вполне устроившимся в жизни человеком. У него было всё, о чем мог мечтать любой уважающий себя альфа. Он вертелся в высоких кругах, лично здоровался с президентом не один раз и занимал большую должность в государственной политике. Успешно продвигал свои законы и поправки, идущие всегда во благо народа, и неизменно трудился по мере своих сил. Обеспечен, естественно, был с головой. Обеспечивал не только себя, но и свою любимую семью: супруга, сынишку и уже немолодых родителей с обеих сторон. Его уважали, наперерез с мнением не шли. Всего он добивался сам, своими силами, и восходил буквально с низов. «Из грязи в князи», — нередко посмеивался его отец, простой автомеханик, и был несомненно прав. Внешностью мужчину тоже не обделили. Про таких, как он, обычно говорили «косая сажень в плечах». Высокий рост и большие габариты разъясняли сущность альфы и без феромонов. Тёмные волосы, коротко стриженые заботливым супругом, густые брови, вечно сходящиеся к переносице, из-за чего между ними уже давно сияла во всей красе заметная морщина, суровый взгляд тёмно-карих глаз и вполне грубоватые черты лица. Он и был каким-то грубоватым: голос, внешность, натура. В собственной жизни его всё устраивало, и альфа твёрдо был уверен, что так будет всегда. Будучи управленцем с рождения, он контролировал всё: работу, семью, окружение. Оттого и сомнений, что его счастливая жизнь может накрениться, не возникало. Не возникало бы и дальше, если бы один человек, ради которого он вообще жил, не ткнул его лицом в собственное дерьмо. **** Работа шла полным ходом. Его новые поправки только-только приняли, а оттого приходилось выжимать из себя все соки, чтобы оправдать их действенность. То, что он снова задерживается, его самого нисколько не удивляло. Супруг был заблаговременно предупреждён, и альфа со спокойной совестью пропадал в собственном кабинете. На часах уже перевалило за десять вечера — ждать-то он никого и не ждал, поэтому, когда дверь вдруг бесцеремонно распахнулась, удивление в тёмных глазах не заставило себя ждать. На пороге стоял его супруг. Как и всегда, безупречный супруг. Конский хвост платиновых волос, завораживающие изумрудные глаза на пол-лица, утонченная фигурка и нежные черты. Свеженький дизайнерский костюм пастельно-розового тона и изящные туфли на приличном каблуке. Ни одного изъяна. Никогда и нигде, ни одного. Порой мужчине казалось, что даже пыль боится касаться этого человека. Стук каблучков разбавил тишину пустого офиса. Омега держал в руках незнакомую папку и, когда наконец добрался до крепкого дубового стола, с явно засевшей обидой швырнул ту ему в лицо. Папка звучно врезалась в щеку, задев нос, и зашелестела неизвестного рода бумажками, спланировав ему на колени. — И тебе доброго вечера, мой дорогой супруг. Вежливая улыбка словно сама по себе приклеилась на лицо. Мало ли что случилось у его золотка. Может, опять не понравилось, что розы, посланные им в качестве извинений за задержку на работе, были не кармин, а ализарин. — Что привело тебя в столько поздний час в мою скромную обитель? Светлая бровь комично выгнулась, мгновенно заостряя взгляд. Его золотко обладало на редкость завидной живостью мимики лица. Сей жест был абсолютно понят, поэтому альфа, так и не убрав лёгкую улыбку для проформы, открыл тяжёлую папку, незаинтересованно вчитываясь в первые строчки. Ну, что могло принести его золотко? Бедняжка, опять срочно захотел новый бентли вырвиглазно-розового цвета? Однако диагноз не подтвердился. Бентли в ближайшем будущем не намечалось. Мужчина привычно свёл брови к переносице, заново читая одну и ту же строчку. — Элиас, — мягко, словно общается с душевнобольным, начал Патрик, — тебе не понравились розы? — О, ты про ту сотню бутонов цвета красной авроры? — в до блевоты бесящей манере заговорил омега, для пущей красоты приложив наманикюренный пальчик к губам. — Несомненно, я оценил их. Ровно как и прошлые пару сотен букетов. — Элиас обворожительно улыбнулся, склоняясь над столом, и как можно выразительнее прошептал: — Отвратительно. — Прошу простить, — снисходительно выдохнул Патрик. — Простить? Нет-нет, Рик, не стоит. Твои «прости» уже лет восемь сопровождаются розами, поэтому, право, не стоит, — со стороны омеги проклевался издевательский смешок. — Если бы мой муж хоть раз решил поинтересоваться у меня, как я отношусь к подобного рода извинениям, то я бы спокойно ответил, что больше, чем розы, я ненавижу только его самого. Патрик в удивлении вскинул брови. Такое поведение его супруга было непривычно. — Так, всё-таки, золотко, не потрудишься объяснить мне, что всё это значит? — Совсем с годами ослеп? Смотри, милый, смотри, — омега наклонился ниже, тыкая ухоженным пальчиком в бумажку. — Раз-вод. Понимаешь? Тут и наш брачный контракт. Или его тебе тоже прочитать? — Элиас, — с нажимом проговорил альфа, сложив руки на груди, — это несмешно. — Никакого смеха, — Элиас состроил расстроенную мордашку, картинно взмахнув изящной кистью. — Тут только рыдать. От счастья. — И какова же причина? — Причина? Причина примерно в том, что ты, например, никогда не задумывался, почему твой сын рыжий. А почему у него голубые глаза, а, Рик? Ты ведь должен был заметить, что ни у кого из нашей родни нет подобной внешности. — Патрик замер. Даже дышать перестал, шокированно смотря на собственного мужа. — Ты почитай брачный контракт, почитай. Там чёрным по белому сказано, что ребёнка я забираю себе, а имущество по договорённости. И всё, милый, я даже алименты требовать не стану. — Я… — прохрипел мужчина и вдохнул побольше кислорода. — Я смогу с ним видеться? — О чем это ты? — С сыном, Эли. С моим сыном. — Я, кажется, уже сказал, что он не твой. — Но… он зовет меня отцом. Плевать, от кого ты его нагулял, вырастил-то я. — Я подумаю, — отмахнулся Элиас и, взяв паузу на лишнюю долю секунды, растянулся в ещё одной великолепной улыбке. — Что, даже не догадываешься, от кого? — А должен? — Ну же, Рик, поработай мозгами. Вокруг тебя так много рыжих? Патрик замер и через секунду с истеричным смешком выдавил обреченное «твою ж мать». — Ма-ать твою, Элиас, ты серьезно? — вновь криво усмехнулся Самерс, прикрывая глаза. — Дени… Как я мог не заметить? — То-то же. Ещё есть желание навещать сыночка? — Есть. И будет. Всегда, — твёрдо припечатал Рик, наконец немного успокоившись. — Здесь написано, что из всего имущества ты забираешь только личные вещи, свою машину, квартиру и сеть бутиков. Ты серьёзно? Откуда у нас сеть бутиков? — Ох, моему любимому мужу была настолько интересна моя жизнь, что он даже не знал, что уже как пять лет я выпускаю свой бренд и живу исключительно за свой счёт. Это