There will be pain

      «Садизм нередко проявляется в отсутствии каких бы то ни было чувств» — Станислав Ежи Лец

ADONA — Hit me with your best shot

      В темноте всегда прячутся все человеческие страхи. И будь это великолепная темнота с привкусом свободы и летней звёздной ночи, или темнота с горечью на языке — из неё всегда вылезут длинные пальцы того, кто безупречно считывает эмоции, превращая их в своё литое золотом оружие. А потом, проводя длинным, пожелтевшим от старости когтём, он подденет спусковой крючок, вороша безмятежную тишину. Тяжелые гильзы упадут на пол, рассыпаясь в стороны и лаская слух стрелявшему, и рикошетом приземлятся в чьи-то бледные ладошки.       Свет был ярким. Куда хуже, чем темнота. Он ударил больно, словно прожигая искусственными лучами всё, что находил на своём пути. Глаза пытались привыкнуть к слишком яркому источнику света сверху. Нервные окончания только на этом и сосредоточились, игнорируя места, где вот-вот начнёт просачиваться кровь. Запястья были чересчур сильно перетянуты грубой верёвкой, поверх которой были надеты наручники из свинца с датчиком.       Девушка пошатнулась, жмурясь и теперь чётко ощущая боль в коленях и контраст температур в районе, где дуло пистолета соприкасалось с её лбом. «Вот так возвращение на родину», — пронеслось в её голове, и держащий оружие счёл правильным напомнить о своём присутствии, уткнув металл сильнее. На зубах скрипел песок, который смешался с чем-то вязким, похожим на кровь, вот только сплюнуть она эту дрянь никак не могла, потому что всё качалось из стороны в сторону, будто на корабле.       Шлепок. И ей приходится раскрыть веки, сосредоточиваясь на плывущем, ещё более жирном, чем прежде, лице Дрейкова, стоящим над ней. Он похлопал Таскмастера по плечу, и тот тут же опустил оружие, оставившее на лбу девушки красноватый след, который неприятно зудел. Она похабно, даже дерзко посмотрела на него, показывая, что не боится его кары Божьей. Ведь именно так он себя величал в рядах вдов. Пусть понимает, что не на ту напал.       — Ну здравствуй, птичка, — он оскалился своими жёлтыми от дорогого табака зубами и поднёс два пальца к её подбородку. — Скучала по мне?       Она, сцепив зубы, хотела было рвануть в сторону, пока Таскмастер удалялся, но тут же передумала. Пустись она вновь в бега, её наверняка пристрелят, депортацией никто даже заниматься не станет. Мышцам на лице хотелось дрогнуть, скривиться и, в точности как Дрейков, оскалиться. Но вместо этого она подтянула всё дерьмо, находящееся у неё во рту, и выплюнула, целясь ему в морду. Попала больше, конечно, на рубашку, но и напыщенное лицо отлично пострадало.       Спохватился, ухватил её за горло, пережимая доступ к воздуху, и начал шептать, какими изощрёнными способами он собирался с ней разделаться. Улыбка на лице девушки с каждым его словом расплывалась всё шире. Это было похоже на истерический смех, который мог в любой момент перерасти в агрессию, обращённую на Дрейкова, пережимавшего ей горло своими пальцами-сосисками.       — В камеру её, — он разъярённо швырнул её тело в сторону, словно она не весила ни грамма; она же знатно прочесала смазливым личиком по асфальту, засыпанному щепками, раздирая кожу в кровь.       И будь она обычным человеком, давно отрубилась бы. Но она осталась в сознании и чувствовала, как в её спину и плечи впились железные пальцы щенком Дрейкова, как зудели запястья и как по лицу катилась горячая одинокая капля крови. Она сбежала в одних шортах и старой футболке, босая, безо всякого оружия; понятно, почему её было так легко поймать. Выбирали себе в жертвы только тех, кто никак не мог дать отпора. Вот и получали безупречных убийц.       