Отчаяние

      Шаг за шагом, идти, не останавливаться. Она не глядела, куда ступала: шла за идущим впереди сенсеем словно привязанная. Перед глазами были лишь его сандалии и дорога — то камень, то песок, то трава, то лесная подстилка, отмечаемые разумом лишь на уровне бессознательного — потому что тот научен подмечать. И всполохи красного: влево-вправо, влево-вправо — волосы девушки, которую сенсей нёс на спине. Оглядываться назад она даже не пыталась — повернуть голову означало утвердиться в том, во что всё ещё не хотелось верить.       Влево-вправо — мерно покачиваются в такт шагам красные волосы. Влево-вправо — красные, как глаза лучшего друга, что есть сил пытающегося обуздать внутреннего зверя. Влево-вправо — красные, как кровь, окропляющая её ладони, тщетно зажимавшие смертельную рану. Влево-вправо — красные, как Шаринган, прежде чем тот потух навсегда. Шаг за шагом, идти, не останавливаться.       На плечи словно давил груз, прижимая к земле, вынуждая хотеть сжаться, свернуться, заползти куда-то, где не найдут, да и не будут искать. Тяжесть усугублялась тем, что она понимала: даже не вскинь она руку с кунаем, она бы не умерла — сенсей не допустил бы. Он остановил бы занесённую над ней руку. Но, появись он мгновением ранее, он остановил бы и занесённую ею. Но он как всегда опоздал…       Она не винила его. Сейчас она не винила даже себя. Думать не хотелось совсем. Но в голове белым шумом зудело одно только слово: зачем. Зачем она это сделала? Зачем взвалила на себя бремя убийства? Испугаться она не успела — до последнего не хотела верить, что он поднимет на неё руку. Она не хотела верить и в то, что убийство действительно понадобится — надеялась на лучшее. Зачем в ней вдруг подняла голову куноичи, на уровне рефлекса в последний момент выставившая кунай — убей или умри — вопреки тому, чего желало сердце?       Ей очень хотелось повернуть время вспять, чтобы этого не произошло. Чтобы тогда, давно, ей удалось удержать его от ухода. Чтобы друзья не решили, что с ним пора покончить. Чтобы она не решила взвалить на себя его убийство, сомневаясь, что сделает это. Чтобы не пришла на этот мост, в глубине души надеясь переубедить, перетянуть обратно, даже несмотря на то, что её слово никогда не имело для него особого веса.       Чтобы Сакура Харуно не убила человека, в которого была влюблена, сколько себя помнила.

***

      В то мгновение, когда Сакура осознала, что держит кунай, по рукоять вошедший в тело Саске, ей в голову пришла мысль, что он из последних сил всё-таки проткнёт её Чидори, и ей не придётся жить с тем, что она сделала. Но молния в ладони угасла, когда он опустил взгляд на проткнувшее его сердце оружие. У Саске горлом пошла кровь, и когда он посмотрел на Сакуру, она поняла, что он уже на границе бессознательного — Шаринган в глазах потух, следом из них ушла и осмысленность. Ей казалось, что всё это происходило бесконечно долго. Сакура осознала, что время всё-таки движется, когда её запястье обхватила крепкая ладонь. Кажется, её позвал по имени Какаши-сенсей.       Саске начал заваливаться на спину, соскальзывая с лезвия, которое Сакура всё так же крепко держала и не могла опустить. Сенсей подхватил тело и осторожно уложил на устилающий мост камень. Он вновь позвал её, и собственное имя прозвучало для неё призывом к действию. Она скинула с себя дорожный плащ и, скомкав его, обтёрла левый бок Саске от набежавшей крови, чтобы яснее видеть повреждение. Направив в ладони чакру и поднеся их к смертельной ране, она осознала, что всё ещё сжимает окровавленный клинок. Отбросив его и сняв перчатки, она сосредоточилась на исцелении: зажав пальцами одной руки края раны, другой она начала интенсивно вливать чакру, чтобы ткани регенерировали и срастались. Ещё не всё потеряно. Он будет жить. Она подлатает его, они доставят его в деревню, где ему перельют кровь, а потом он пройдёт реабилитацию, и после этого всё будет как раньше.       — Сакура, — голос Какаши-сенсея вторгся в сознание непрошенным гостем, пытаясь возвратить её в реальность. — Это бесполезно, Сакура, — этот голос вторил голосу её разума, медик в ней настойчиво твердил, что такие раны не лечатся. Но голос надежды в ней был громче, и она всё продолжала вливать чакру в бездыханное тело.       Ткани не срастались. Этого просто не могло произойти с плотью, которую покинула жизнь. Но Сакура упорно отодвигала эту мысль.       — Остановись, — мягко, но настойчиво сказал голос. Но она не прислушалась. Ей хотелось верить, что, пока она продолжает вливать чакру, не всё потеряно. — Он мёртв.       