так мило, Рик, так приятно. Я оставлю тебе номер счета в банке, куда я складывал все те деньги, что ты переводил мне за это время, заберешь потом. — Уверен, что больше ничего взять не хочешь? Элиас, ты ведь знаешь, что всё перечисленное тобой в контракте — даже не четверть от всего совместно нажитого имущества? — Уверен. Подпишешь и вышлешь мне. Ещё вопросы? Альфа устало откинулся на спинку кресла, потерев переносицу. — И… когда? В какой момент ты перестал меня любить, Эли? — негромко спросил мужчина, заглядывая в до боли родные зелёные глаза. — Какая разница когда? Ты ведь всё равно не заметил, — вяло отмахнулся омега, задерживая взгляд на его лице чуть дольше, чем надо бы. — Ты хороший человек, Рик. Ты хороший работник, хороший сын, хороший отец. Просто продолжай приносить благо обществу, как делал это всю жизнь, — омега заметно поджал нижнюю губу и через силу выдавил из себя дежурную улыбку. — А мне как свободному человеку уже пора. Adiós amigo! **** Патрик Самерс, 39 лет от роду, успешный политик, знаменитый трудяга, идеальный сын, идеальный работник, идеальный альфа и, как ему казалось, идеальный муж. Пятнадцать лет… Почти пятнадцать лет счастливого брака коту под хвост. Через два месяца должна была быть годовщина, хрустальная свадьба. Он уже и раздумывал над подарком своему ненаглядному… Нет у него теперь ни сына, ни мужа. И это был совсем не удар ниже пояса — это было словно падение с девятого этажа, после которого он, весь разбитый, выжил. Его золотко умело удивлять. Как-то он подзабыл об этом за пятнадцать-то лет. Элиас Самерс, 33 года от роду, его драгоценная лапушка, его любимый супруг. Родители омеги успели отличиться, поэтому назвали сына «скромным» именем, означающим в переводе «Бог». А Элиас оправдал своё имя целиком и полностью. Элиас был безупречен. Великолепно готовил, великолепно содержал дом в чистоте, великолепно выглядел и не менее великолепно трахался. Элиас был великолепным актёром, поэтому дома являлся нежным и мягким, а в светском обществе — изящным и грациозным. Элиас был несомненно умен и начитан. Знал, как вести себя с высшими чинами, чтобы те с превеликим удовольствием целовали ему руки. Знал, как себя показать, знал, чем занять беседу. Омега без особого труда цитировал целые главы из классики или выражения известных философов. Элиаса обожали все, абсолютно все. Элиас всегда следил за собой, исправно посещая спортзал и разного рода салоны красоты. Никакой пластики или косметики — он был прекрасен в своей естественности. Элиас был богом, да, для него уж точно. Он был абсолютно уверен в верности супруга. У них всегда был страстный и вполне регулярный секс. Что-что, а в этом плане проблем не было никаких — он уже пятнадцать лет наблюдал за своим омегой, что так и не научился нормально ходить после их марафонов. Любил он свое золотко ничуть не меньше, чем в нежной юности, когда душа поёт и кажется, что весь мир — сплошной сгусток чего-то прекрасного. Может, прекрасный мир чутка посерел, но любовь-то — нет. Любой каприз — пожалуйста. Весь мир к твоим ногам, золотко. Всё, что угодно, только продолжай улыбаться. Ему и правда казалось, что всё хорошо, когда с утра его ждал свежий завтрак и неизменный поцелуй перед уходом на работу. Когда целовали вновь по приходу домой. Когда сытно ужинал, когда искренне благодарил супруга за заботу, когда сидел по вечерам с сыном, когда заглядывал в любимые изумрудные глаза. Всё было хорошо. Было. Золотко частенько капризничало и частенько жаловалось на его занятость, но всё так же продолжало улыбаться. Всё ведь было хорошо, да? Никто и подумать не мог, что золотко в один прекрасный день вновь закапризничает. Хочешь развод — получай. Когда он вообще отказывал Элиасу? Трахаться с его лучшим другом и по совместительству заместителем, залететь от него и спокойно смотреть ему в глаза после этого — это да, это нормально. Золотко. Его драгоценное золотко оказалось не таким уж и драгоценным и не таким уж и его. Золотко спокойно мутило аферы за его спиной уже очень и очень долго. Как неожиданно и приятно узнавать такое, когда всю жизнь считал своё золотко богом. **** Следующий день встретил адской головной болью и незнакомым запахом омеги. Глаза продирать не хотелось страшно, но как человеку деловому пришлось. Чужаков альфа не терпел. Всё вокруг неприятно кружилось, а в висках долбило похлеще соседской дрели в пять утра, когда ещё жил с родителями. Воспоминания медленно возвращались в убитую похмельем головушку. Да… Вопрос «почему так хреново?» отпал. Хреново, потому что вчера, после ухода драгоценного супруга с не менее драгоценным сынишкой, нажирался он целенаправленно и умело. Сто лет не чувствовал похмелья, а тут вот те нате. Мужчина, понуро смотря под ноги, спустился на кухню и наконец обнаружил там инородный элемент, что и насторожил своим запахом. Омега, пожилой омега лет так шестидесяти. — Господин Самерс, — приветливо кивнул дедулька и как-то грустновато улыбнулся. — Чего желаете на завтрак? Вам как обычно или предпочтете что-то другое? — А Вы?.. — нахмурился альфа, конкретно не понимая, что происходит. — Ваш домработник уже как шестой год, — вновь улыбнулся дедок, и Патрик не смог сдержать нервного смешка. — Ничего не надо, можете идти, — отмахнулся он, присаживаясь на барный стульчик. — Приходите завтра с утра, мы поговорим. Омега торопливо попрощался и свалил, благоразумно оставляя его одного. А Патрик почувствовал себя идиотом. Его золотко, что всегда самостоятельно готовило и убирало, давно переложило эту ответственность на прислугу. И зачем только было врать? Он ведь в свое время и так предлагал обзавестись домработником, но его любимый супруг, Мистер Самостоятельность, очень хотел заниматься бытом сам. Взгляд сам по себе остановился на ладони, где красовалось простое обручальное кольцо, подаренное никем иным, как Элиасом. Стоило ли его снять? Конечно, стоило бы. Но формально они всё ещё были в браке, хотя и это не факт. С его-то деньгами их могли развести в тот же момент, как он отправил документы. Элиас не задержался ни секунды, свалил сразу и окончательно. В доме на момент его прихода не было ни следа омеги или их сынишки. Вот так просто. Так просто после пятнадцати-то лет… Обо всем напоминали только стены с мебелью, только сам дом. Патрику второй раз в жизни хотелось сдохнуть. Первый был, когда он узнал, что бесплоден. Радовался ещё так, когда Элиас наконец забеременел, несмотря на его диагноз. В чудеса верил, мол, вылечился как-то. Сынишка был любим им всей душой. Эдмунд, маленький альфочка семи лет, так похожий на него. Ну, ему так казалось. Вообще много чего казалось