Отчаяние

      Сакура давно потеряла счёт времени: в тусклом мраке пещеры, освещаемой лишь пламенем единственного факела, дни, казалось, тянулись бесконечно.       Небольшая пещера не имела входа, но, очевидно, не была совершенно отрезана от внешнего мира — откуда-то поступал кислород, ведь факел горел, а Сакура могла дышать, хоть и не полной грудью — это сперва сильно влияло на её физическое состояние, что, впрочем, не шло ни в какое сравнение с её состоянием моральным, на фоне которого нехватка воздуха и сопутствующие этому неудобства переносились почти незаметно, — но к этому она уже успела привыкнуть.       Время от времени появлялся Мадара, чтобы принести припасы, новые факелы и ведро, что служило Сакуре отхожим местом — старое при этом он заставлял исчезать тем же способом, каким перенёс её сюда.       Сакуре нравилось её одиночество — она по-прежнему не находила себя готовой к общению. Но был в нахождении в замкнутом пространстве и существенный минус — у неё было много, слишком много времени на рефлексию. Она прочувствовала всю глубину своего отчаяния, хоть и старалась отвлечься физическими упражнениями и медитациями — это был единственный доступный ей способ переключиться. Долго привыкая к этому месту, она пыталась вытеснить из головы мысли об убитом ею возлюбленном, что, казалось, в тусклом свете чадящего факела забирали последний источник света. Источник надежды во тьме.       Когда её чувства слегка улеглись, Мадара спросил её, что она может предложить для достижения цели? Когда он звал её присоединиться, он был осведомлён о части её навыков — гигантская, как у её наставницы, сила, прекрасно дополнявшая её неплохое тайдзюцу, а также медицинское дзюцу и — без лишней скромности — ум выше среднего. Сакура так и не углубилась в изучение природных элементов, отдав предпочтение совершенствованию контроля чакры с постепенным откладыванием малой её толики для будущей печати Бьякуго, а также применение её для усиления ударов.       Сейчас Печать силы сотни уже красовалась в центре её лба, доказывая её силу и возможности. Но этого, по её мнению, пока было недостаточно против тех, кого ей предстояло «нейтрализовать», как выражался Мадара. Её потенциал был велик, но не освоен. В это он ткнул её носом, по-своему мотивируя к действиям, выводя её из замкнутого круга страданий. Хоть она и не видела его лица, но он всегда держался так, словно у него на всё есть план. И на неё тоже. Простой и на первый взгляд незамысловатый. Но, по его заверениям, действенный.       Днями напролёт она оттачивала навык, что по его замыслу должен был помочь им в осуществлении задуманного. Она прикладывала достаточно усилий, и вкупе с врождённой способностью к тому, что она так активно старалась развить и усовершенствовать всё это время, получалось прекрасно. С уровнем её умений росла и уверенность в том, что она сделала правильный выбор. В обычное время идти на сделку с совестью она бы не стала. И всё же каждый новый успешный шаг в развитии способностей отсекал сомнения. К моменту, когда она достигла тренировочного потолка, она была уже высоко от прошлой жизни. И малейший шаг назад обрекал на фатальный исход. Но душа человека такие потёмки. Даже в самом непроглядном мраке, который человек сотворил с собой, всегда будет крупица света, колеблющая пустоту. Однако её вновь обретённый навык предстояло проверить, прежде чем применять на основополагающей цели. На той, ради которой это и затевалось.       Сакуру колебала нерешительность: а что, если у неё получится — её не покидало чувство, что задуманное могло притвориться в жизнь с кем угодно, но не с ними. Но она всё равно усердно готовилась к этому моменту, не позволяя пустым чувствам взять верх. Если то, что собирался сделать Мадара, свершится, она обретёт счастье. Все обретут счастье. И они тоже. Страдания, в конечном счёте, окупятся для всех. Пускай они могли этого не понимать. Ради цели она готова была прикладывать все усилия и кропотливо трудилась, постепенно совершенствуясь, оттачивая технику.       