Эти два слова послужили отрезвляющей пощёчиной. Зелёное свечение перестало окутывать её ладони, она отняла обагрённые кровью Саске руки от его груди, и те бессильно упали ей на колени. Эти два слова стали приговором всей её жизни.       Сакура с лёгким отголоском удивления осознала, что в груди не болит. Там вообще было пусто. Словно жизнь, покинувшая его тело, утянула за собой в чистый мир и все её чувства. За всё это время она не проронила ни слезинки.       Какаши-сенсей внезапно поднял голову, глядя ей за спину. Она услышала как некто прибывший приземлился на мост и даже сделал несколько шагов по направлению к ним. Но затем тяжело задышал и рухнул на колени. Оглядываться Сакура не стала, она и так понимала, кто это: по тому как опустил голову сенсей, по дыханию за спиной, что становилось всё чаще и тяжелее, и по пятну чакры, которое разрасталось и становилось всё ярче, да так, что даже не нужно было напрягаться, чтобы опознать её владельца. Наруто. Сакура поняла, что, не находись она в этом неуместном отрешённом состоянии, она испытала бы… страх. Ей было бы страшно обернуться и посмотреть ему в глаза — она подвела его и подвела сильно.       — Кто? — выдохнул Наруто почти надрывно. — Кто?! — слово обернулось рычанием. Со спины её резко обдало мощным ощущением злой чакры, чакры запечатанного в друге Кьюби.       Естественно, он хотел знать, кто сделал это с Саске. На его месте она бы и сама хотела того же. Наверное, даже хотела бы отомстить. Сакура медленно развернулась на коленях и всё-таки посмотрела на него. Взгляд ухватился сперва за отросшие когти, потом за заострившиеся зубы, торчащие из кривящегося рта, и, оставив почти без внимания ставшие более явными полосы на щеках, устремился к его глазам. Они были красными, прожигающими, зрачки сужены, как у лисицы на дневном свету.       — Кто?! — проревел он, и рёв его эхом отразился от окружавших их скал. Окутывавшая его чакра начинала становиться видимой. Ещё немного — и Девятихвостый возьмёт верх.       — Наруто… — поднимаясь на ноги, осторожно призвал ученика успокоиться Какаши-сенсей, явно понимая, что это едва ли подействует.       — Это я! Я! — выпалила Сакура и, сжав лежавшие на коленях ладони в кулаки, крепко зажмурилась, опустив голову, готовая принять на себя любой удар друга, чья злость подпитывалась изнутри Демоном Лисом, готовая принять от его руки даже смерть. Возможно, это стало бы для неё лучшим исходом. Она чувствовала, что заслужила это.       Удара не последовало. Сакура подняла голову и посмотрела на Наруто. Искажавшая черты ярость постепенно сходила с его лица, уступая место чему-то другому. Удивлению? Безысходности? Боли? Похоже, он не ожидал этого настолько, что это нахлынувшее на него чувство подобно ледяной воде остудило всю закипавшую в нём злость, возвращая ему его обычный вид.       — Сакура-чан… — глаза из красных вновь стали голубыми. Наруто смотрел ошеломлённо, казалось, не веря в произошедшее. — Как… как же так?       Он поднялся с земли и на еле слушающихся ногах подошёл к ним. Упав на колени и склонившись над Саске, он упёрся взглядом в зияющую рану, не оставлявшую сомнений в том, что пульс проверять уже поздно. Сакура повернулась обратно к телу и напряглась, готовая сделать всё, что скажет Наруто. По одному его слову она была готова пробовать исцелять его дальше. По одному его слову была готова повторить самоотверженный поступок Чиё.       — Как же так, Сакура-чан? — повторил он, с силой сжав пальцами ткань своих штанов. — Как же так?       Этот вопрос раскалённой иглой пронзил тело Сакуры. Казалось, именно с ним пришло осознание того, что она сделала. И того, что этого не изменить, не исправить. Её взяла дрожь — руки мелко трясло, во рту пересохло. Она не знала, что ответить другу. Да этот вопрос и не требовал ответа, он осуждал.       Наруто опустил лицо, и через мгновение на руку Саске упало две слезинки. Не в силах выносить этого, Сакура перевела взгляд на сенсея, вновь присевшего по другую сторону тела своего бывшего ученика. Почувствовав, что она смотрит на него, он поднял на неё глаза. Но она не увидела в них осуждения. В них было… сочувствие. Мелькнула мысль, что лучше бы он тоже порицал её поступок. Такую реакцию Сакура сейчас бы лучше поняла — она была уместнее.       Какаши-сенсей устало вздохнул и, протянув руку к лицу Саске, закрыл его уставившиеся в никуда глаза. Сакура проследила за движением учителя. Даже так Саске не казался спокойным — его лицо не было безмятежным, оно выглядело так, словно ему снился плохой сон.       Остатки былой Седьмой команды сидели в молчании вокруг тела человека, который перестал быть им близок, но не стал безразличен. По щекам Наруто продолжали скатываться так и не пролитые Сакурой слёзы.