в этой жизни. А оказалось, показалось. Помнит, сколько споров было насчёт имени. Они так много пререкались с его золотком. Всё выбирали, в честь чьего деда назовут. По счастливой случайности у обоих дедов имена были одинаковыми. На лице накрапывается грустная ностальгическая улыбка. Помнит, как пустил первые и, наверное, единственные в сознательной жизни скупые слезы, когда впервые увидел своё золотко после родов с маленьким свёрточком на руках. Помнит, как вместе выбирали рыжику малипусенькие костюмчики и умилительные шапочки с носочками, размером в половину ладошки его золотка. Помнит, как с замиранием сердца ждали первых слов, первых шагов их замечательного сына. Помнит, как в порывах радости кружил два своих счастья на руках. Голова обессиленно падает на холодную столешницу. Мужчина отстраненно смотрит в окно, на дивный сад, в котором так любил сидеть его беременный омега. Говорил, мол, успокаивает, красиво так. А он всё смотрел и смотрел на своё золотко, и не понимал, как один маленький омега может дарить столько искреннего счастья. Ему всегда казалось, что он управлял всем: семьёй, работой, окружением. И, как всегда, всего лишь показалось. Всей его жизнью с самой первой встречи уже управлял Элиас. **** — Ну что, весело тебе было? — холодно интересуется мужчина, смотря сверху вниз на того, кого всю жизнь считал лучшим другом. — Весело, я тебя спрашиваю, было? Рыжий ублюдок сплевывает кровь на пол и беззастенчиво ржет, являя окровавленные зубы. — Очень, — как безумный выдаёт Дени. Ещё один удар под дых, а затем, когда рыжий сгибается, коленом по челюсти. «Друг» скулит от боли, сворачиваясь в позу эмбриона на полу, но всё не прекращает через боль смеяться. — Ты всегда был лучшим, да, Рик? — хрипит альфа, поднимая на него глаза. — Прости, но, пока ты становился лучшим, я на тебе откровенно наживался. — Мразь, — шипит Патрик, вдаривая ногой по изрядно избитому телу. — Твоя шлюшка бросила тебя? Бедный-бедный Рик. Только узнал, что тебя всю жизнь наёбывали все, кому не лень? Ублюдка-то хоть с собой эта шлюха забрала, нет? — Не смей, — уже неприкрыто рычит Самерс, наступая на чужую шею. — Не смей отзываться так ни о моём муже, ни о моём сыне. — Ни муж, ни сын не твои, Рик, смирись, — расплывается в кровавой улыбке Дени и после ещё одного несдержанного удара окончательно отрубается. Альфа сплевывает на лицо бессознательного «друга» и брезгливо ведёт плечом. Замечательно. Теперь из всех жизненных ценностей у него остались только родители и работа. Даже интересно становится, что из этого подведёт первым. Что делать с рыжим — пока не ясно. Ему как известному политику хорошенько влетит за такое вот избиение, но сейчас это не особо волнует. Сейчас совсем не до репутации. Мужчина недовольно цыкает сам на себя и осушает заранее приготовленный бокал коньяка залпом, чтобы следом налить еще один. Оставляет дружка валяться на полу, рядом с собой, а сам лезет прошаривать документацию в компьютер Дени, что, как вскоре узнается, делает совсем не зря. Несколько часов, и рыжего уже забирают правоохранительные органы. Кто же мог подумать, что лучший друг всю жизнь воровал у него за спиной казенные денежки? Умно и со вкусом. Ну, так, чтобы он ничего не понял. Заместитель, как-никак. Всё прятал, сучонок. Ещё и мужа его ебал. Бутылка коньяка давно опустела. Он смотрит на нее потерянным взглядом и до сих пор не может смириться с тем, что, когда придёт домой, его не встретят, не поцелуют. В голове не укладывается, что такое возможно. Следом идет ещё одна бутылка и ещё. На рабочем месте пить нельзя, да, но, господи, уже совсем плевать. Как там Элиас сказал? Хороший работник? Говно он работник, раз уже дважды нарушил весомые правила трудового кодекса за один день. Хороший отец? Нет, отец он тоже не очень как-то, раз сыночек даже не поцеловал на прощание. Хороший сын? А вот это ещё неизвестно. **** То, что сын он тоже говно, альфа узнает ровно через неделю. Папа беззастенчиво поливает его жидким дерьмом в трубку, пока он неторопливо потягивает коньячок в собственном кабинете. Рассказывает, какой он хуёвый муж, хуёвый отец, хуёвый сын. А что он? Он бездумно угукает невпопад, выливая в себе очередной бокал. Папа срывает голос в криках, всё сокрушается насчёт бедного-бедного Элиаса и внучка. А в конце выдаёт, что, кроме работы, ничего его в этой жизни и не волнует. Скидывает. Патрик обводит взглядом округу и понимает, что, да, работа пока не предала. Бухает? Да, бухает. Есть ли до этого хоть кому-то дело? Нет, совершенно никакого. Здесь он одна из верхушек, а другие, как оказалось, не брезгуют заниматься тем же, поэтому и к нему претензий нет. До Патрика впервые доходит, что работник он и правда идеальный. Был. Был идеальным. Вдруг узнается, что те люди, которых он так уважал, его коллеги, те ещё мрази. Пользуются положением, подшаманивают казённые средства и творят всё, что пожелают. А он, ей-богу, белая ворона. Был. Да, точно, был. Теперь, можно сказать, один из этих мразей. Работать, как ни странно, под алкашку становится легче. Рик загружает себя серьёзными бумажками с головой и совсем не расстраивается по этому поводу, потому что чем больше он проведёт времени здесь, на работе, тем меньше придётся проводить там, дома, в одиноком пустом доме. И что ж в итоге? Хороший ли он человек? Нет, совсем нет. И золотко, кажется, опять обмануло, что уже и не беспокоит как-то. Такая ложь — мелочь. Всего лишь мелочь, в которую он верил всю жизнь. Заходит его секретарь, симпатичный омега, коих миллион. Заходит, говорит что-то, бумажки какие-то приносит. Он тупо кивает, со странным недоумением разглядывая задницу парниши. И когда омегам разрешили ходить на работу вот так? Когда вообще этот идиот начал так ходить? Идиот времени не теряет. Роняет там что-то специально, нагибается чуть ли не перед его лицом. А он всё смотрит на короткие шорты. Безобразие какое-то. — Слушай, — чуть заплетающимся языком начинает альфа, но договорить ему так и не дают. К губам прикладывают странный палец. Нет, палец, в принципе, нормальный, но… не такой какой-то. Теперь всё его внимание сосредоточено на пальце, пока на его коленях уже беззастенчиво ерзает омега в шортах. Шепчет ему что-то на ухо, раздевается. — О! — вдруг радостно вскрикивает альфа, подрываясь с места и по чистой случайности роняя секретаря на пол. — Понял! Они ж все обкусанные и короткие! — Ч-чего? — пищит это недоразумение, удивлённо хлопая подкрашенными ресничками. — Пальцы, говорю, у тебя страшные. Пиздец страшные, — усмехается Рик и падает обратно в свое кресло, совсем не обращая внимание на парнишку, глаза которого стремительно