Но не только это придавало ей сил изнемождать себя день ото дня. То, что помогало ей вставать каждое утро, а может быть, и вечер — в стенах пещеры определить время суток было невозможно, — это мысль о том, что она продолжает его дело. Мадара сказал, что Саске страстно хотел изменить существующий уклад — по сути, даже изменить мир. И она как раз собиралась приложить руку к его кардинальному изменению. Чем не подхваченная эстафета во имя памяти о своей любви? Чем не искупление своего греха перед взором его души, возможно, наблюдающей за ней через холодные стены.        Множество мыслей посещало голову Сакуры. Например, приходило и подозрение, что Мадара был не «тот самый».       Он никогда не снимал перед ней маску. Говорил размеренно, спокойно, не выказывая эмоций, точно ожившая скульптура. Это резко контрастировало с тем, каким человек в оранжевой маске явился перед ней впервые, представившись Тоби — совершенно не в духе того, о ком она много читала в учебниках по истории в Академии, а после и в архивах. Не мог же такой человек строить из себя шута, тем более столь умело. До какой же степени он должен был быть сумасшедшим, чтобы так перескакивать с личности на личность. Мадару описывали другим. Человеком из железа. Непреклонным и узурпирующим. А за оранжевой маской скрывался кто угодно, но только не Учиха Мадара. Ведь мясник по определению не мог даже на мгновение стать клоуном.       Взять хотя бы то, как он появлялся в этой пещере — словно из ведущей откуда-то воронки. Если верить тому, что читала Сакура, Мадара не обладал такой способностью. Хотя, кто знает, чему вообще можно верить, когда на кону — перекраивание реальности.       Можно ли было доверять этому человеку и тому, что он обещал? Безусловно, нет. Всё в ней кричало об этом, требуя одуматься. Бежать при первой же возможности. Но одна только мысль о том, ради чего всё затевалось и чем он её заманил, грела девичью душу и сулила надежду.       «Мадара» почти сразу посвятил её в свой план, в курсе которого, как оказалось, были даже не все Акацуки. Странная честь, оказанная незапланированной гостье. Вечное Цукуёми, иллюзорный мир, заключающий в себе то, к чему стремится душа человека. Идеальный мир для каждой души. Это было прекрасное будущее, заманчивая сладость, дарованная каждому. Сакура понимала, что, наверняка, этим план не ограничивался — слишком уж красивая вырисовывалась картинка, а жизнь научила её, что у всего есть своя цена. Цена, которую приходится платить всем. Как учил Какаши-сенсей, всегда надо было читать между строк. Искать этот скрытый ценник. Но, видимо, оттого, что она понимала, что чем больше подарок, тем дороже придётся платить, она и не хотела знать, насколько велика плата: пытаясь размышлять на эту тему, Сакура неизбежно скатывалась в самоуничижение и старалась скорее переключиться на обнадёживающие мысли о грядущем сулимом счастье. Всё окупится. Пусть этого не поймут многие, или даже все. Человеку свойственно приукрашивать или не учитывать что-то. Они учтут это за всех. Она поможет принести счастье в сердце каждого.       По сути, сейчас, находясь в своего рода подчинении этого человека, Сакура сама стала Акацуки. Правда, плащом её Мадара не наделил. Сказал, что просто так тот не даётся — его нужно заслужить, доказав свою преданность делу.       А доказывать придётся через предательство самых дорогих людей…       Сакура не то чтобы стремилась завладеть украшенным рассветными облаками плащом — не для того она покидала деревню. И она пока не до конца понимала, готова ли к непосредственно предательству: одно дело покинуть деревню и быть объявленной предательницей, и совсем другое — предать, подставить самых дорогих сердцу людей… Но ей очень хотелось верить тому, что сулили ей Мадара и его план, верить, что они все смогут жить в мире даже после содеянного ею, что Саске будет рядом с ними, будет рядом с ней.       И если для этого придётся немного переступить черту, что ж, она пойдёт на это.       Ведь это отвечало стремлениям Саске, желавшему перемен, а значит было её путём к искуплению.       Ведь это было шансом снова увидеть его.       Ведь это было для всеобщего блага.       В конце концов, они будут ей благодарны.

