There will be pain

Любить значит страдать. Чтобы не страдать, надо не любить, но тогда будешь страдать от того, что не любишь. Поэтому любить — значит страдать, но не любить — тоже значит страдать, а страдать — значит страдать. Чтобы быть счастливым, надо любить, значит, надо страдать, но страдание делает человека несчастным, поэтому чтобы быть несчастным, надо любить, или любить, чтобы страдать или страдать от избытка счастья. Жалко, что ты за мной не записываешь.

Can you feel my heart? — Bring me the horison

      Глухой стук сердца можно было услышать в полупустой комнате. Это былое укрытие, практически не изменилось с того времени, лишь углы комнаты покрылись плесенью от перепада температур, и местами отстали обои. Не обжито и пахло так, словно это был подвал. В воздухе не витало ничего, что могло бы напомнить о том две тысячи одиннадцатом. Ни чувств, ни дыхания, ни картины по номерам, что висела в дальнем углу. Да даже бутылок из-под пива не было. Ровным счетом ничего, кроме двух людей, ставших чужими друг другу.       Он стоял в дальнем углу комнаты, держа руки в карманах и не сводя взгляда с трубки, что тянулась от её вены к капельнице. Хреново. Он ничего не понимал в этом, но с войны остались минимальные знания, которыми удалось воспользоваться, лишь бы она не умерла у него на руках. Девушка не приходила в себя уже четвертые сутки подряд, и Барнс каждые полчаса проверял её дыхание, боясь, что всё закончиться там же, где началось. Взгляд его был рассеянным и потерянным где-то во множественном количестве одеял, которыми была укрыта Соколова.       Три дня назад он судорожно стирал с её лба наметки маркера, бережно вытирал тело от крови и дул на ранки, думая, что так будет легче. Но она была простой игрушкой в его руках, которая не чувствовала бесконечного потока боли. Александра была замкнута в аду собственного мозга, который преподносил ей яркие картинки собственных пыток. Среди этого всего мелькала картинка маленькой девочки с серыми глазами. Начало конца для чего-то. Она карабкалась, кричала, но все это происходило не наяву, а где-то в глубинах её фантазии. — Папа! Папа! Папа! Папа! — Закройте ей рот, я не могу больше это слушать. — Нет! Отпустите меня! Папа!       За дверью на самом деле стоял Сергей. В своём привычном амплуа: в очках, слегка удлиненном пиджаке, с небольшим кейсом в руках. Он стыдливо кидал взгляд на стекло, позади которого кулаками била дверь тринадцатилетняя девочка. Она кричала, что есть мочи, а он делал вид, что и вовсе её не знал. Продолжал вести разговор так, будто её вообще не существовало ни в его жизни, ни в том помещении. Он считал, что так будет лучше для всех. Не только для него.       Девочку дернули за воротник, тут же отрывая от двери, и она закричала, что есть мочи. Но Сергею было плевать. Для себя он знал, что она сможет противостоять всему этому, а значит мог быть уверен, что сам останется в чистейшей безопасности. Как бы не так. Для него работа всегда стояла где-то в поднебесье, для него он сам был там же. А что на счет неё? Чистое дополнение, что лишь напоминало жену, своими волосами и манерой общения в раннем возрасте. — Стреляй.       Огонь. Много огня. — Мама.       Боль. Оглушение. — Проснись, Александра. Давай.       Россия. Санкт-Петербург. Сентябрь. Уничтожение. Боль. — Если они найдут… Если они только найдут меня… — Не найдут. Прятаться всегда нужно на видном месте. Мы у них под носом.       Под носом. Как же. Она тогда и подумать не могла насколько сильно привязалась к тому моменту.       Больно. Из раза в раз больно. Она уничтожала изнутри, словно яд. — Соколова мертва.       