Они не знали, как бережно обращаться с девушками, даже подобного рода. Швырнули так, словно она была абсолютно здоровой и могла в тот же миг спохватиться и напасть. Пролетела по холодному полу метра два, ударяясь головой о ледяную поверхность батареи и в этот раз уже точно отключаясь. Последнее, что она увидела — закрывающееся стекло камеры, в которую была посажена. Ну хоть не электрический стул, и то радовало.       Дрейков знал, что она выживет. Всегда выживала. Тем более, он знал её предел, не зря же испытывал одной из самых жесточайших программ обучения, которую ввёл после побега Романовой. Смертельным для неё будет только потеря головы или сердца, а всё остальное — лишь малые повреждения. Ведь даже когда нога могла вот-вот отказать, она всё же выполнила задание, которое он ей поручил. Поэтому, стоя в нескольких метрах от загораживающего стекла, Дрейков отсчитывал секунды до того, как она очнётся. По его мнению, ничего критичного. Пока отбивалась, в паре местах сломали нос, разбили губу, может, сломано несколько ребер, да и просто хорошенько по почкам получила. Потом ещё пару пощечин за то, что пыталась кусаться со связанными руками, а финальный удар головой — липа для привлечения внимания. Но это только он так считал.       И в какой-то мере был прав. Она очнулась примерно через полчаса, безо всякого желания драться или сопротивляться. Можно было подумать, что она готова сдаться, пойти на повиновение и склонить голову для лаврового венца, состоящего из костей и крови всех противников Дрейкова. Она увидела его, стоящего перед камерой, словно в зоопарке, и, поджав губы, зажмурилась. Ей адски хотелось зареветь, вот только при нём этого делать было нельзя.       Подтянув к себе колени, пошатываясь, встала. Всё тело дрожало, отдаваясь импульсами к бедру, где, видимо, скопилась вся возможная боль. В животе что-то булькало, колыхалось, словно сгусток чего-то большого, ни к чему не приросший. Упёршись руками в стекло, она оставила на нём длинный кроваво-грязный след. Знала, что Дрейков не услышит её, пока не нажмет на кнопку, и поэтому молчала. Облизав палец, зеркально начала выводить буквы, чтобы гнида, стоящая снаружи, пошевелила своим пальчиком в золотом колечке.       «Переговоры?»       На русском, чтобы он точно понял, что она готова к общению с ним. Хотя изначально ей хотелось написать это на английском и перевести на родной украинский, чтобы показать, насколько ей был противен он и его «страна благословения». Она ненавидела эту Россию только из-за Красной комнаты, а так, может, и приезжала бы на родину Романовой. Но ассоциация была слишком херовой и дымкой ненависти застилала глаза.       Дрейков этого и ожидал. Вот только не собирался выпускать её из клетки, чтобы посадить в кресло в своём кабинете.       Ухмыльнувшись, развернулся на пятках и двинулся к выходу, оставляя девушку в совершенном одиночестве. Походкой своею вальяжной, с поднятой головой, словно только что спас мир от голода и войн, он вышагивал так, чтобы каждый звук из-под его лакированных туфель отбивался от стен громким эхом. Он — гребаный Аид, чье подземное царство вот-вот загниёт и завалится землёй, — имел такую огромную силу и никому её не показывал, не желал кричать на весь мир, что именно он — Дрейков — владелец этой никчемной планетки.       Она же не ожидала такого исхода. Рассеянно ударила по стеклу, пытаясь обратить на себя его внимание, даже начала что-то орать, будто думала, что он услышит. Она была как обезьянка, пытающаяся забрать из рук посетителя зоопарка банан; скакала практически так же, со взглядом, полным разочарования и ненависти к нему. Но его жирная фигура всё удалялась и наконец скрылась из виду. Железные двери закрыли коридор, лишая внешнего источника света. Никаких переговоров, только долбанный изолятор, где была одна койка и длинная лампа, как в детстве.       