***

      Скоро… Скоро его план будет, наконец, приведён в исполнение. Обито ничего не хотел так сильно, хотя, к слову, его загрубевшая душа уже давно толком ни к чему другому и не стремилась. На данный момент оставалось лишь извлечь Девятихвостого из его джинчуурики, остальное уже дело техники, с чем не предвиделось каких-либо заминок и проблем. Ради достижения цели он готов был обманывать, убивать, даже развязать мировую войну, в которой он непременно одержал бы верх, учитывая, какие козыри были у него на руках… Но теперь, учитывая новое слагаемое, последнего не потребуется: всё можно будет осуществить в куда более скромных масштабах, но с почти гарантированным успехом.       Саске был полезен, и потенциал его был велик, но и её силам найдётся достойное применение.       Прогресс розоволосой девчонки — Сакуры, он за два года так и не привык называть её в своих мыслях по имени — постепенно начинал его радовать, хотя он и рассчитывал, что с её участием план удастся претворить в жизнь быстрее. Уже почти полтора года она совершенствовала навык, который был призван помочь Обито в свершении задуманного, и он чувствовал: вот-вот.       Время это не прошло на пути к достижению цели впустую. За это время Обито, хоть и пришлось убрать с дороги талантливую Конан, добыл принадлежавший Нагато Риннеган, и тот уже красовался в его глазнице, а также удалось полностью захватить джинчуурики Восьмихвостого — он опасался, что полученной ранее командой Така небольшой частички будет недостаточно, — ценой жизни Кисаме. Сейчас из всей нагоняющей страх таинственной группировки оставались лишь он и Зецу. И Сакура. Хотя её членом Акацуки он не считал — она ещё ничем не доказала свою принадлежность, — скорее, инструментом, средством достижения цели.       А разве Акацуки не были такими же инструментами?       Обито сидел на голове статуи Мадары в Долине Завершения, согреваемый закатными лучами солнца. Шум водопада внизу способствовал размышлениям. Всё шло как надо. Только медленно. Но этого стоило ожидать — он и сам в своё время не сразу обрёл достаточную силу под присмотром настоящего Мадары.       У них обоих был стимул: потеря любимого человека. Но если Обито подстёгивала к прогрессу злость и ярость, то стимулом Сакуры стало отчаяние от того, что она сама приложила руку к этой потере, и это порой отвлекало её от заданного курса — она скатывалась в страдания. А страдания являлись плохим топливом для стремления трудиться. Ему казалось, двигай ею те же чувства, что давали толчок ему, она была бы готова к осуществлению задуманного быстрее.       Хотя, к слову, сам он развивал уже имеющееся, а девчонка взращивает в себе необходимый навык почти с нуля. Учитывая это, стоило отдать ей должное — она справлялась быстрее, чем могло бы позволить себе большинство. Истинная ученица своего учителя.       Его немного покоробило. Её учителем была не только великая Цунаде, но и Какаши. Вот так незаметно тот снова прокрался в его размышления, заставляя подниматься злость. Но Обито за долгие годы уже привык закрываться от этого. Из своей старой жизни он пускал в голову только Рин. Только ей было позволено хоть сколько-то занимать его мысли, бередить почти до конца зачерствевшую душу.       А Какаши… Что о нём думать? Хотелось верить, что скоро его настигнет заслуженная кара — скоро и ему выжгут сердце, пускай и фигурально выражаясь.       Да, успех был почти гарантирован. Главное, чтобы девчонка в последний момент не передумала…       Но об этом он позаботится.