наливаются слезами, после чего он буквально вылетает из кабинета, хлопая дверью. Член не стоит. На его коленях — прости, господи! — сидел хорошенький омега в странных недошортах-перетрусах и вполне прямо тёрся своей задницей о его пах, а член так и не подал признаков жизни. Забавно так. Золотко забрало с собой всё, что у него было. Нормальную потенцию, видно, тоже. **** Проходит месяц, и альфа твёрдо уверяется, что работа уж точно его не предаст. Да ему зарплату увеличили за то, что он наконец-то прибился к коллективу мразей! Прилично причём увеличили, хотя и до этого совсем не бедствовал. Он всё чаще замечает то, чего раньше не видел. По офису спокойно ходят бляди, вообще спокойно, прикрываясь должностями секретарей и прочей серости. Начальники открыто нюхают героин прямо с задниц этих блядей и активно зазывают его к себе. Он и не противится особо. Друзей у него нет, близких — тоже. Общение хоть с кем-то, да нужно. Блядей, правда, не трогает, к наркоте тоже не притрагивается. Первое оправдывает импотенцией, что коллектив мразей спокойно принимают, ибо половина в нем — деды с засохшими стручками. Наркоту не пробует из принципа. Слишком много видел тех, кто подсел. Слишком много видел этого дерьма ещё там, в юности, где папа не работает, а отец вкалывает на станции, машины чинит не разгибаясь, чтобы прокормить их. Где в обоссаных дворах валяются шприцы, где, чтобы выжить, остаётся только воровать, где бедность, черная-черная бедность, в которой он вырос, в которой повстречал своё золотко. Вытащил из этого дерьма всех, всю свою семью, всю семью золотка, включая само золотко, и лучшего друга. А теперь папаня, живя с отцом на Мальдивах, в шикарном бунгало с многочисленной прислугой, периодически названивает ему, прямо кроя его, родного сына, хуями. Лучший друг гниёт в тюряге за открытую коррупцию, которой, как оказалось, занимаются все. Золотко хер знает где, хер знает, на каких хуях скачет. Сынишка даже не звонит. А виноват в этом всём кто? Он. Да конечно он, кто ж еще-то, блядь?! Это же не он всю свою жизнь пахал как раб на галерах, чтобы обеспечить близким всё самое лучшее. Это же не он всю жизнь делал всё для других, для людей, чтобы больше не видеть эту чёрную бедность, где подыхает каждый третий, так и не дожив до тридцати. Помнит даже, где встретил свое золотко. В какой-то обоссаной подворотне. Просто услышал крики и пошёл, а там — о боги! — его истинный, которого не стесняясь хуярят трое крепких альф. Элиасу тогда было всего лет четырнадцать, мелкий совсем. Случилась первая течка, и бедняжка не успел добраться до дома. Помнит, как голыми руками вырвал омегу, схватил, потащил к себе. А что еще было делать? Потом, когда тому чуть полегчало, отвел к родителям. И всё. И всё забыли. Элиас жил в той же жопе мира, что и он, с разницей всего в пару кварталов. Элиас, невинный цветочек, в свои четырнадцать весил дай бог килограмм сорок. Господи, он ведь всё помнит. Это было страшно. Страшно. Маленькое тощее существо, у которого кости торчали со всех сторон от простого голода. И это был его драгоценный истинный. Откармливал, хотя и у самого денег не было. Буквально из своей тарелки отдавал этому мальцу. Малец рос под боком — он его и не трогал. Откормил и нормально. Когда малец стал уже совершеннолетним, вступили в брак. И только тогда он позволил себе впервые прикоснуться к этому невинному цветочку. Потому что любил. Всю жизнь любил. Страшно. Страшно такое вспоминать. Сыну не расскажешь, никогда не расскажешь. Пусть лучше не знает, что такое вообще существует. Вкалывал и вкалывал всю свою жизнь как проклятый. Потому что понимал: его золотко никогда не будет жить в дерьме, его ребёнок — тем более. Тысячи подработок, тысячи долгов, тысячи проблем. Тогда почему-то всем был нужен. Всем очень хотелось кушать и всем очень не хотелось терять того, кто приносит им покушать. А теперь у его золотка есть хорошие бочка, за которые можно потискать, а не те выпирающие кости, есть бентли этого года выпуска, самый-самый новый, самый-самый лучший, есть сеть собственных бутиков и кучи потенциальных любовников, на случай если с деньгами будет непорядок. Или же просто заявится к нему, когда денежки закончатся. Знает ведь, что он отдаст всё до последней копейки, лишь бы уже совсем не его золотко жило в роскоши. **** Когда с момента его развода проходит полгода, а на счету уже десятки звонков золотку, чтобы просто увидеть сына, альфа понимает, что он полный идиот. Золотко, его нежное и крайне обожаемое ранее золотко, спокойно шлёт его на хуй хрен знает какой раз, когда он просит хоть чуть-чуть, хоть по телефону поговорить с сыночком. Папаня не успокаивается, всё так же периодически названивает раза по два в неделю, но пыл уже поугас, поэтому больше не орёт, а просто говорит, что он говно-человек. Отец вообще с ним не разговаривает, по всей видимости, потому что папа не разрешает. Отец, в принципе, и раньше особо-то на звонки не расщедривался, поэтому ничего удивительного в этом не находится. Дени продолжает гнить в тюряге, где, по последним новостям, его уже успели пустить по кругу блатные заключённые, что, в принципе, должно его радовать, но слишком похуй на всё, чтобы ещё и радоваться. А работа не предаёт. Стабильно приносит доход и небольшое облегчение, когда он утопает в ней целиком. Не предаёт ещё и алкашка. Нет, он не дебоширит, ведёт себя абсолютно адекватно, достойно, но без бутылки коньяка уже никак. На трезвую становится так погано, что хочется тут же повеситься прямо в родном пустом доме. Такая вот жизнь становится стабильной и обыденной, что немного разочаровывает, да, но было бы не похуй, если б не было так похуй. А вот золотко живёт в его голове, в его сердце всегда. Засел там, сука, настолько основательно, что уже не вытравишь, да и он сам, если быть уж совсем честными, не слишком-то и хочет, чтобы его личное божество пропало совсем. Настолько совсем, чтоб и помолиться нельзя было. Потому что никого и никогда в своей гребаной жизни, даже сынишку ненаглядного, так не любил, как свое золотко. Всё чаще и чаще вспоминает то маленькое тощенькое золотко, когда золотко было таким искренним, доверчивым, таким тёплым. Когда он приходил с очередной подработки, голодный, уставший насмерть, а золотко, маленькое-маленькое, ждал его дома, не спал, потому что волновался, а, когда видел его, порывисто расцеловывал лицо, потому что не знал, как целоваться, потому что слишком маленькое золотко было, чтобы учить такому. Прижимался к его боку, сопел, укладывая голову на плечо, и со слезами на глазах глотал очередную половину холодной порции макарон с его рук, потому что