Однако теперь в камере не было ни книг, ни даже Наташи, которая могла бы разбавить атмосферу своими аморальными шутками. Она прочитывала всё, что не входило в интересы остальных вдов, но очень даже нравилось ей. В качестве ознакомления — квантовая физика, для побега — полный план помещения, который стащила из закрытой секции в библиотеке. Она постоянно рисковала быть пойманной, когда прогуливала уроки балета, потому что знала, чего ей будет стоить побег.       Дрейков не мог не знать, что подобное отношение сильно повлияет на Соколову. Она не привыкла находиться в таком месте совершенно одной. Здесь не было ничего, даже гребаного нерабочего телевизора, в котором можно было бы покопошиться. Только она одна, с кровоточащим бедром, из которого торчала леска, и засохшими ранами по всему телу. Размазывать грязь вперемешку с кровью по лицу, пытаясь оттереть хоть что-то — теперь её занятие на ближайшие часы, пока Дрейков не решит, что его пташке пора увидеть Эдем.       Упав на кровать, на которой был лишь белоснежный матрас, она подняла ткань шорт, что служили ей за нижнее белье, и со всей силы рванула торчащую леску, деформируя недавно зажившие кусочки кожи на бедре. К удивлению, даже звука не издала, лишь слёзы брызнули из глаз, мгновенно впитываясь в футболку, что ломилась от грязи. Теперь боль ощущалась более рассеяно, ведь ничего не стягивало открытую рану, а вот крови стало в несколько раз больше. Но пусть Дрейков подавится, она больше ничего делать с собой не собиралась.       Следующий раз он заявился спустя двое суток. Хотя, если быть точнее,заявился не он, а маленькая бригада врачей, которые, завидев, как решительно была настроена девушка, вытащили шприц, что тут же был вонзён ей в шею. Мягкие лапы сна приняли её, как родную, кутая в призрачное одеяло. И теперь можно было лишь догадываться, куда её увозили и насколько адской будет процедура нового инициирования.       Беззащитность была лучшей чертой в каждой вдове. Их обездвиживали тугими ремнями, и когда их глаза снова раскрывались, они не могли шевельнуть ни одной частью тела. Их судьба заключалась в том, чтобы лежать и чувствовать каждый надрез на своей коже. Дрейков, видимо, решил либо полностью лишить её ноги, либо на самом деле сделать что-то хорошее. То место, где несколько суток назад была леска, не откликалось. Она его просто-напросто не чувствовала, поэтому даже не могла оценить, насколько действия врачей влияли на её организм. Но, кажется, становилось легче.       Врачи говорили между собой тихо, словно не были работниками Красной комнаты, а на девушку смотрели глазами, полными боли и непонимания. Почему боли? Потому что они часть за частью доставали из неё напрочь раздробленный штифт, который она пыталась стимулировать. Им было приказано вернуть ногу в человеческое состояние, но они не могли этого сделать, пока она была в сознании и пыталась сосредоточиться на своей ноге.       Вновь ввели анестезию, хотя лучше бы то, что навсегда лишило бы её жизни. Лежа в комнате, освещенной только лампой над операционным столом, ей казалось, что это и был ад на земле. Врачи восстановили её за шестнадцать часов, как Франкенштейна, и ждали, когда она придёт в сознание. Новый штифт был непохож на старый. Теперь её нога выглядела, как кукольная, и двигалась на шарнире. Все ребра вернули в исходное положение, будто откат в игре, и даже попытались с лицом нахимичить, вот только не решились продолжать, словно боялись, что после всех их махинаций она придёт по их души.