***

      Ветви деревьев едва не разлетались в щепки под мощнейшей поступью Наруто — настолько он стремился успеть. Он бежал оголтело, не видя преград, словно пленник, получивший шанс на свободу. Сенсей едва поспевал за ним, хотя и сам наверняка был подгоняем теми же чувствами. Увидь их кто из приближенного круга Хокаге, подумали бы что они удирают от прямого приказа не предпринимать никаких действий до получения точных сведений. Но нет. Его плетью хлестал не страх, а надежда. Надежда успеть и, пускай не исправить — исправить было попросту невозможно, — но хотя бы вернуть подобие былого.       Чуть меньше суток назад Конохой была получена информация о том, что у дальней границы Страны Огня видели девушку с розовыми волосами. Она подходила по возрасту и детальному описанию. И пока бабуля Цунаде желала проверить данные и определиться с планом и дальнейшими действиями по отношению к отступнице, пускай и её ученице, ноги уже несли его по полученным координатам. Наруто как всегда поступил своевольно, но он просто не мог иначе. Какаши-сенсей, который, конечно же заметил появившийся в глазах своего ученика до смешного простой план, не смог оставить его одного и отправился вслед. Где бы ни была Сакура, сенсей посчитал, что один бы он не справился — слишком горячая у него была голова, а также склонность действовать в согласии со своими душевными порывами. Ну, и конечно, в период активной охоты на хвостатых, когда он оставался последним джинчуурики, он просто не мог отпустить его одного.       Наруто уже перестал разбирать путь, в глазах оставалась только цель. Он должен был найти Сакуру-чан. Должен был вернуть. От этой мысли буквально перехватывало дыхание. Она вонзалась в него острым лезвием, нашептывая в кровоточащую рану: «Его ты не вернул. Не спас». Собственные мысли стали невыносимы. Факел надежды, что всегда освещал ему пусть, на этот раз больно обжигал. Но он не мог позволить себе слушать. Только размышлять о том, до чего всепоглощающую боль испытывает его подруга, раз она ушла. Он думал том, что Сакура бросила — произносить «предала» не хотелось даже мысленно — не их, а себя. Она пошла на самый ужасный поступок, чтобы защитить деревню — убила друга, нет, возлюбленного, — и эта цена оказалась ей не по карману. Он не мог до конца понять её, сам бы он точно никогда так не поступил — нашёл бы другой способ остановить Саске, а после придумал бы, как изменить мнение о нём в глазах товарищей и глав других деревень. Решение Сакуры же можно было сравнить с самопожертвованием, и только он один мог помочь ей снова найти свет. Хотя бы попытаться. Так он думал. Эта надежда вела его вперёд. Пускай она и стала отступницей, но она жива. А значит, её можно вернуть.       Некоторые пытались его отговаривать от того, чтобы направляться за Сакурой. Но Наруто и слышать не хотел о том, чтобы отвернуться от друга. Отчасти он винил себя в том, что она оставила деревню. Не поговорил с ней вовремя, не выслушал. Наверняка и весь его вид тогда говорил о том, как ему больно находиться рядом с убийцей Саске. Да, он потерял лучшего друга, и причиной тому стала именно Сакура, но и она была его близкой подругой. Тогда он был не готов, просто не мог обсуждать всё это, проявлять участие — настолько его поглотило горе, и в результате едва не лишился ещё одного друга. Ближайшего друга из тех, что ещё были с ним.       Саске, Би… Их он уже потерял. Любой день мог стать последним для кого-то из оставшихся его товарищей — в мире шиноби всякое могло произойти. И если у него была возможность не допустить такой потери, он собирался воспользоваться ею.       Вернуть Саске ему не удалось, он попросту не успел. В случае с Сакурой терять время он не мог себе позволить.       Какаши Хатаке же терзали другие мысли. Действуя в своей практичной манере, он пытался определить, что их ждёт.       