ничего другого тупо не было. Рыдал часто, не хотел, чтобы он, кормилец, ещё и отдавал ему большую часть еды, но разве мог маленький омега переубедить его? Всегда отдавал своему золотку всё, что было, всё-всё. И когда только его золотко успело всё забыть? В какой именно момент остались только плохие воспоминания о нем? Он не забудет, никогда не забудет. Страшно. Безумно страшно вновь оказаться там, чтобы хоть на секундочку расслабиться и забыть. Помнит суровые лица родителей золотка, которые сначала что-то вякали типа: «Да наш Элиас!.. Наш Элиас никогда не будет жить с таким альфой!» — а потом просто отдали маленького четырнадцатилетнего Элиаса ему, потому что и самим жрать хотелось, потому что были не прочь сбагрить лишний рот. Хорошие родители у золотка? Замечательные. Помнит, как впервые купил мясо, как впервые его золотко заматерилось, начиная отчитывать, что, мол, и так жрать нечего, а он тут ещё раскошеливается. Помнит, как холодными зимами вместе забивали все щели в старой хрущевке найденными газетками и прочим хламом. Отопление там не то что сезонное было… Его не было, просто не было. Помнит, как его золотко худо-бедно научилось вязать, откуда-то умыкнув несколько клубков шерсти, и связало ему страшный, кривой и пиздецки колючий свитер, который и по сей день лежит у него в шкафу, потому что слишком мило, слишком много любви и стараний вложено его золотком в этот свитерок. Помнит Элиаса, собирающего по весне какие-то травки-веточки-цветочки, чтобы зимой пить не просто кипяток, а горький кипяток со вкусом травы. Какую эйфорию они оба испытали не от «пустого» чая, до сих пор не принёс ни один самый страстный их секс. И ведь, казалось бы, испортили ли его деньги? Его? Нет, его не испортили. Деньги дали ему чуток спокойствия и уверенности в завтрашнем дне. Всё остальное дал ему его омега. Деньги испортили его окружение. Всё его окружение, кроме одного-единственного, кроме его золотка. Потому что Элиас слишком умный, чтобы потерять голову от жадности, потому что Элиас был там, вместе с ним, рыдал, когда каждый божий раз он отдавал ему порцию намного больше собственной. Элиас до сих пор боится, боится, как и он, что однажды они снова будут там, поэтому и не позволяет себе расслабиться, отдавшись эйфории от бесконечных богатств. Альфа вновь сидит в своём кабинете, вновь ностальгирует и бухает, попутно разгребая важные бумажки. Никого не ждёт, поэтому, когда ему вдруг звонят, трубку поднимать как-то и не хочет. Однако люди настойчивые, кому-то он очень нужен — поднять всё-таки приходится. Голос охранника их офиса вполне прямо разъясняет ему, что к ним заявился какой-то мелкий рыжий пацан и утверждает, что здесь работает его отец, то бишь он. Рик даже цепенеет на мгновение, прежде чем сорваться на всех парах к первому этажу. Бежит так, как бежал последний раз лет двадцать назад, когда за ним пришли коллекторы местной ОПГ, у которых он по-крупному занял и не отдал. Когда видит его ещё издалека, своего маленького рыжика, сердце в груди делает пару добрых кульбитов. Падает на колени, к чертям говняя деловой костюм, и, наплевав на все удивленные взгляды, порывисто расцеловывает веснушчатое личико, чей обладатель заливисто смеётся, обнимая его своими маленькими ручками за шею. Он прижимает хрупкое тельце к себе и жадно вдыхает родной до боли запах. Сынишка что-то говорит ему, копошится в его волосах, а он всё не может отстраниться ни на секунду, прикладывая ухо к груди ребёнка, чтобы услышать стук сердца и понять, что вот он, здесь он, рыжик его. — Отец! — наконец не выдерживает мальчишка и настойчиво тянет его за уши. Патрик послушно отстраняется, заглядывая в потемневшие глаза. Раньше были голубые-голубые, чуть ли не прозрачные как стёклышко, а уже такие насыщенные, темно-темно синие с оттенком красноватого. А густая рыжая копна волос уже и не такая рыжая. Да, рыжеват, но совсем как-то потемнел. «Всё больше похож на меня», — мелькает в голове, но он тут же осекается. Если и будет похож на альфу, то больше на его дружка из тюряги, что, впрочем, не так уж важно. Сын-то его. Его любимый сын. А веснушки, такие милые веснушки, от папки взял, от его золотка. — Отец, ты меня слушаешь вообще? — хмурится ребёнок, одаряя его суровым взглядом, ну, точь-в-точь как у него. — Не хмурься, — цыкает папаша, прикладывая к светлому лбу два пальца, чтобы разгладить несуществующую морщинку. — Видишь, что у меня на лбу? — указывает на собственную морщину и поучительно щёлкает по носу. — Если не хочешь такую же, то не хмурься. — Но ты меня не слушаешь! — Теперь слушаю. Не надо истерики закатывать, а то будешь как твой папочка. Никакие омеги тебя не полюбят. — Ну, отец! — надувает губки малец, чертовски напоминая этим действием Элиаса. — Я Вас слушаю, Эдмунд Самерс, я Вас слушаю, — улыбается альфа и последний раз чмокает сына в лоб, прежде чем подняться с колен, беря маленькую лапку в свою. — Пойдём. — А куда пойдем? — тут же любопытно спрашивает мальчишка. — Ко мне в кабинет. — А мне папа часто показывал это место и говорил, что ты здесь работаешь. Ещё говорил, что здесь очень-очень много серьёзных дядей. И ещё говорил, что ты встречался с президентом! Патрик не может не улыбаться. Вот сынулька у него смешной. Пришёл к нему на работу, в ГосДуму. Вот так просто, потому что захотел. Так, пожалуй, могут только дети. И Элиас. Ну, про Элиаса и говорить не стоит. Для его омеги запретов не существовало. — А папа твой знает, что ты здесь? Как он тебя одного-то отпустил? — Папа не знает, — лыбится рыжик, вертя головой из стороны в сторону, чтобы рассмотреть всё-всё. — Папа говорил, что тебе сейчас очень плохо, поэтому тебя трогать нельзя. Но я очень-очень скучал. — Скучал? — обласкивая сына взглядом, тепло спрашивает альфа и мягко треплет огненную макушку. — Я тоже, Эдди, очень скучал. Даже представить себе не можешь как. — Это всё твоё? Все твои люди? — восторженно интересуется мальчишка, когда они выходят из лифта на нужном этаже. — Конечно. — Круто! Работники во все глаза наблюдают за ним и сыном, но его это не волнует. Сейчас вообще ничего не волнует. Он впервые за полгода видит свою кроху и просто не может сдержать нежных отцовских чувств. Впервые за полгода он ощущает себя абсолютно счастливым. Ребёнок радостно голосит, утыкаясь лицом в панорамное окно, с которого видно весь город, бегает по его кабинету и залезает в каждый шкафчик. Мужчина расслабленно наблюдает за альфочкой, чувствуя, как с каждой секундой отступает то напряжение, в котором пробыл так долго. Вздыхает. Эдмунд сбежал от папки. Его золотко наверняка уже ищет его по всему городу. Достаёт телефон и набирает