***

      Они медленно приближались к Конохе. Какаши-сенсей с Карин на спине впереди, за ним Сакура, а замыкал процессию Наруто, несущий на плече завёрнутое в покрытый кровью дорожный плащ Сакуры тело. Каждому из них трудно было поверить, что это всё, что осталось от Саске Учиха. От ученика, свернувшего с верного пути, от товарища, которого так хотелось спасти, от возлюбленного, лёд в сердце которого так и не удалось растопить…       В Конохе ещё не знали ни о том, что Данзо — их провозглашённый Хокаге — мёртв, ни о том, что Сакура убила Саске. Она чувствовала, что ей не хочется в родную деревню, возвращение в которую раньше всегда вызывало в ней радость. Сейчас она даже не ощущала, что возвращается домой.       Само присутствие в Конохе угнетало её. С того самого момента, как они прошли через главные ворота в деревню. Их скорбная процессия не пыталась скрываться от прохожих — ни у кого не было на это сил. Они просто шли молча, думая каждый о своём.       Глядя себе под ноги, Сакура в какой-то момент перестала различать дорогу. Упав в первый раз, она не почувствовала сил, чтобы подняться. Не почувствовала ссадин, проступивших на коленках от неожиданного падения. Не почувствовала боли от соприкосновения с землёй. Не почувствовала ничего. Ей подумалось, неужели вот так и будет всегда? Полная пустота в душе? Наверное, это лучшее, на что она могла сейчас рассчитывать.       Наруто, словно не обращая внимания, прошёл дальше. В нём будто не осталось его кипучей энергии, он шёл машинально. Его руки и мысли были заняты телом лучшего друга, что он нёс в своих руках. Телом, что уже даже не истекало кровью, питая землю. Кровавый круг замкнулся. Последний Учиха, выживший в массовой резне лишь из-за любви, в конце концов всё-таки был сражён рукой любившего его человека.       Кто-то поставил её на ноги, резко подняв с земли за плечо. Ноги не слушались, поэтому она вновь упала на колени. Сакура словно пребывала в бреду своего сознания. Она не могла, да и не хотела приложить ни капли силы, чтобы хоть как-то удержаться на ногах. Но кто-то не прекращал попыток вернуть ей опору.       — Я не могу нести и Карин, и тебя, Сакура. Ты должна идти, — голос Какаши-сенсея отчасти вернул её в реальность. Она подняла голову и огляделась.       Отстраивающаяся после нападения Пейна Коноха была залита послеполуденным светом. Полная жизни, она гудела — где-то стучали молотки, раздавалось шипение жарящегося на огне мяса во временно установленной лавке, смеялись дети, разговаривали люди… Внимание Сакуры переключилось на окружавших их людей. Многие с интересом смотрели вслед Наруто — у кого-то в глазах отражалось любопытство. Затем она заметила, что и в её сторону смотрят, даже перешёптываются, обсуждая. Трудно было сказать, кто вызывал у них больший интерес — стоявший над ней Какаши-сенсей с незнакомой девушкой на спине, явной Узумаки, или же она, оглядывающаяся по сторонам с остекленевшим взглядом, не в состоянии подняться на ноги.       Это немного привело Сакуру в чувство. Она встала и поплелась радом с сенсеем, вновь опустив глаза на дорогу.       — Что, ноги не держат от тяжести того, что натворила? — раздался негромкий голос Карин, усталый, но сочащийся ядом. Какаши-сенсей откашлялся, как бы давая той знак замолчать. — Сука, лучше бы ты всё-таки дала мне умереть, чтобы я этого не увидела, — процедила она сквозь зубы.       — А ну, тихо там, — твёрдо сказал сенсей. — Иначе сама пойдёшь. Или попрошу АНБУ тебя донести.       Карин надула губы и отвернулась в другую сторону от Сакуры.       Как будто Сакура сама этого не понимала. Как будто сама не думала, что лучше бы Саске удалось пронзить её Чидори и ей не приходилось сейчас проходить через мучения терзавших её последствий того, что она жива, а он — нет.       