Klergy — Will you follow me into the dark

      Было неприятное ощущение в груди, что все эти восстановления были сделаны лишь для того, чтобы вернуть всё к нулю. Теперь уже сидя на кресле в соседней «палате», девушка считала врачей и ученых, словно овечек. Они сновали вокруг неё, не глядя ей в глаза, словно любой контакт мог их убить. Можно было даже сказать, что ей хотелось поскорее вернуться в руки Таскмастера — единственного, кто так или иначе прикасался к ней, пусть и оставляя синяки. Наконец в помещении появился главный и единственный, кто смотрел ей в глаза.       — Отлично… — шептал он, словно сумасшедший. — Феноменально, — и ей теперь казалось, что её не спасали.       Это всё — очередной эксперимент, опыт на живом человеке. Этот… незнакомец со всей силы рванул ремень, прижимая голову девушки к высокой спинке стула. Её дыхание сбилось, предательски высоко вздымая грудную клетку. Вроде бы никакого стекла перед лицом, а всё равно ощущение замка на клетке. Тощие пальцы учёного сомкнулись у неё на шее, поднимая подбородок как можно выше и открывая взор на яремную вену. Чуть ли не облизнувшись, он взял в руку цилиндрообразную ёмкость с кнопкой сбоку.       Девушка дёрнулась. Знала, что движение минимальное, но продолжала, чтобы хоть как-то ослабить ремни. Это было похоже на эпилептический приступ, в котором она не могла даже вскрикнуть. Мигом врачи схватили её за руки, наваливаясь собственным весом, чтобы прекратить её попытки к побегу, а следом в тело вонзилась толстая игла, впустившая под кожу сантиметровый чип новой, третьей программы.       Была надежда, что это был конец их издевательств, что сейчас её вернут в камеру и оставят в покое до конца дня. Но вместо этого в комнату явился Дрейков. Второе пришествие. Словно Бог, раскинул руки в стороны, показывая своё превосходство, и рассмеялся, будто впервые видел подобное: обездвиженная, но в то же время трясущаяся всем телом девушка с чипом под кожей, которая теперь была полностью подконтрольна ему. Его смех эхом разнёсся по комнате, застревая в ушных раковинах.       Даже с чипом ей хотелось убить его.       — Присаживайся, — он указал на кресло перед своим дорогущим столом из красного дерева. Ковры ежемесячно менял, фетишист ущербный.       — Я постою, — отрезала девушка и перенесла вес на здоровую ногу.       — Ты не строй из себя жертву, Соколова, — хмыкнул мужчина, откидываясь на спинку кожаного кресла. — Ты знаешь, что я делаю с подобными тебе, но ты, как видишь, живая.       — Лучше сдохну, чем буду с твоим блядским чипом под кожей, — выплюнула она, хватаясь за место на шее пальцами и пытаясь выдрать датчик.       — М-м, — протянул он, покачивая головой, — я бы не стал этого делать. Сядь, я сказал, — теперь уже во всю глотку заорал он, и девушка, сцепив зубы, осела в кресло рядом со столом. — Это третье поколение, вытащишь и ласты склеишь. А ты жить, наверное, очень хочешь. Да, Сашенька?       Девушку передёрнуло. Она ненавидела это имя. Американское подобие «Алекс» — другое дело, это она принимала. Но не Саша. Так можно было называть её только трём людям в её жизни, и Дрейков никогда не был одним из них. Она дёрнулась, поджимая губы и раздувая ноздри. Стоило бы больше контролировать саму себя, чтобы не создавать себе проблем в виде Таскмастера, стоящего недалеко от входа в кабинет Дрейкова.       — Я вообще очень хотел, чтобы эти штучки взрывались, а не просто выпускали яд мгновенного действия, но учёные ещё копошатся. Гордись: ты первооткрыватель. Не хочу, чтобы ты умерла, Соколова, больно тебя Романова любила. Как она, кстати?       — Понятия не имею, — фыркнула Соколова. На самом деле знала. Каждый шаг Наташи Романовой был отслежен, чтобы вовремя сориентироваться в случае «ядерной войны».       — Жаль, конечно, что она тебя не забрала с собой. А то у меня сейчас был бы под рукой мститель, — скривился Дрейков и тут же злорадно захихикал. — Так вот. Чем хороша эта штука. Я могу видеть твои воспоминания, правда замечательно? Могу воспроизвести их у тебя в голове, даже воссоздать боль, которую ты ощущала когда-то. И могу всё стереть, понимаешь?       