К его счастью, быть Хокаге ему не пришлось — Пятая довольно скоро пришла в себя и вернулась к своим обязанностям. А значит, он мог отлучиться из деревни, чем и воспользовался, не раздумывая отправившись вслед за Наруто, как только они получили информацию о том, что Сакуру видели.       Кое-что в этом не давало ему покоя. Почему девушка с хорошими навыками шиноби, смышлёная и разумная, решившая убежать и столько времени успешно скрывавшаяся, проявила такую глупость — появилась неподалёку от Кладбища Гор на открытой местности и пробыла там достаточно долго, чтобы её смогли разглядеть, запомнить и, более того, так точно передать её описание? Это было странно. Какаши пытался сопоставить ошибочность её действий с её состоянием и потому на что-то находил ответ. Однако было и то, что никак не укладывалось в общую картину. Но это ускользало от него. Как воздушный змей — казалось бы, вот сейчас поймаешь, но в этот момент кто-то дёргает за нить — и змей ускользает из твоих рук. Это было очень подозрительно — по-другому и нельзя было сказать. И он видел, что Наруто такие мысли даже не посещали. А значит он должен быть более внимательным, быть начеку. За них обоих.       Наконец они добрались до места, где всего несколько дней назад была замечена Сакура. Наруто стоял посреди окружённой лесом поляны, заваленной валунами, и осматривался в поисках всполоха розового. Из-за своей нетерпеливости решив ускорить процесс, он вскочил на один из валунов и, усевшись скрестив ноги, вошёл в режим Мудреца, чтобы определить местонахождение знакомой чакры. Внимание привлёк какой-то смутный отголосок прямо под землёй, но Наруто с затрепетавшим сердцем быстро переключился, ясно почувствовав искомую чакру. И та двигалась в их направлении, приближаясь.       — Какаши-сенсей! — он соскочил с густо покрытого мхом валуна и, выйдя из режима Мудреца, стал смотреть в ту сторону, откуда должна была появиться Сакура-чан. Сенсей не мог пока её чувствовать, но безошибочно понял природу его восклика и, заметно напрягшись, также стал ждать появления своей ученицы.       Наруто поборол в себе желание ринуться навстречу к ней, боясь то ли спугнуть её, то ли, наконец, встретиться с ней и посмотреть ей в глаза.       За прошедшее время Наруто много размышлял над тем, что же ей скажет: должен ли он повиниться, или же она поняла природу его поведения тогда и объясняться излишне; должен ли он выслушать и принять её оправдания, если таковые у неё найдутся; злится ли она на него… и злится ли он сам на неё.       Но он решил пустить всё на самотёк — нужные слова сами найдутся, когда он встретит её. И он с нетерпением ждал этой встречи.       То едва уловимое чувство не давало Какаши покоя — он привык доверять своей интуиции, и вопреки тому, что их ждала встреча со старым другом, что-то в голове свербило, твердя быть начеку.       Среди деревьев замелькали красный и розовый цвета, и вот уже он сам увидел неспешно движущуюся к ним по лесу Сакуру.       На первый взгляд она выглядела почти так же — та же одежда, то же привычное красное ципао, разве что чуть более поношенное, те же розовые волосы, правда, гораздо длиннее. По мере её приближения Какаши видел, что она всё же изменилась — черты лица стали взрослее, а глаза, её зелёные, когда-то блестевшие жизнью глаза как будто потухли. От не прикрытого хитай-ате глаза не ускользнуло выражение её лица: она выглядела сосредоточенной и словно напряжённой. Она явно повзрослела, и не только физически: произошедшее на мосту Самураев сказалось на ней даже сильнее, чем время.       Он мог её понять.       — Сакура-чан! — крикнул Наруто. Сакура продолжала медленно, будто осторожничая, приближаться. — Сакура-чан… — Слова почему-то не полились сами собой, как это часто бывало. Он просто не знал, что сказать. Сама же она хранила молчание, как и Какаши-сенсей. Тогда Наруто решил начать с того, что всё это время не давало ему покоя: — Почему ты ушла?       