Её взгляд скользнул по предплечью Карин, с которого сполз широкий рукав чёрного плаща, обнажая покрытую следами от укусов бледную кожу. Такие следы плотно усеивали всё девичье тело. В голове мелькнула неуместная мысль — а сколько из них оставил Саске?       Они дошли до большой палатки, которая сейчас служила командным пунктом, и где в данный момент находился Нара Шикаку. Наруто уже был внутри — он сидел на земле рядом с трупом друга, глядя в одну точку. Туда же вызвали старейшин деревни, и Какаши — единственный их команды, кто сейчас был способен чётко и спокойно донести информацию — рассказал о том, что знал о произошедшем на мосту: о том, что Данзо мёртв с подачи Учиха, а сам Саске погиб от рук Сакуры. Сакура слушала это всё вполуха, не горя желанием вновь проживать случившееся. Старейшины начали сокрушаться о смерти Данзо и пустились в пространные рассуждения о том, кто же теперь станет Хокаге, пока их мягко не прервал Шикаку:       — Этот разговор уже был. Единственный оставшийся кандидат на роль Хокаге — это Хатаке Какаши, — сказал он. Какаши-сенсей вздохнул, и в его вздохе явно слышалась неохота. Шикаку же продолжил: — Но, полагаю, прямо сейчас нужно решить другие вопросы: что делать с девушкой Узумаки и как поступить с телом последнего Учиха.       — Как?! Это не тело Данзо?! — воскликнул Хомура.       — Зачем вы притащили в Коноху этого нукенина? Избавились бы от тела прямо на месте, — Кохару презрительно оглядела завёрнутый в плащ труп.       Наруто вскочил на ноги, и старейшины немного отпрянули.       — Да что вы понимаете?! — закричал он. — Он был нашим товарищем… Он… — Наруто сжал руки в кулаки и стиснул зубы.       — Он покинул Коноху, стал отступником, уйдя к Орочимару, врагу деревни, он ворвался на совет Каге с явным намерением убить лидера деревни, и это наверняка не все его преступные деяния, — перечислила Кохару не без осторожности.       — Наруто, — мягко сказал подошедший к нему во время речи старухи Какаши-сенсей. — Я поговорю с ними, иди.       Парень поднял глаза на сенсея, и по его щеке скатилась слеза. Он резко развернулся вышел из палатки. На Сакуру он так и не посмотрел.       — Судя по тому, что рассказала по дороге сюда Карин Узумаки, от Данзо не осталось ничего — его тело развеялось от примененной им самим техники, — продолжил Какаши-сенсей.       — Так как составить полную картину произошедшего мы сами не в состоянии, мы допросим Карин и попытаемся восстановить цепочку событий, — принял решение Шикаку, посмотрев на сидящую в углу палатки девушку, насупившуюся и скрестившую руки на груди.       — Раз с этим разобрались, предлагаю вернуться к вопросу захоронения Саске Учиха, — сказал Какаши.       — На кладбище Конохи покоятся достойные люди, хоронить там нукенина равносильно осквернению, — заявил Хомура.       — Сжечь — и дело с концом, — вторила ему Кохару.       — На мой взгляд, это не понравится Наруто, — спокойно сказал Какаши.       Шикаку, явно догадавшийся, к чему клонит Какаши, и понимающий, как дороги друг другу все члены Седьмой команды, не дожидаясь возражения старейшин, подхватил попытку сыграть на том, что те заметно боялись ярости джинчуурики:       — Нам же не нужно, чтобы вырвался Девятихвостый?       Повисло молчание. Старейшины явно не хотели соглашаться, но в который раз пережить разгром деревни превосходящими их силами им, очевидно, не хотелось куда больше, потому что они переглянулись, и Кохару произнесла:       — Отдайте нукенина джинчуурики. Пусть делает с ним, что хочет. Только за пределами деревни.       Шикаку кивнул, и Кохару с Хомурой покинули палатку. Нара посмотрел на Какаши-сенсея, поймав его взгляд, и указал глазами на Сакуру. Тот подошёл и, встав перед ней, положил руку ей на плечо, привлекая к себе внимание:       — Сакура. Тебе стоит пойти к родителям. Они наверняка волнуются.       