Цветы между трамвайными рельсами.

      Жизнь состоит из отвратных хобби, сгоревших овсяных печений и расписанных из баллончика стен домов в неблагополучном районе города. Алкаш под окнами снова ругает матом несуществующего отца, сказавшего ему: выбирай - тюрьма или армия. Твой друг курит в форточку. Он бросает непогасший окурок в пустую банку из под Нескафе и тот дымит. Друг кашляет. Говоришь ему: тебе нельзя больше курить. А ему, кажется, все равно. Ну и ладно, что это ты, заботиться о нем вздумал, что ли? Пусть себе медленно умирает. Или быстро. Какая тебе разница? Нет, нет, тебе очень большая разница! Иначе позвал бы ты своего друга сегодня к себе, в маленькую однушку на окраине города, возле заросших травой и желтыми цветами трамвайных путей? Туда, где в пять утра просыпаются коты и кондукторы, и ты с ними. Ты хотел рассказать...и будь, что будет. Ничего не ждешь. Не надеешься даже.       Так вышло, Вань, говоришь, но я люблю тебя, Вань, прости, что не могу быть твоим другом, Вань. А он стоит. Смотрит на тебя. Молчит. И ты тоже молчишь.       Одна минута. Две. Три.       Внизу хлопает железная дверь и жалобно содрогается домофон. Матерится вышедшая за сигаретами соседка, пиная блохастого тощего пса, роющегося в чахлой клумбе под одиноким голым кустом.       Три. Две. Одна минута. Ты видишь как расплывается комната, чувствуешь слезу на щеке. Думаешь, нет, я не плачу, просто...просто вот так.       А он подходит. Он держит тебя за плечи. Наклоняется и заглядывает тебе в глаза. Его лицо перед твоим. Россыпь веснушек на скулах. Он такой красивый, когда смеется, думаешь, жаль, что не увижу больше.       А он целует тебя. Так несмело, словно держит на губах хрупкую голубую бабочку. И вместе с тем так быстро и ярко, будто ждал целую вечность. Он говорит, я такой идиот, Юр, я тоже люблю тебя, Юр, не плачь, хорошо?       Сгущаются сумерки.