Помолчав какое-то время, глядя на него так, будто ответ был очевиден, она сказала:       — Потому что не нашла повода остаться.       Наруто едва не задохнулся от обиды и возмущения. Для него это высказывание было непостижимо. Каждый мыслит в меру своего опыта, и, хоть он и пытался постичь её мысли, высказывался исходя из своих.       — Как ты можешь так говорить, Сакура-чан? А как же те, кому ты небезразлична? Как же твои родители? Ино-чан? Цунаде-баа-чан? Какаши-сенсей? Все остальные? Как же я? Мы места себе не находили, не зная, что с тобой и где тебя искать! Как ты могла поступить так с дорогими тебе людьми?! — всё верно. Это была его простодушная логика. Логика одинокого человека, который, обретая хоть небольшую связь с кем-то, дорожил ею до самого конца. Ему было невероятно трудно понять, как кто-то может добровольно отказаться от такой крепкой связи с близкими людьми. Как кто-то, может просто не принять её в расчёт. Даже если у неё были весьма веские доводы для этого.       — Ты знаешь, почему так вышло, Наруто.       О, он прекрасно знал причину. Смерть Саске и на нём самом сказалась слишком сильно. Он утратил самую большую драгоценность. Друга, которого так желал обрести. Родственную душу, которую понимал лучше других. И которая, как он знал, так же хорошо понимала его. Но он нашёл в себе силы. Силы не разнести всё к чертям. Силы простить её. Не отрёкся от их дружбы. Он не мог позволить себе потерять ещё одного близкого человека.       Неужели она вычеркнула всех из своего сердца? Нет. Его Сакура-чан не могла так сделать. Это то, во что он ни при каких обстоятельствах не смог бы поверить.       — Никто не винит тебя в произошедшем! — На её лице отразилось недоверие, и он поспешил продолжить, несмотря на то, что ощутил, будто стало труднее дышать: — Я тоже больше не виню. Ты не могла по-другому. Иначе он убил бы тебя. Ты не должна была уходить. Ты оставила людей, которые тебя любят, не подумала о том, что они будут чувствовать. Ты же не эгоистка!       К концу своей пламенной речи он всё сильнее ощущал одышку. Неужели его настолько сильно пробрали эти чувства? Он чувствовал, что несмотря на близкое расстояние, она словно очень далеко. Подсознание так и пыталось докричаться до неё, до той Сакуры, что он помнил. Поэтому и голос его был так громок. Поэтому чувства были так остры, а напряжение столь сильно.       Сакура-чан выглядела так, будто думала о чём-то другом. И молчала. Отчего-то это начинало его злить. То ли само молчание, то ли её отстранённый вид. То ли нежелание его слушать. Нежелание его услышать.       — Ответь же! Скажи, что думаешь! — не в силах сдерживать и без того предельно накалённые эмоции, он выкрикнул это требование так громко, что звук собственного голоса оглушил его самого.       — Ты не прав, — она говорила медленно, словно нарочито растягивая слова. — Я могла иначе. Надо было дать Саске-куну убить меня. И, да, я не эгоистка. Скоро ты поймёшь это. Вы все поймёте.        Эмоциональные качели двигались от возмущения из-за сказанного в начале, до недоумение от сказанного в конце. Вдруг Наруто пробило странной холодной дрожью. Эта интонация, этот расчётливый тон. Тот-в-точь какой бывал у Саске, который собирался совершить какую-то глупость. О чём это она? Что она делала всё это время? Всё ли с ней в порядке? Он пригляделся повнимательнее: она как будто была погружена в себя, челюсти плотно сжаты, по виску стекала капелька пота.       И тут Наруто осознал, с каким трудом втягивает воздух в лёгкие. И решил, что это снова тот приступ, который случился с ним, когда он узнал, что все его друзья поддержали решение убить Саске как преступника и предателя. Неужели такое с ним будет происходить всякий раз, когда он будет ощущать предательство дорогих людей?       Как же тяжело стало дышать.       — О чём ты вообще?! — вдох. — Перестань валять дурака, — вдох. — Пойдём домой, — вдох. — Тебя там… — вдох, — ждут.       Он посмотрел в зелёные глаза, чувствуя, как силы покидают его. Ощущение отличалось от того, что он чувствовал тогда. Что же с ним такое?       Внезапно его словно засосало куда-то, он очутился во тьме, стоящим в воде перед огромной запечатанной клеткой — Девятихвостый переключил его внимание на себя. За решёткой сверкали красные глаза, но они были как будто… меньше.       — Пацан… — раздался грохочущий голос, почему-то кажущийся усталым. — Ты что, не чувствуешь?       — Ты это о чём?       Лис приблизился к решётке, выйдя в пятно света. Он действительно словно уменьшился в размерах и стал более бесплотным. Словно истаял.       — Меня из тебя вытягивают. Девчонка тебя отвлекает.       Что-то явно было не так. То свербящее чувство с приближением Сакуры лишь усилилось. Какаши не смог больше игнорировать своё чутьё и поднял закрывавшую Шаринган повязку.       Он привычно ощутил, как быстрее стала убывать чакра, высасываемая додзюцу. Пока Наруто говорил с Сакурой, Какаши оглядывал окружавшую их местность. В какой-то момент Наруто стал тяжело дышать. Неужели опять гипервентиляция? Это было бы совершенно некстати.       Оглядевшись вокруг, он не увидел ни единого всполоха чужой чакры и на какой-то миг успокоился.       Наруто замолчал, и взгляд его на мгновение стал рассеянным. Что с ним? Какаши оглядел его Шаринганом.       И тут его пронзило понимание. Он поднял ладони и оглядел их. Так и есть. Потока своей чакры он тоже не видел.       Как и всегда такой яркой и чёткой чакры Наруто.       Как и чакры Сакуры.       — Наруто…       Взгляд ученика снова стал осмысленным       — Сакура-чан… Это не можешь быть ты… — и тут Наруто, неверяще глядя на Сакуру, рухнул на колени.       — Наруто!       Какаши подлетел к заваливающемуся вперёд ученику, потерявшему сознание, и подхватил его прежде, чем он успел удариться лицом о землю. Он не мог понять, что произошло с Наруто, почему он лишился сознания, и Шаринган не мог дать ему подсказку. Одно было ясно — кто-то явно приложил к этому руку.       Ведомый своей догадкой, он поднял взгляд на Сакуру и увидел, что к написанным на её лице эмоциям добавилась ещё одна.       Сожаление.

***

      «Неужели попались?»       Пускай, возможно, говорить так было пока рано, ведь Девятихвостый ещё не совсем покинул Наруто, и, зная этих двоих, всё могло измениться в любой момент, но всё же Сакура была поражена. Тем, что всё-таки сумела их догнать. Она больше не смотрела им в спину, больше не была позади. Она смогла стать равной, даже превзойти. Хоть в чём-то, но превзойти. Сакура ощущала гордость, правда, щедро сдобренную угрызениями и чувством вины, которые мешали насладиться этим желанным чувством.       Червь сомнения всё-таки навязчиво вгрызался в мысли: а не оттого ли это, что они не ожидали от неё предательства?       То, что она так долго развивала в себе, сидя в треклятой пещере, принесло плоды.       Когда «Мадара» стал выяснять, на что же она способна, и как эти её способности могут быть полезны в одной из завершающих фаз исполнения плана, среди прочего ей вспомнилось, как Какаши-сенсей говорил как-то о её предрасположенности к гендзюцу. Да она и сама помнила, как успешно ей удавалось противостоять ему. Вот только она никак не развивалась в этом направлении.       Когда через какое-то время — достаточное, чтобы Сакура успела забыть о том, что перечислила этот пункт среди своих способностей — Тоби без предупреждения проверил её восприимчивость, погрузив в лёгкое гендзюцу, из которого она смогла выпутаться, произнеся уверенное: «Кай!», тогда у него и сформировался план.       