Барнс дернулся, словно выходя из сна. Он действительно последние полчаса, практически не моргая, смотрел на её руку, где было слишком много шрамов. Он понимал, что так жили все девушки Красной комнаты, но всегда ему казалось, что именно ей доставалось то, чему она попросту не могла дать отпор. Наташа могла, потому что изначально знали, кто станет лучшей. А Александра, словно козел отпущения, была просто подопытным кроликом и второстепенной игрушкой, которую ставили словно мишень.       Перевел взгляд на её лицо и тут же до скрипа сжал бионическую руку. Для него этот бесконечный поток одинаковых суток превращался в день сурка. Джеймс лишь изредка покидал комнату, чтобы сходить в туалет и съесть последние остатки пищи. В глубине души он понимал, что вариант того, что она проснется после подобного — минимальный, а все равно продолжал стоять рядом, словно подталкивая её на выход из этого сна. А вдруг. Вдруг повезет и она откроет глаза. Но она не открывала.       Она же была бойцом. Он же именно так её называл — «боец». Соколова буквально могла увернуться от пули, пережила открытый перелом бедра и свободно бегает от потенциальных убийц на больной ноге. Тогда почему не могла пережить голимый эксперимент Дрейкова. Барнс мусолил это у себя в голове днями и ночами напролет, считая, что именно эти мысли смогут ему свыкнуться с данной ситуацией. Но сам факт того, что они вновь находились вдвоем в этой квартире — сжирал его изнутри заживо.       Примерно через два часа он вышел из комнаты, громко выдохнув. Джеймс поддерживал связь только со Стивом, которому наплел про то, что ему слишком тяжело находится в обществе, где как минимум половина его ненавидит. Сказал, что ему нужно немного пожить свободно — без Ваканды, без Мстителей. Хотя сам был уверен, что Старк уже давно пробил его местонахождение. Черт с ним. Сейчас он чувствовал себя двояко. Ведь больше всего на свете Джеймс ненавидел её — Соколову, лежащую в соседней комнате. Он ни за что на свете не спас бы её — был так чистоплотно уверен. Теперь они, получается, стали квиты. И он мог бы забыть о ней раз и навсегда. но что-то не получалось.       Каждый раз закрывая глаза, начинал думать о том, насколько она пострадала, и как ей помочь. Но ответов не было. Так же как не было и сознания девушки. Он же понятия не имел, что происходило с ней за эти пять лет. Ладно он — полноценная реабилитация в Ваканде, после очередного захвата ГИДРой, полное очищение кода из мозга, и кошмары по ночам. Но она? Кто она, что она, где она, с кем она. Ничего. Лишь та мелкая информация о том, что она причастна к коду, который получает правительство. Внезапная угроза уровня Мстителей, абсолютно также внезапно вывела на неё. Это выглядело странно.       Джеймс сел на диван, сильно надавливая себе на веки, чтобы облегчить жажду сна. Дернув из стола листок и ручку, решил накидать хоть что-то. Не верил он, что она могла вот так просто засветиться, пять лет умело скрываясь. Еще и перебралась в США, будто знала, что её именно тут и заметят. Хотя Россия ей никогда не нравилась. И никакие доводы не нужны тут. Она принадлежала Красной комнате, та в свою очередь — находилась в России.       Мужчина написал лишь имя девушки в центре листка и тут же скомкал его, отбрасывая в сторону.       Сегодня он поспит. Теперь уж точно. Завтра сходит в магазин и начнет жить так, как рассказал Стиву — обычной жизнью человека. Если Соколова очнется — это будет уже её проблема.       Утром следующего дня ничего не изменилось, за исключением щетины Барнса, от которой уже стоило бы избавиться. Он на самом деле уже не понимал какой сегодня день и час. Двигаясь по коридору в направлении спальни, прислушивался к каждому шороху и звуку, но создавалось ощущение, что он лишился слуха, — настолько в квартире было тихо. Соколова лежала всё также. Поднеся тыльную сторону ладони к её лицу, он ощутил еле слышное дыхание, и громко выдохнул. Она была жива. И теперь к Барнсу в голову закрадывалась мысль, что лучше бы она умерла. Не мучались бы оба.