Она подняла на него взгляд: в его глазах читалась забота. Сакура сама не понимала, почему находилась в палатке всё это время — её ни о чём не спрашивали, она ни о чём не рассказывала, её присутствие объективно не требовалось. Так почему же она до сих пор здесь? Она выдохнула и сказала:       — Да, Какаши-сенсей, — Сакура отступила на шаг, от чего его рука упала с её плеча, и, посмотрев на тело Саске, развернулась и покинула палатку.       Сакура направилась туда, где сейчас располагалось временное жилище её семьи — их дом был разрушен при нападении Пейна, как и большинство других домов, поэтому им выделили палатку, которую они делили с ещё двумя семьями. Ей не хотелось встречаться со знакомыми, но это было невозможно: в деревне почти все друг друга знали если не в лицо, так заочно. А уж её и подавно: Харуно Сакура, розоволосая ученица Хокаге. Весть о том, что она убила предателя деревни, явно уже успела распространиться. Люди поглядывали на неё с одобрением, улыбались ей. Ей было не по себе от этого, но ещё хуже было, когда на глаза попадались друзья-шиноби: несущий на плече большую деревянную балку Рок Ли одарил её серьёзным взглядом, вытянув большой палец; робкая Хината грустно улыбнулась ей. Возле одной из палаток стояла Десятая команда. При виде Сакуры Ино уронила голову и с силой закусила губу, пытаясь сдержать плач. Чоджи помахал ей, а Шикамару поймал её взгляд и, вынув сигарету изо рта, одобрительно кивнул.       Она больше не могла этого терпеть. Перейдя на быстрый шаг, вскоре она побежала, лишь бы не замечать всех этих взглядов, не видеть реакций, ни одна из которых не напоминала осуждение. Бегом она очень быстро добралась до нужной палатки и, откинув полог, вошла внутрь.       На звук обернулось трое находившихся внутри женщин, одна из которых бросилась к ней с радостным криком:       — Сакура! — мать обняла её и поцеловала в щёку. — Ты вернулась! Папа сейчас помогает на стройке, но скоро вернётся, он очень обрадуется. — Сакура попыталась улыбнуться, но вышло слабо, а в следующее мгновение и эта улыбка слетела с её лица: — Мы слышали о том, что ты сделала…       Она отвела взгляд от матери и направилась к своей раскладушке, находящейся в дальнем конце палатки, под взглядами восторженных женщин. Мать всё жужжала о том, какая она молодец, соседки то и дело вторили ей, но Сакура не хотела прислушиваться, не хотела их слышать. Она молча посидела на постели, потом попыталась чем-то занять свои руки, чтобы они увидели, что у неё есть дела и нужно оставить её в покое, чтобы она смогла ими заняться, но это было тщетно. Тогда она не выдержала:       — Мам, я очень устала и хочу отдохнуть.       — Ох, прости, конечно-конечно. Как отдохнёшь, дойди до отца, он будет очень рад тебя увидеть… — Сакура демонстративно легла на кровать и отвернулась.       Мать не замолчала, хотя всё же отошла от неё и, понизив голос, стала тихонько переговариваться с женщинами, но Сакура против воли всё слышала: они продолжали и продолжали говорить о ней, мать с гордостью выслушивала хвалебные слова в адрес своей дочери. Оставаться здесь у неё не было мочи. Не в силах выносить всё это, девушка начала судорожно думать, куда ей отправиться, где её поймут… Ино скорбит о Саске, хоть, как и остальные их друзья, наверняка считает, что это было необходимо, она точно не готова будет говорить, а скорбеть вместе — это не то, чего сейчас хотелось Сакуре. Отчасти по этой же причине она отмела Наруто. По правде говоря, к нему она идти боялась. Боялась, что потеряла друга, и не хотела в этом убеждаться… Об остальных товарищах нечего и говорить — они изначально поощряли такой исход… Тогда Сакура решила отправиться в единственное место, где, как ей казалось, ей станет спокойно — туда, где находилась Цунаде-шишо. Она встала и, оправдавшись перед матерью тем, что внезапно проголодалась и идёт к полевой кухне, покинула жилище.       