Его глазки-бусинки горели. А её сердце лупилось о ребра с бешеной скоростью. Дрейков не должен был знать ни о чём, что происходило в дни её побега. Нельзя было стирать это, потому что это слишком важно. Для неё. Это была её реальная жизнь, её кровь, боль, пот и слёзы. Её — и ничьё больше.       — Ты же хочешь это сохранить? — Сделка с дьяволом.       Соколова зажмурилась. Она не готова была подвергаться власти Красной Комнаты только ради того, чтобы сберечь воспоминания, из которых складывалась её никчемная жизнь. Но это слишком дорогого стоило.       — Всади себе эту хрень в зад, — плюнула, тут же подрываясь с места и двигаясь к выходу.       И тут же остановилась, видя перед глазами его лицо. Не Дрейкова, а того, кто оставил ей в награду штифт в бедре. И это воспоминание моталось, разливаясь жгучей болью сначала в ногах, а следом в животе, всепроникающей болью. Мужчина склонился над ней, со всей силы ударяя по разодранной щеке, и проговорил:       — Я могу включить самое больное, от которого ты вообще встать не можешь, — и вновь ударил, попадая в нос. — Вставай! — во всю глотку заорал, так, что стены затряслись.       Соколова выровнялась, притупляя взгляд.       — Может, тебе нужна бо́льшая мотивация? — вскинув бровь, он провел пальцем по экрану, и на огромной плазме за его спиной показалась картинка.       — Нет! — воскликнула Александра. — Не трогай её! Она ни в чем не виновата!       — Я знал, что ты так отреагируешь. — Он отошёл от стола и пальцем указал на девушку, стоящую вдалеке. — Это одна из вдов. Мне нужно лишь дать команду, и она перережет ей горло. Или… Ха! — засмеялся он. — Ха-ха! Как я раньше до этого не додумался? Она же может стать отличной вдовой! Ещё и наследство какое… Сказка просто! Как тебе?       — Я согласна! Согласна! — схватившись руками за стол, чуть ли не умоляла девушка. — Только не трогай её.       — Чудно, — теперь дрогнул лишь уголок его губ. — Проваливай.       — Что? Я… Я не понимаю... — Её руки предательски задрожали, когда за плечо кто-то дернул, уводя из кабинета. — Дрейков, прошу тебя, не трогай её! Она ничего не сделала.       Но это были крики в пустоту. Дрейкову было плевать: сделала она что-то или нет. Главное, что она была самым главным слабым местом Соколовой, и этого было достаточно. И если понадобится, он даст команду о её ликвидации. А пока Александра была у него в руках, заботиться было не о чем, тем более о её дальнейшей миссии, которой он сможет беспрекословно руководить.       Это было манипуляцией. Каждое его гребаное слово было манипуляцией, которая слишком легко действовала на неё. Она не различила его коварный план, вовремя не поставила барьер между собственным сознанием и тем, что Дрейков мастерски внёс в него. Это изменение… Этот чип, который мог сделать теперь что угодно, для него был настоящим открытием, для неё же — фатумом, не иначе. Всю жизнь она бежала и не знала, что дорога была замкнутым кольцом. Всё вело сюда. К нему и Красной Комнате.       Словно гулящая кошка, которую всегда ждут дома, при этом зная, что прогулка может затянуться на несколько месяцев. И поступал Дрейков с ней так же, как с животным. Накладывал в тарелочку побольше еды, заставлял присмыкаться, при этом лишал развлечений и даже малейшего клочка чистой одежды. На, мол, жри, не подавись. И Соколова подбирала трясущимися руками с белоснежной тарелки разделанную курицу, жареную картошку и листья салата, считая это неземным деликатесом. Ничего, может, стоило потерпеть, и в тарелочку нальют молока.       Но лучше жить с волками, чем так. Вот стаканчик сока, увы, не тыквенного, а апельсинового, в котором намешана куча транквилизаторов и обезболивающих, словно она была психически больной. С такой жизнью она вполне могла тронуться мозгами, а от ненависти к этому месту — перерезать себе глотку. Вот только сидела на холодном полу своей клетки около стекла и, не сводя глаз с лица Дрейкова, пила сок, чувствуя на языке терпкость пилюль. Пусть будет так, как хотел он. Пусть довольствуется её беззащитностью и тем, как она будет трястись от эпилепсии, спровоцированной передозировкой.       Когда последняя капля попала в её организм, мужчина нажал на кнопку и заговорил.       — Ты смотришь так, потому что думаешь, что тебя спасут, — его слова плыли к её сознанию медленно, так, словно скорость звука была равна нулю. — Но он не спасёт тебя. Можешь даже не надеяться. Он снова тот, кем был тогда, когда ты его вытащила.       Теперь уже он расплылся в улыбке, не оголяя зубов. Наблюдал, как её голова коснулась стены, а взгляд испуганно метался из стороны в сторону. Она услышала, и до неё дошло. И она хотела было завыть, вот только не могла, потому что руки затряслись, а изо рта струёй ринулась слюна вперемешку с пеной. Дрейков выбрал отличный момент, чтобы рассказать ей это. Катализатор в память долбанет словно удар током — она и помешается. Безо всяких опытов и экспериментов. Она сама с собой это сделает.       Это был чистой воды садизм, которым упивался Дрейков, словно дозой. Его личный сорт наркотика, создающийся только подобными пытками. Теперь, наблюдая издалека, он хотел показать всему миру, что может сделать с непобедимой девкой, думающей, что сможет быть в бегах всю свою жизнь. Настало время платить за свои ошибки и неправильно принятые решения. А плата была дорогой, даже, наверное, бесценной. Глаза Дрейкова светились от наслаждения, когда он увидел, что она сползла на пол, отходя от действия одного из препаратов.       Теперь Соколова — простая тряпичная кукла, которой можно помыкать. Гениальная вещь — наука. Даже отребье можно привести в порядок. Вильнул пальцем в сторону камеры, безмолвно приказывая отмыть её от грязи и крови, в которой она варилась последние дни. Настоящим наслаждением будет отправить запись с одной из видеокамер на телефончик Натальи Романовой. Она будет в безусловном восхищении и шоке. Потому что такая же участь ждала и её, когда она случайно попадется ему в руки во второй раз. У них с Беловой незаконченное делишко есть, а у него — отличное приспособление для всех дезертиров.       Словно загнанная в угол серая мышь, она сидела в длинной ванной, поджав острые коленки к груди и опустив на них голову. Взгляд был стеклянным, в точности как у фарфоровой куклы. Вот только в платье с рюшами на неё не наденут, и на полке на подставочке она стоять не будет. Хорошо, если хоть переодеться дадут, а так — ходи, в чём мать родная родила. Водяной пар поднимался клубами вверх, расплываясь по потолку, пока вода омывала выступающий хребет. Вдова, что мыла Соколову, свистела себе под нос какую-то русскую военную песню, будто не знала ничего кроме этого.       Привязавшийся стереотип. Водка, медведи, «Катюша». Это же не было так на самом деле, но, так или иначе, русские считали это хорошим символом. Увлекательная история, интересные яркие личности, почему же не чтить такую империю? Вот только немногим удавалось здесь жить, а не выживать. Да и нигде в мире так не спрашивали, как спрашивали с русских детей. Всегда на шаг впереди, вот только не все могли, поэтому и бежали за рубеж. А там уже могли заявить о своём существовании и на миг забыть землю-матушку.       Ду́ша не было. Как в средневековье — бочка, в ней вода и ковш. Лишь слышно журчание в канализации. Это тоже было только для Соколовой, чтобы видела разницу между собой и нормальными вдовами. Она — дезертир, отребье, которое существует только на добром слове Дрейкова; они же — свет Красной Комнаты, лучшие из лучших, что помогают править миром. Оставалось теперь накормить её каким-то дерьмом, чтобы здравый смысл насовсем отключился, и ещё один таскмастер будет гарантирован. Непонятно, чем именно руководствовался Дрейков, ведь он хотел видеть её слезы, как она орёт от боли, как умоляет пустить ей пулю в лоб. А сам делал всё, чтобы этого не произошло.       Вдова подняла Александру на ноги и, повернув к стене, взяла её за плечо, тут же введя ещё один чип. Соколова промолчала, лишь зажмурила глаза, чувствуя, как под кожу входило что-то, похожее на шарик. А следом мягкое полотенце коснулось её кожи, и ей резко захотелось умереть, чтобы это стало последним ощущением в её жизни. Но оно длилось недолго. В руки всучили всю ту же грязную футболку.       — А что, чистой не будет? — окликнула она через плечо, чтобы не оборачиваться и не прикрывать руками живот.       — Не положено, — ответила вдова, и вновь стало казаться, что она в тихоокеанской тюрьме, а не в Красной Комнате, дающей всё и всем.