Задача Сакуры состояла в том, чтобы накрыть куполом гендзюцу Статую Гедо — в которой уже находилась чакра всех хвостатых, кроме одного — так, чтобы ни Наруто не смог почувствовать её в режиме Мудреца, ни Какаши не смог увидеть завихрения потоков чакры внутри неё. В ход пошли её старательность и огромное стремление не думать о том, для чего она училась это делать и как вообще до этого дошло. Пока все в этом мире становились победителями за счёт того, что были одарены с детства или имели родство с великими кланами, она добивалась результата, не имея подобной роскоши. В арсенале у неё была только боль как мотивация, усердие как инструмент и мечта как конечная цель. Такая совокупность факторов оказалась куда весомее, чем всё остальное. Сидя всё это время в пещере, она не только накапливала чакру в Бьякуго, но и училась создавать это сильное гендзюцу. Проверку она прошла, когда Тоби, объявившись в очередной раз, не увидел её ни просто, ни с помощью кеккей генкай. Чтобы добиться такого эффекта, ей приходилось активировать Печать Силы сотни, что существенно усиливало гендзюцу. День за днём, минута за минутой, всё было посвящено этому самому мгновению.       Рассказывая Сакуре о её задаче, Тоби объяснил, что за счёт того, что все хвостатые, кроме Девятихвостого, уже внутри статуи, высосать чакру Лиса займёт куда меньше времени, так как статуя уже сама по себе сильна и способна сделать это быстрее, а то, что Сакура может направить в неё чакру из своего Бьякуго, позволит избежать необходимости присутствия большего количества человек.       Сакура ясно помнила, что после того, как хвостатого высосали из Гаары, тот умер, и, услышав, что ей предстоит сделать, отказалась: одно дело погрузить Наруто в гендзюцу, и совсем другое — убить его. Нет уж, с неё хватит погибших от её руки сокомандников. Но Тоби заверил её, что так как в Наруто течёт кровь Узумаки, он не умрёт, а лишь сильно ослабнет — такое уже бывало. Так Сакура с удивлением узнала, что прошлой джинчуурики Девятихвостого была мать Наруто — Кушина Узумаки, — и когда из неё во время родов вырвался Лис, она осталась жива. На вопросы Сакуры, где же Кушина теперь и почему Наруто сирота, Тоби не ответил: сверкнул алым Шаринган, и Сакура увидела всё сама. Как вырвался Девятихвостый, и как уже после этого Кушина вместе с отцом Наруто пожертвовала собой ради сына.       Это её убедило.       И вот, сейчас она накрывала всю поляну и то, что находилось под ней куполом гендзюцу, что скрывал потоки чакры и то, что она желала скрыть. Тоби предполагал, что искать её придёт именно Наруто, который благодаря режиму Мудреца мог ощущать потоки чакры. Кто бы ни пришёл вместе с ним, угрозы задумке не представлял. Даже Какаши-сенсей — Тоби лично удостоверился, что этому гендзюцу Шаринган не помеха, если не знать, что и где искать.       Вот они и не чувствовали и не видели стоявшего на краю опушки «Мадару», пожелавшему воочию увидеть запечатывание чакры Девятихвостого. Не видели чёрных линий активированной печати Бьякуго, покрывавших её лицо и тело. Не видели, что её «распечатанная» чакра утекала под землю. Как и того, что эта чакра питала.       Окрылённый своим порывом, произнося пламенную речь, которая, надо признать, едва не заставила Сакуру передумать, Наруто встал именно в то место, куда было нужно, чтобы Статуя Гедо могла вытягивать Лиса. Процесс требовал времени даже с учётом того, что она вливала в статую чакру для ускорения процесса и для того, чтобы не требовалось большого количества человек. Так как на неё саму гендзюцу не действовало, она чувствовала, как Наруто покидают жизненные силы. Ей было бесконечно жалко, больно и стыдно, но она успокаивала бушующие внутри чувства тем, что в конце их всех ждало то, чего все они хотели. Наруто наверняка будет Хокаге, его родители будут живы, как и Саске. Он будет счастлив.       Она тянула время, отвечая ему, возможно, невольно подпитывая его веру в то, что он сможет заставить её вернуться. Вот только он не знал, что она стала инструментом в руках врага.       Интересно, а это он смог бы ей простить?