Дойдя до нужной палатки и заглянув за полог, она убедилась, что Шизуне внутри не было. Должно быть, её вызвали осмотреть едва не убитую Карин. А может, и помочь в допросе той — джоунин была не только способным медиком, достойной ученицей Цунаде-шишо, но и специализировалась на ядах, которые, как правило, очень способствовали продуктивному допросу.       А может, они вызвали Шизуне осмотреть Саске? Вдруг есть ещё шанс, что он жив? Вдруг они решили не доверять её суждениям в силу её подавленности? Сакура отбросила эту мысль, та слишком слабо подпитывала надежду — в каком бы девушка ни была состоянии, она была профессиональным медиком, и уж не суметь определить летальный исход, сомнения в котором были попросту невозможны, она никак не могла.       Размышляя, она добрела до неподвижной Цунаде и села перед той на колени. Сакуре подумалось, что наставница похвалила бы её за то, что она совершила, но сейчас та ничего не говорила, и это девушку вполне устраивало. Ей не хотелось слышать слова одобрения, и, по правде говоря, слова осуждения прямо сейчас ей тоже не были нужны. Прямо сейчас ей лишь хотелось остаться одной, прислушаться к собственным мыслям, понять… что теперь?       Её начало трясти. Будто всё время до этого она была заледенелой настолько, что не чувствовала этого, пока не попала в тепло.       Из горла вырвался всхлип, и она тут же закрыла рот ладонями. Ей не хотелось, чтобы кто-то услышал. Она посмотрела на лицо Цунаде-шишо — будто этот звук мог разбудить впавшую в кому женщину — и до боли прикусила губу, чтобы подавить рыдания.       Да, она вызвалась стать той, кто положит конец предавшему деревню товарищу. Но в глубине души до последнего надеялась, что этого не потребуется.       Будь в ней хоть на йоту больше веры в то, что Саске не сможет убить её, и не подай при этом мозг годами тренируемому телу сигнал защититься — она бы не выставила руку с кунаем. Не проткнула бы сердце, на отклик которого надеялась так долго.       Он мог остаться жив. И она могла остаться жива — ведь Какаши всё-таки появился. Он успел бы остановить его.       Сейчас Сакура не чувствовала жалости. Ни к себе — она её не заслуживала, ни, что было странно ей самой, к Саске — его жалеть было уже поздно. Сейчас она не жалела даже о несбыточных теперь чаяниях. И сама себе задавала вопрос — почему? В ней будто что-то умерло вместе с ним.       Как жить дальше с этим грузом? Не имея возможности когда-либо увидеть Саске, поговорить с ним, даже просто надеяться на это; не имея смелости глядеть в глаза Наруто, не имея сил и желания смотреть на собственное отражение…       Как ни крути, можно было считать, что команды Семь больше не существовало. Не с тем, что она сделала. Наруто ни за что её не простит. Что в таком случае делать дальше? Окопаться в госпитале, полностью уйдя в медицину? Продолжать брать миссии, но настаивать, чтобы её не назначали в одну команду с другом? Как представить свою жизнь в деревне, в которой поступок, которым ты осквернил свою душу, восхваляют и считают достижением? Как просыпаться утром, покупать продукты и слышать похвалу от торговца? Как идти в госпиталь и слышать от пациента: «Вы же та самая Сакура?». Как быть частью поселения, которое никогда не сможет понять ту часть тебя, что не желает этого слышать? Она не могла, не хотела так жить. Но… разве что… можно попробовать… иначе…       Она отёрла наполнившиеся слезами глаза.       Сейчас верным казалось лишь одно решение.