сам, первым, потому что слишком любит свое золотко, чтобы заставить вот так волноваться. — Чего тебе? — буквально рявкает омега в трубку. Весь на нервах, бедняжка. Уже ищет. — Эдди у меня, Элиас. Можешь не переживать, с ним все хорошо. Приезжай — я все объясню. Золотко пораженно молчит пару секунд, а после облегчённо выдыхает. — Спасибо, — благодарно произносит Элиас, прежде чем скинуть. — Папа скоро приедет, — оповещает он сына, что тот встречает с новым витком радости. — А мы снова будем жить все вместе, да? Ты же нас не бросишь? Тебе же уже легче? Тебе не плохо? — Я… я не знаю. — А мы вернёмся в наш дом? Папа говорит, что мы теперь живём там, в квартире. Там так классно, весь город как на ладони! Но я не могу, все равно хочу к нам домой, хочу в наш сад. — Вернётесь, обещаю. — Да? А ты? — А я… я буду к вам приходить… иногда, если ты сможешь уговорить папу. **** — Маленький мой, хороший мой. Господи, как же так вышло? — порывисто расцеловывая лицо сына, как и он не так давно, рыдает его золотко. — Малыш, ну, зачем же ты один ушёл так далеко? Я ведь обернулся — и нет тебя. Я волновался, так переживал. Пожалуйста, предупреждай меня, когда хочешь уйти, ладно? — Ладно, — кивает их улыбчивый сын и целует папку в лоб в ответ. — А отец сказал, что мы опять переезжаем в наш дом. — Что? — Сегодня же, — властно отсекает все возмущения альфа, складывая руки на груди. — Но… — начинает было по новой омега. — Элиас, наш сын должен жить в комфорте. — Да ты!.. — обрывается омега, уж слишком тяжко вздыхая. — Малыш, поиграешь здесь пару минут, ладно? Мы с отцом выйдем, поговорим. Мальца запирают в кабинете, из приёмной быстро выгоняют секретаря и оба одновременно вздыхают, всё так же одновременно поднимая друг на друга глаза. — Эдди сказал, что в квартире ему не нравится. Это ребёнок, наш с тобой ребёнок, Элиас. Я хочу, чтобы у него было всё, что он пожелает. — И? Что ты предлагаешь? Опять съехаться? Я против. — Нахрен, — цыкает альфа, махнув рукой. — Как будто я когда-то что-то зажимал для вас с Эдди. Переезжайте обратно в наш дом — я помогу. Сам съеду сегодня же. Ты же знаешь, мне плевать, где жить. — Ладно, — соглашается Элиас, без стеснения рассматривая его с ног до головы. — Что-то ещё? — Дай мне видеться с ним. — С чего бы? — Пожалуйста, Элиас, — буквально молит Патрик. — Хотя бы раз в неделю, хотя бы на пару часов. — Ты думаешь, я просто так всё это время его к тебе не подпускал? Посмотри на себя, Рик. Во что ты превратился? Да ты конченая пьянь, от которой за километр перегаром прёт. — Ты же знаешь, Эли, я сделаю всё, что угодно, лишь бы ты допустил меня к нему. Бросить пить — без проблем, только разреши. Элиас молчит. Долго-долго смотрит на него. Тяжело так, горько, даже на языке чувствуется этот отвратный привкус. — Как работа? — тихо спрашивает золотко, отведя взгляд. — Не поверишь, но, кроме неё, у меня ничего не осталось. Эли, его маленький мальчик, прикрывает глаза и с силой жмурится. Он видит, как драгоценные капли прочерчивают влажные дорожки по прекрасному лицу, и всё так же стоит на месте. Золотко судорожно всхлипывает и закрывает себе рот ладонью, чтобы не завыть тут же, чтобы сынишка не услышал. А Патрик просто смотрит. Слишком хорошо знает свое золотко, чтобы не понять, почему тот рыдает. Элиасу просто жаль, что он собственноручно разрушил ему жизнь. Не выдерживает. Всегда не выдерживает. Оказывается рядом и, как и всегда, крепко обнимает. Золотко мгновенно реагирует, по привычке обнимает в ответ, утыкается носом ему в грудь и завывает навзрыд. Рубашка промокает от солёных слез — он чувствует это — но всё это такая ерунда. Золотко плачет. Его маленькое золотко. — Ну, чего ты, Эли? — ласково шепчет мужчина. — Всё хорошо, золотко. У меня всё прекрасно, у тебя тем более. Чего ты слезы льёшь? — медленно поглаживает худую спинку и целует платиновую макушку. — Ты ведь сделал как лучше для тебя, для Эдди. Ты ведь знаешь, что мне важнее ваше счастье, чем свое, правда? У меня всё более чем замечательно, пока всё замечательно у вас. Не вини себя, золотко, не надо. — Плачет, роняет горькие слёзки, и эта картина до боли сильно напоминает ту самую, из прошлого, где макароны и голод. — Вспомни, Эли, ты же не просто так от меня ушёл, правда ведь? Ты злился, тебе было плохо. Я плохой муж, золотко, тебе есть за что злиться на меня. Лучше злись, Эли, лучше злись, пожалуйста. — Я… — всхлипывает, пытаясь сказать что-то дрожащим голоском. — Я н-ненавижу… — Да, мой хороший, ненавидишь. И наверняка хочешь мне высказаться, так ведь? Я весь во внимании. — Не тебя, — машет головой из стороны в сторону и несильно ударяет своим кулачком его грудь. — Не т-тебя, Рик… Твою ра-работу… — задыхается, глотает слова и крепко-накрепко сжимает пальцами его рубашку. — Я н-ненавижу де-делить тебя с ней… Ненавижу, Рик… — Давай, золотко, давай. Я тебя слушаю, продолжай, — шепчет альфа в светлый шёлк лоснящихся прядей. — Ты… н-не уделяешь мне внимание… Т-ты вечно на работе… Тебе со-совсем не интересна моя жизнь… — Знаю. Знаю, что ты хотел проводить со мной больше времени. Я тоже хотел, поверь, Эли, просто… — Ты ничего не замечал… Когда… когда ты последний раз делал комплимент не моей охрененной заднице во время секса? — Эли грустно усмехается, качая головой. — Ты… ты никогда не спрашивал, какие я цветы люблю и… Ты всегда просто… просто жил работой… Я хотел тебя, просто твоего внимания, ничего больше, Рик… — Прости меня, — искренне произносит Патрик, аккуратно приподнимая пальцами влажный подбородок, чтобы заглянуть в родные до боли изумрудные глаза. — Я многое делал не так, как стоило бы, но, поверь, всё, что я делал в этой жизни, было только ради тебя и Эдди. — Я знаю… — Как твой розовый бентли? — вдруг спрашивает он, лукаво сощурив глаза. — Все обзавидовались? — Все, — подавляет лёгкий смешок омега, утирая слезы. — Я ведь специально капризничал. Ты знал, да? — Конечно. Не знал зачем, но прекрасно понимал, что ты просто издеваешься. — Я думал, что однажды тебя это достанет. Думал, что, может, ты не выдержишь и накричишь на меня. — Зачем это? — Хоть какое-то внимание, — бурчит Эли, надув губки. — Меня бесит, когда ты постоянно улыбаешься и закрываешь глаза на все мои выходки. — Ты же знаешь, я… — Я знаю, Рик, прекрасно знаю, что ты меня слишком сильно любишь. Но это совсем не значит, что я хочу идеального мужа. Хочу тебя, нормального, моего Рика, который будет орать «пиздец» на всю улицу и драпать от коллекторов, таща меня за собой. — О, ты хочешь снова побегать от коллекторов? Серьёзно? Я думал, тебе уже хватило таких приключений. — Дело не в коллекторах, Рик. Дело в