***

      Дни превратились в тягучую смесь из недомогания и боли, что размешивалась только новыми палочками на стене. Может, Романова действительно что-то знала, когда связалась со Щ.И.Т.ом несколько лет назад, раз спаслась от цепких лап Дрейкова. Она вполне могла планировать свой побег всю жизнь, потому что доступ к информации был безграничный. Алекс же этим не воспользовалась, не попыталась найти лазейку, посчитала, что сможет воспользоваться хлипким планом Романовой, и пролетела. Он, конечно, сработал, потому что был ряд других факторов, которые помогли, но был не так идеален, как хотелось. Поэтому теперь она находилась здесь.       Следующая встреча с Дрейковым была ещё не скоро. Да и вообще, Соколова не сильно её ждала, надеясь, что он больше не явится сюда и не станет над ней издеваться. Паёк не стал вкуснее. Лишь препараты в соке значительно изменилась, теперь там, кажется, были только транквилизаторы, от которых адски хотелось спать и появлялись слабые галлюцинации. Но это было определенно лучше, чем сидеть в стеклянной капсуле сутками напролет без единого развлечения. От препаратов появлялась зависимость. Она была еле заметной, но, когда прием пищи задерживали, запястья начинали адски чесаться. От этого появились красные ранки, которые не успевали заживать.       Периодически ей даже казалось, что это были не галлюцинации, а вызванные генералом Дрейковым воспоминания. Старый упырь мог их видеть на экране, не выходя из своего огромного кабинета, будто хороший фильм с рейтингом 18+. Такие яркие сцены с убийствами самых крупных шишек. И ему бы очень сильно хотелось вернуть те светлые времена, когда мадам Б. слепила из неё вторую лучшую убийцу за всю историю Красной комнаты. Он мог прямо тогда нажать кнопку, и программа пошла бы в действие, но с каждым пройденным днём его план обрастал всё новыми и новыми идеями, которые он хотел воплотить с помощью птички-Соколовой.       Её воспоминания — сплошные больные точки, о которых знал только он. Пока они просто горели красным, когда он так или иначе нажимал на них, создавая безболезненные галлюцинации. Пусть будет благодарна ему за починку и такую «награду» в виде нескольких чипов под кожей. Хоть она и не была рождена тут, а только выращена, она должна была понимать, что являлась не иначе, чем его собственностью. И, будь они при Союзе, он бы уничтожал её всеми возможными способами, лишь бы знать, что получится новый таскмастер.       В какой-то из дней, когда еду опять задерживали, Александра приняла решение, что откажется от пищи, тем самым объявив голодовку. Она понимала, что Дрейков чего-то ждёт, а вот чего именно — не знала. Быть может, тот единичный звонок Наташе стал причиной таких его поступков… Но Соколова отбрасывала эту мысль. По крайней мере, потому что Романова имела слишком большое эго, чтобы помогать той, что однажды бросила её в важный момент. И пусть. Сама отлично справится. Вот только побег в этот раз не удастся.       Вздрогнула, услышав звук открывающейся тяжелой двери, и тут же подскочила на ноги, высматривая посетителя. Дрейков с ручной собачкой. Значит, сегодня без еды. Он клацнул что-то на боковой панели, и стекло её клетки отодвинулось. Соколова не знала, что это значит. Её выпускают? Или это специальная инсценировка побега? Кинула взгляд в сторону, на стену, где рисовала палочки для отсчитывания дней пребывания здесь. Там их было около сотни, может, даже больше. Дни настолько сильно сгреблись в одну вязкую кучу, что она даже не помнила, когда в последний раз говорила с нормальными людьми. Шагнула вперед, по привычке протягивая руки для наручников, в которые тут же была скована.       — Вдовы называют тебя выжившей, — хмыкнул Дрейков, маня пальцем таскмастера. Он выдумал это, потому что в рядах её ненавидели, в точности так же, как и ненавидели Романову, и жаждали расправы. — Я бы назвал тебя просто везучей сукой.       