***

      Громкие хлопки отдавались эхом от окружавших их скал. Сакура подняла голову и увидела в отдалении человека в оранжевой маске — тот медленно, демонстративно хлопал в ладоши, глядя на них.       — Какая сцена, — произнёс он. Позади него наполовину высунувшись из-под земли маячил светлым пятном Зецу.       — Мадара, — Какаши поднялся и развернулся к нему лицом, принимая боевую стойку и словно стараясь прикрыть остатки своей команды.       Наруто лишь перевёл взгляд с тела Саске на говорившего — глаза его были пусты. Будто огонь, горевший в его душе всё это время, внезапно потух. Сакура и сама испытывала то же самое, поэтому даже не поднялась, продолжая сидеть на коленях на холодном камне моста. К тому же, она интуитивно чувствовала — в данный момент этот человек им не угрожает.       — Надо признать, неожиданный исход. Я ждал большего от Учиха, — медленно проговорил Мадара. — Сражён девчонкой. Я удивлён…       — Что тебе нужно? — спросил Какаши.       — Печально, что Саске мёртв. Ему была отведена довольно важная роль, — он проигнорировал вопрос. — Но незаменимых нет. А когда замена находится быстро, это не может не радовать, — и тут он понизил голос, начав говорить тише, заставляя прислушаться к его следующим словам, при этом повернув голову к Сакуре, словно глядел лишь на неё: — Девочка, я вижу в тебе потенциал.       Взглянуть в лицо Мадаре, чтобы прочитать его мотивы, было невозможно, поэтому Сакура вглядывалась в оранжевую маску, тщась разглядеть хоть что-то в чернеющем отверстии для глаза.       Естественно, ей это не удалось. Не удалось даже прочитать интонацию — говорил ли он всерьёз. У него был какой-то план относительно Саске, но она… При чём тут она? Зачем она ему?       — Сакура, — не поворачиваясь, сказал Какаши-сенсей. — Позаботься о моём теле, хорошо? Я разделаюсь с Мадарой раз и навсегда.       Он поднял повязку с перечёркнутого шрамом глаза, явно намереваясь использовать на Мадаре свою самую сильную технику, но тот склонил голову набок:       — Не утруждай себя, Какаши. Техники вроде этой не подействуют на меня, — в глазнице оранжевой маски заалел Шаринган. — Сакура… Тебе подходит это имя… — грозный шиноби на мгновение погрузился в свои мысли. Она чувствовала на себе его взгляд, он словно пробовал её имя на вкус. — Так вот, Сакура. Саске вовсе не был злодеем, каким его считали некоторые. Нет. Он лишь желал перемен в этом прогнившем мире. И не хотел мириться с тем, что ему навязывали. Ложь, подпитывающую ненависть к тому, кто должен считаться врагом, отчуждение за не санкционированные руководством поступки, чувство вины за совершение того, что восхваляется и считается правильным, хотя никак не не должно, — он будто знал, на чём играть. Слегка подавшись вперёд, словно желая приблизится к ней, он вновь понизил тон голоса: — Если и тебе это не чуждо, если и ты хочешь, чтобы что-то стало иначе, найди меня, девочка, — и словно растворился в воздухе.       Какаши смотрел на неё так, что было ясно — он не понимал, к чему Мадара завёл этот разговор, и явно не допускал и мысли о том, что она вообще задумается над этим странным предложением. Наруто же даже не поднял взгляда от тела друга. Лишь сжимал кулаки до побеления костяшек.       Неужели она правильно поняла Мадару и он действительно позвал её к себе? Оставить деревню и примкнуть к нему? Этому не бывать.       Следом тут же мелькнула мысль: Саске не был злодеем? В это очень хотелось верить. Ради чего же тогда он совершал все те противоречащие этому поступки?       Каждому шиноби приходилось тащить за собой тяжёлую ношу в виде сожалений о совершённом и совершившемся. Кто-то прогибался и погибал под этой тяжестью, кто-то смирялся с ней, а кто-то старался всё исправить. Возможно, последний путь и выбрал Саске? Одно она знала точно: со своей ношей она смириться не сможет — либо та её доконает, либо…       Мадара сулил возможность что-то изменить. Но Сакура не согласна была предать деревню, как бы сильно в данный момент мысль о том, чтобы всё было по-другому, ни грела ей душу.       Этому не бывать?..