тебе. — Что значит «во мне»? Предлагаешь опять набраться долгов у бандитов или, может, пиздить всё, что видишь, потому что денег тупо нет? Что за бред, золотко? — Да не об этом я! Сейчас ты такой, нормальный, а тогда!.. Да ты вспомни, черт возьми, свою рожу, когда я принёс тебе документы на развод! Я тебе в лицо эту папку швырнул, а ты просто выдавил из себя лыбу, типа это нормально! — А что? Я должен был пиздануть тебя этой папкой по башке, как мне того хотелось? — Да! — Серьёзно мне сейчас говоришь? — Да лучше так! Я хочу искреннего тебя, который матерится через слово, ходит голым по дому и ненавидит чистить зубы! — И… это значит?.. — Да, Рик, да. Я… я просто хотел, чтобы ты наконец понял, что семье тоже надо уделять внимание, но… Я никогда… никогда не думал, что… что всё так… обернётся и… — Вот только не начинай опять рыдать, я тебя умоляю, Эли. — Пообещай, что никогда не будешь мне фальшиво улыбаться. — Обещаю. — И что бросишь пить. — Обещаю. — И что никогда-никогда не предпочтешь работу мне. — Обещаю, золотко, обещаю. — И что будешь целовать меня каждый день, всегда, даже когда я состарюсь и стану страшным. — Кто ещё из нас быстрее станет страшным… — Эй! Пообещай! — Обещаю. Всё, доволен? — Да, — пыхтит омега куда-то ему в грудь, пряча лицо и, кажется, счастливо хихикает. — Скажи мне, что ты никого не трахал за это время. — Никого. — Правда? — У меня не встал. — А кольцо снимал? — Нет. — Тогда… забыли? — Забыли. Пару секунд они молчат, просто наслаждаясь близостью друг друга. — А тебе не кажется, что Эдди больно тихо там сидит? — шепчет золотко и поднимает на него свои любопытные глазки. Они переглядываются и кивают друг другу, чтобы вскоре приникнуть к двери, вслушиваясь в тишину. — Золотко, это первый честно спизженный мною телефон, поэтому мы должны обязательно записать на него видео. Смотришь в камеру? — доносится его собственный приглушенный голос. — П-подожди, Рик! Я… А куда смотреть? — забавно пищит голос его омеги. — Вот сюда. Видишь? Вот, молодец. А теперь скажи нашему будущему ребёнку пару слов. Ну, что-нибудь умное. Пока ты сам ребёнок, то ещё можешь что-то понять на их детском, да? — Рик! — Чего, золотко? Будешь говорить или нет? — Я… Ну… Я хочу сказать нашему сыну, чтобы он никогда не брал в долг и… и чтобы всегда хорошо кушал, потому что завтра еды может не быть, и чтобы обязательно носил шапку, иначе сляжет с ангиной, как я этой зимой… И… Самое главное, чтобы он знал, что мы его любим, уже очень любим, да, Рик? — Любит он его, — по-доброму смеётся альфа. — Ты ещё целоваться не умеешь, Эли, сам ребёнок. — Эй, но… Рик, ты же любишь его, любишь же? — Люблю, — и слишком хорошо слышно, с какой нежностью это сказано. — Обещаю, наш сын никогда не будет воровать чужие телефоны, как его отец. Запись обрывается, слышен лишь тихий шорох. У Эли вновь глаза на мокром месте, растрогался, дурашка. Сидит у двери и смотрит на него. — И почему это у тебя на рабочем столе? — тихо шепчет омега. — Я уже и забыл, когда это было. — Разве мог я не сохранить его? — Ты был прав: Эдди никогда не воровал чужие телефоны, как его отец, например. — Конечно. Я же обещал. Мужчина встаёт, галантно подавая руку возлюбленному, что с превеликим удовольствием хватается за неё. Заходят, наблюдая за сынишкой, что с интересом лазит в чужом компьютере. Замечает их и растягивается в улыбке от уха до уха. — А тут папа такой маленький! А у отца ещё нет морщины на лбу! Круто так! — Очень, — нежно улыбается его золотко, мягко потрепав рыжие вихры. — Поехали домой, малыш? — А мы с отцом? — Да. — Поехали! — радостно вопит мальчишка и, обгоняя их, несётся к выходу. — Ты же покажешь мне это видео потом? — чуть щурится омега, заглядывая в его глаза. — Обязательно. **** — Рик, — загадочно тянет Элиас, засматриваясь куда-то в окно, — останови машину. — Что такое? Хочешь развернуться и поехать обратно к Эдди? Мы пятнадцать минут назад отдали его дедушкам, имей совесть, Эли. — Да нет же, просто остановись. — Альфа лишь качает головой, но послушно паркуется у обочины. — Видишь шашлычную? — Хочешь шашлыка? — Давай украдём его. — Горящие изумрудные глаза выпытывающе смотрят на него. — Сейчас. Пойдём и украдём. — Украдём? Нахрена? Хочешь — куплю просто. — Ничего ты не понимаешь, Рик, — отмахивается омега, чуть надувая губы. — Краденый вкуснее. — То есть ты мне сейчас реально предлагаешь спиздить шашлык? — Да, — невозмутимо кивает его золотко. — Ты ведь больше не на государство работаешь. Если и узнают, то просто откупишься. Альфа давит смешок, но всё-таки выходит из тачки, галантно выводя под руку свое золотко. Золотко в предвкушении кусает губы и чуток нервно поглядывает на него. Мужчина успокаивающе поглаживает подушечкой большого пальца маленькую ладошку, вырисовывая там неизвестные круги. Шашлычная небольшая, так, забегаловка у трассы. Рядом торговые ряды, людей прилично. Но, господи, золотко так радуется перспективе вора, что грех отказаться. Они спокойно делают заказ на вынос и ждут у уличного столика. Эли всё никак не может усидеть на месте. — Так, смотри, золотко, — заговорчески начинает Патрик, шепча в маленькое ушко, что заставляет омегу заметно вздрогнуть. Прекрасно ведь знает, что у золотка вполне чувствительные ушки. — Сейчас принесут заказ и, как только этот мужик отвернется, ты хватаешь шашлык, и мы делаем ноги. Бежим, естественно, в тачку и по-быстрому уматываем. Всё понял? — А если… если догонят? — боязливо пищит парнишка, опасливо поглядывая по сторонам. — Догонят — нам пиздец. — А может… может не надо тогда, а? — Ты сам это предложил. Теперь отступать некуда. У меня бумажник в машине. — Ч-чего? — Тихо. Несёт. Мужичок, владелец небольшой забегаловки, ставит перед ними контейнер с ещё горячим шашлыком. Приветливо улыбается и складывает на столик счёт. — Так… Приготовься, — негромко командует альфа. — Всё, отвернулся. Хватай и сваливаем! Элиас делает глаза по пять копеек, но быстренько прижимает к груди родненький шашлычок и срывается с места. Он незаметно подсовывает крупную купюру в счёт и срывается следом, ровняясь со своим золотком. — Блядь, догоняют! — специально орёт Патрик, оборачиваясь назад, где никого нет, и на бегу подхватывает свою блондиночку на руки. Буквально пара минут, и они уже на скоростях едут по трассе. Элиас заливается хохотом, счастливо прижимая к груди шашлычок. Вот дурачок, верит же. Но дурачок счастливый, что делает счастливым и его. — Обокрал бедного мужика, — шуточно качает головой альфа, не скрывая улыбки. — Не стыдно тебе, золотко? — Не я один его обокрал, — хихикает то самое золотко и открывает контейнер. — Блин, как вкусно