Пропустила мимо ушей, потому что доводилось слышать подобное здесь слишком часто. Эдакий прием, чтобы вывести на эмоции. Когда подобное адресовали ей в Красной комнате, ничего не происходило. Пусть хоть весь её род оклеветает, ей было плевать. Тем более, ничего смешнее изо рта этого человека услышать нельзя было. Ничего из себя не представлял, лишь в ширину разрастался с каждым днем и позволял себе кидаться подобными словечками.       — Радуйся. Сегодня я посмотрю, насколько тебя хватит. — Свернул за угол, где были залы для рукопашного боя. — Я надеюсь, пули ты всё так же хорошо обходишь? Или моим девочкам придется оттирать полы от крови?       Соколова укусила себя за язык, предпочитая промолчать и просто улыбнуться ему, мол: «Да-да, все так же». О чём могла идти речь, если он держал её в клетке сотню дней, кормил отвратительной едой и разбавлял всю рутину транквилизаторами, впускал своих собак к ней в клетку и наблюдал за тем, как она пыталась отбиваться, а теперь в прямом смысле ставил её на ринг с лучшими молодыми вдовами. Здесь даже не о честности шла речь, а о чести. Она не выдержит и двух ударов — тут же на пол свалится, если вообще не рассыплется на миллион кусочков.       — Давай, Саня, разрешаю вгрызаться зубами, — он махнул рукой на импровизированный ринг, который представлял из себя огромный мат в середине зала. Специально сделал акцент на зубах, потому что помнил, как она могла перегрызть глотку. Романова была хороша в борьбе руками, эта же — максимально пыталась не использовать своё тело, находила обход.       Ссутулившись, Соколова следила за тем, как ключ повернулся в её наручниках, и как завороженная начала мотать на руки эластичный бинт, зная, что он никак ей не поможет, если решит не отбиваться. Вдовы на готовности, ждут приказа, оглядываясь по сторонам. Когда-то всё это казалось настоящим, сейчас — фальшивым. На языке ощущался привкус крови, один из побочных эффектов транквилизаторов. Приятного похода в ад, Соколова. Можешь попрощаться с зубами и ровными костями носа.       — Убить, — эхом раздался голос Дрейкова в зале.       И Соколова резко обернулась. Какой смысл было издеваться все это время над ней, чтобы спустить пять десятков вдов на неё с приказом об ликвидации? Девушки ринулись на неё со всех сторон, атакуя каждая своим коронным движением. Как мухи на мёд. Саша не могла разорваться; приняв первые два удара, она упала на пол из-за толчка под колени. Изначально силы были неравными, что уж говорить о приоритете. В голове у Соколовой была мысль о том, что теперь понятно, почему Наташе удалось сбежать и стать мстителем. Она была смелее, сильнее и расчётливее — приоритет первой программы.       Саша наобум ударила одну из вдов, та отлетела на полметра, и у неё даже получилось на секунду освободиться от многочисленных рук девушек.       Убить — здесь это ведь так просто. Налететь толпой, как стая диких гиен, и разорвать на части, не оставив ничего, кроме мокрого места. Обглоданные кости будут валяться по коридорам, и никто не удосужиться их убрать; трофей, в качестве напоминания о том, что так будет с каждой, кто решит, что может обмануть Красную комнату. Пусть сдохнет как последняя тварь, не имея ни сил, ни желания защищать саму себя; пусть вспоминает, как пыталась сбежать; и пусть умоляет прекратить, чтобы удовлетворить его зависимость от чужих эмоций.       Но она не молила. Рассеянно пыталась оттолкнуть от себя других девушек, прикрыть голову руками, но не рассчитала, что будет схвачена за волосы, поднята вверх и ударена головой о бетонный пол. Глухой удар эхом отлетел от стен, лаская слух Дрейкова. Лужа крови появилась мгновенно. Расплылась красиво, медленно, принимая форму красного налитого сочного яблока. Вдовы встали по стойке смирно, глядя на генерала, ожидая приказаний и пытаясь понять, мертва ли Соколова. Он кратко кивнул им и указал на выход.       Разглядывая картину, Дрейков расплывался в улыбке, водя указательным пальцем по небритой морде. Зачем ему мёртвая девка на полу спортзала, если она была не просто тем, что накормит его эго. Теперь у него было то, что он кинет, как собаке кость, стае голодных волков, называющих себя Мстителями.       — Красота-а, — протянул, будто смакуя кровь Соколовой. — А теперь отправим это Романовой, ей понравится.