***

      Сакура поднялась и, бросив напоследок взгляд на постаревшее лицо наставницы, решительным шагом вышла из палатки.       Снаружи уже смеркалось, людей значительно поубавилось — для строительства сейчас было темно. Многочисленные палатки подсвечивались изнутри фонарями, создавая ощущение тепла и какого-то уюта — Коноха разрушена, но воскресает, продолжает жить. Сакуру охватывало радостное ощущение при виде этого зрелища... до произошедшего на мосту. На неё то и дело оборачивались, но в данный момент ей не было дела ни до чьего мнения. Она вообще что мало замечала вокруг себя. Сейчас она шла прямиком к своей палатке и очень надеялась на то, что там никого не будет.       О том, что ей повезло, она узнала издалека — внутри палатки не горел свет. Женщины наверняка ушли разбираться с посудой: шиноби были дисциплинированны и по привычке мыли за собой посуду сами после каждого приёма пищи, а вот у занятых на стройке гражданских не было на это времени, да и не оставалось сил под конец дня.       Оказавшись внутри, Сакура залезла под раскладушку, достала походный рюкзак и, сидя на коленях, замерла над ним. Её одолело сомнение: а верно ли она поступает? Постаравшись отбросить эту мысль, она вновь полезла под свою постель за вещами, которые могли ей понадобиться в длительном пути. Но отбросить не получалось — вместе с этим её атаковали прежние мысли о том, как ей вообще быть дальше. Неужели уход из деревни — единственный выход? Неужели она пойдёт на это и станет отступницей? Врагом и целью убийства для своих друзей, как было с Саске? Она почувствовала подступающий приступ паники — руки похолодели, их начало мелко потряхивать. И этими руками она складывала в рюкзак вещи.       Скривившись от поступающих слёз, девушка нервно пыталась засунуть внутрь небрежно свёрнутый гражданский плащ — её форменный плащ, залитый кровью Саске, до сих пор покрывал его тело. Из-за трясущихся рук она не могла спокойно уложить вещи с присущей ей аккуратностью: оказываясь внутри, те превращались в неряшливую кучу.       Не прекращая попыток, девушка продолжила запихивать вещи, теперь уже двумя ладонями. Таким же движениям её когда-то учила Цунаде-шишо — как правильно заводить сердце. Толчок, ещё толчок. Но ничего не выходило. Так же как не вышло запустить сердце Саске. Этот образ вдруг всплыл в голове и никак не хотел уходить. Казалось, он прочно засел там и будет преследовать её в страшных кошмарах всю оставшуюся жизнь. Каждый человек в окружении, каждый дом на каждой улице будет напоминать о том, что она сделала. Остановив нервозные попытки, Сакура села на пол, прислонилась спиной к кровати и закрыв лицо руками, позволила себе тихонько заплакать.       Оставить родителей, друзей, деревню… Сакура сама себе не верила, что собирается сделать это. Но она не видела для себя другого выхода.       Сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, она спохватилась, что у неё не так много времени до того, как вернётся мать. Та может просто не дать ей уйти, сама того не осознавая. Оставлять всё, так оставлять. Она толкнула недособранный рюкзак рукой под раскладушку и медленно поднялась, после чего носком ноги пододвинула его ещё глубже, чтобы не бросался в глаза. Она по-прежнему была в униформе, при оружии и кое-каких деньгах, и у неё оставалось немного солдатских пилюль. На первое время хватит, а слишком наперёд думать не хотелось да и не моглось.       Взгляд зацепился за стоящую на табуретке, что служила подобием прикроватного столика, старую фотографию седьмой команды: Саске, Наруто, Какаши и она сама. Беспечными назвать их было нельзя, но жить им точно было проще. Сакура вынула фотографию из рамки, раздумывая, взять ли её с собой. Оставлять всё, так оставлять. В каком-то порыве она аккуратно оторвала часть фото, чтобы не забывать, ради чего затеяла всё это и, запихнув оставшееся под покрывало вместе с рамкой — рваное фото могло вызвать вопросы, из-за чего её хватились бы раньше времени и могли бы догнать и остановить, — Сакура вышла наружу и направилась в сторону ближайшего участка окружающей Коноху стены. Сейчас барьеров вокруг деревни не было, и её уход останется незамеченным.       Путь её пролегал недалеко от палатки, где она в последний раз видела Саске… тело Саске, поправила она себя. Подходя, она услышала знакомый тембр, а вскоре смогла и разобрать слова:       — …ведь Саске всерьёз намеревался убить её. Удивительно, что ему это не удалось. И он довёл бы дело до конца… Но видишь, как всё повернулось. Она справится, выживет. В ней чувствуется… сильный характер, с ней всё будет в порядке.       — Хотела бы я верить вам, сенсей, — прошептала себе под нос Сакура и двинулась дальше. Шаг за шагом. Идти. Не останавливаться.

***

      — Такие как она — живучие, всё могут пережить, — устало отметила Шизуне, и в её голосе прозвучали едкие нотки — она уже успела познакомиться с упомянутым «сильным характером».       — Да, ведь она Узумаки и, судя по всему, чистокровная, — сгладил острые углы Какаши. — В ней много жизненной силы. Она легко справится с этим. Чего я не сказал бы о Сакуре… Исцелить душевные раны бывает сложнее, чем раны, нанесённые телу. А некоторые и вовсе неизлечимы… Надо присмотреть за ней. Пережить смерть дорогого человека порой крайне нелегко, — «тем более от своей же руки», — добавил он про себя.       — Жаль, Цунаде-сама пока не пришла в себя, — вздохнула женщина, — она бы точно нашла самые нужные слова утешения.       — Да, — Какаши устало возвёл глаза к своду палатки, — она бы нашла…