пахнет. — Ну, попробуй хоть. Если на вкус говно, пойдём на него ещё и жалобу накатаем. Омега блаженно прикрывает глаза и что-то мычит с набитым ртом. — Вкуфно, — всё ещё жуя, жмурится Эли и протягивает кусочек ему, чтоб он тоже откусил. — Хочу ананасов и жаркого секса в родной постельке. — Да без проблем, — усмехается он и понимает: с рук его бога вкусно абсолютно всё. **** — Мне кажется, я совсем разжирел, — тянет омега, нагишом валяясь на постели, и с удовольствием откусывает кусочек ананаса. — Ну, почему сразу разжирел? Так, бочка чуток нарастил. Мне нравится, — мурчит мужчина, покрывая нежнейшую кожу на внутренней стороне бёдер поцелуями. — А может, дело в том, что ты не стесняешься жрать даже во время секса. — Но, блин, они такие вкусные, — довольно жмурится Эли, всё не переставая поедать ананас. — Не хочешь? — У меня есть кое-что повкуснее, — лыбится альфа и с явным наслаждением припадает губами к такому же нежненькому, как и всё его золотко, члену. — Па-а-атрик, — стонет Элиас, зарываясь липкой от фруктового сока ладонью ему в волосы. — О господи… — Это я тебе должен говорить, боженька ты мой, — усмехается мужчина, на секунду отрываясь от важного дела. Обсасывает скромную плоть со всех сторон, без труда заглатывает полностью и с удовольствием утыкается носом в гладкий-гладкий лобок. Облизывает розовенькую головку, дразня языком дырочку уретры, и мягко перебирает поджавшиеся яички пальцами. Обожает этот небольшой, но очень красивый член. Просто обожает. Золотко не молчит, награждая его крышесносными стонами. Выгибается, толкаясь ему в рот, что он преспокойно позволяет, и всё периодически продолжает с трудом, но с огромным энтузиазмом жевать ананас. — Дай… Дай покушать, искуситель, — тяжело дыша, выдавливает из себя омега, когда он наконец отстраняется от обласканного им органа. Подбирается к влажной дырочке и с лёгкость проталкивает внутрь один палец, буквально щекоча чувствительное колечко сфинктера изнутри. Золотко пробивает мелкой дрожью, а изящные бедра недвусмысленно подаются ему навстречу. — Ты уже определись, чего ты больше хочешь, — лукаво щурится альфа, добавляя второй палец, и без труда находит набухшую простату. — Кушать свои ананасы или, может, всё-таки меня, а? Элиаса сквозь стон пробивает на смех. — Хочу… — томно шепчет Элиас и вдруг понимает, чего действительно чертовски хочет. — Хочу селёдки, Рик. Солёной-солёной, склизкой такой, мерзкой. Помнишь, твой папа лет двадцать назад нам такую приносил? Хочу такую. И клубничный джем. Да, господи, хочу залить её клубничный джемом. М-м… Рик, где нам взять селёдку? Альфа чуть хмурится и вынимает свои пальцы, задумчиво слизывая с них смазку из сладкой попки. Озарение приходит внезапно. Крайне внезапно, заставляя его замереть от шока. Смотрит на своё золотко, с удовольствием набивающее рот консервированными ананасами, смотрит на аппетитные бочка и на чуть выпирающий животик. Смотрит, и всё понимает. — Золотко, — осторожно начинает Патрик и, прикладывая ладонь к теплому животику, неторопливо поглаживает тот. — Ты бросал пить противозачаточные на то время, что мы расставались? — Ну да. А зачем они мне, если никто не засаживает мне узел по самые гланды? — удивлённо вскидывает брови омега, пока облизывает собственные, липкие от сока пальцы. — Но, ты не волнуйся, с тех пор как мы второй раз в брак вступили, я снова их пью. — А в первый день, когда мы только помирились? Мы же как только сына уложили, так всю ночь… Сколько, получается, прошло с того момента? Месяца два, да? — На что ты намекаешь? — хмурится его золотко, покосившись на ладонь, обласкивающую пухленький живот. — Хочешь сказать, что вот этот шашлык — вовсе не шашлык? — Хочу сказать, что ты обычно не жрёшь селёдку с клубничным джемом. — Но она вкусная! — капризно взвизгивает Элиас и чуть присаживается на постели, внимательно рассматривая свой «жирок». — Рик… Кажись, ты прав… Только не надо, пожалуйста, меня сейчас кружить, ладно? Я понимаю, что ты очень счастлив, но я могу в любой момент блевануть. — Этот-то хоть от меня? — мягко улыбается альфа, приникая к животу ухом. Да, ещё чуток обидно за такую измену или совсем не чуток, но он никогда не собирался гнобить своё золотко, постоянно припоминая это. Так, может, иногда. — Что значит «этот»? — вновь хмурится Элиас, складывая руки на груди. — Что ты имеешь в виду, Самерс? Патрик тяжко вздыхает, поднимая глаза на насупившееся личико. — Я имею в виду нашего рыжика, которого ты очень умело нагулял, Эли. Давай не будем об этом, ладно? Я ведь всё-таки не ангел — меня это до сих пор злит. Золотко приобретает нечитаемое выражение лица. Отталкивает его, поднимаясь с постели, шарится в шкафу, чтобы следом кинуть ему в рожу какую-то папку, и стремительно сваливает, не забыв накинуть на обнажённое тело халат. Альфа смотрит на это недоразумение и вновь вздыхает. Ещё одного развода ему не хватало… Папка оказывается изрядно потрепанным жизнью альбомом. Большинство фотографий черно-белые, и на многих он узнает своих молодых родителей. А, когда видит уже цветные, где его родители держат маленького рыжего пацана с голубыми глазами, к горлу подступает горький комок. Листает всё дальше, обнаруживая всё больше фоток рыжего пацана, безумно похожего на его сынишку. Пацан с возрастом темнеет, темнеет, а в итоге он видит себя, брюнета с карими глазами. Глубоко вдыхает и выдыхает, чувствуя, как щемит сердце. Прекрасно понимает, что пиздецки сильно обидел своё золотко. Потому что поверил. Поверил, что его золотко могло ему изменять. Сидит так ещё пару минут, пытаясь понять, как мог так легко повестись на такую откровенную ложь. Не заметил. Как и всегда, не заметил, насколько больно было его золотку тогда, что золотко решилось так оклеветать себя. Золотко находится быстро. Сидит на кухне, ест рыбные консервы прямо из банки вместе с каким-то вареньем, ест и глотает горькие слезы. — Эли, — осторожно начинает Патрик, разворачивая стул с возлюбленным к себе лицом, чтобы после упасть на колени перед своим боженькой. — Я ужасный муж, ты знаешь это, да? Я могу чего-то не замечать, но… говори мне, ладно? Пожалуйста, просто говори мне всё, что у тебя на душе. — Я хотел сделать тебе больно… Думал, ты изобьешь Дени, и тот расскажет, что ничего между нами не было… Просто он всю жизнь бросал на меня свои сальные взгляды и… — И я, конечно же, этого не замечал. — Не замечал… — Простишь меня? Омега кивает, утирая слезы с щек, и крепко обнимает его за шею. — Я люблю тебя, Рик, очень-очень сильно люблю. И, каким бы плохим ты мужем ни был, никогда не смогу отвернуться от тебя. Просто будь и дальше моим Риком — большего я и не прошу.