      «Я жив. Никого не убил. Кошмаров не было — Б.»

      Глупая привычка подписывать себя в конце еще со времен Второй мировой. Словно Стив и сам не поймет, что это был он. Но так в действительности было видно, что Джеймс принадлежал сам себе, и писал именно он, а не Зимний солдат. Вторая его личность не знала, кто такой Баки. Всего маленькая буква в конце означала очень многое.       «Что ты делаешь в России?»       Высветилось сообщение. Роджерс в свою очередь не подписывался, потому что жил в современном мире немного больше чем Барнс. Старк уже озвучил всем, что в их «новых» Мстителях дезертир. Джеймс, взяв в руку телефон, тут же сжал его и, если бы он находился в бионической руке, то точно увидел бы свой конец.

Говорю же, пытаюсь отделиться от общества США и ГИДРы в том числе. Россия не такая плохая страна, как вы все дружно считаете. — Б.

      Следующее сообщение Роджерса Барнс попросту решил не читать. Его порядком раздражала эта заинтересованность в его персоне. Словно никто не верил в то, что он мог измениться. Слишком много опеки от человека, которого в молодости самого нужно было опекать. Вот в такие моменты он вспоминал Соколову, которая, видя как в нем нарастала агрессия, не пыталась его успокоить. Она сама была такой же больной на голову, что, в самом начале, они могли просто наставить друг на друга пистолеты. Более того, ей не приходилось вызывать эту агрессию в нем — она, в точности как у Халка, была у него всегда.       Да и вообще Соколова просто знала, что могла получить от второй личности Джеймса незабываемый подарок, которым, кстати, довольствовалась до сих пор. Но, сравнивая их возможности, Джеймс — суперсолдат, она же — неудачный эксперимент с высоким болевым порогом, можно сказать, что Соколова очень даже хорошо физически могла его подавить. Конечно пострадала бы знатно, но всё же. Их характеристика буквально одинаковая: оба убийцы мирового масштаба, у обоих конечности не в порядке, оба с нестабильной психикой. Вот только, если Барнс жалел о поступках сделанных Зимним солдатом, то Соколова — считала это должным, ведь с абсолютно чистым разумом делала то, что делала.       Мужчина периодически замечал, что она задорно улыбалась, когда говорила о своих поступках. Ей было весело от того количества народу, полегшего от её же руки. Это всего цифры составляющие жизнь классического убийцы. Просто кто-то жалел о них, а кто-то гордился. Может, если Соколова не очнется, так будет лучше? У неё не будет соблазна взять в руки оружие и лишить жизни еще с десяток человек. У Барнса просто неконтролируемая агрессия, у неё же — жажда крови, которую ей привязала Красная комната.       Джеймс порылся в кухонном ящике, где ранее они хранили местную валюту. Курс рубля порядком изменился, поэтому на тысячу, которую он наскреб копейками и скомканными бумажками, многого не накупишь. Но ему нужно было чем-то питаться, тем более, что последние деньги, которые у него были с собой, Барнс потратил на физраствор для Соколовой. Ни сна, ни пищи — словно в робота превращался.       Впервые за всё время, что в две тысячи одиннадцатом, что сейчас, — он вышел на улицу днём, не боясь быть пойманным. Ведь, получается, его реабилитировали. Теперь он просто сержант Джеймс Бьюкенен Барнс. Просто со слегка мутным прошлым. Хоть Ваканда и освободила его от железных пут ГИДРы, всё равно что-то в нём его самого пугало. Будто Зимнего просто заперли в банке, откуда он не мог выбраться, но был живым. Наверное, именно поэтому Баки и помнил все события программы.       А еще помнил боль. И сейчас, переключаясь с Соколовой, он мысленно возвращался в тот день, когда она снимала самостоятельно ему шифр с мозга. И, если Шури делала это безболезненно, то эта пыталась отвязать боль от шифра точно таким же способом. Просто это было сделано не с жестокостью, как это делала ГИДРА, а с огромными усилиями и, наверное, любовью, будто от его спасения зависела её жизнь. Ведь в тот день они буквально должны были убить друг друга. Он был её миссией. Она — просто оказалась у него на пути.       Барнс не скрывался, как тогда в Вене, хотя по привычке прислушивался ко всему, периодически оглядываясь. Его взгляд был жутко тяжелым и пронизывающим. Серо-голубой цвет глаз только добавлял холода к образу мирового убийцы. Джеймс отдал бы все деньги мира, только чтобы снять с себя этот ярлык. А вот Соколова повесила на себя ещё с сотню таких же, лишь бы её перестали донимать. Всё, что скрывал в себе Барнс, — бионическая рука под названием «плохое кровообращение». Благо, в России начинались холода, и на него не будут глазеть, как на ненормального.       Ему стоило привыкнуть к современной жизни. В самой развитой стране на планете он был отшельником, живущим в хижине, а что говорить об очном современном мире. Вот так просто он не ходил в супермаркет с тридцать седьмого года. Даже тогда, когда Соколова его вытащила, он не намеревался погружаться в реальный мир. Поэтому это всегда делала она. А теперь, вместе с потоком людей, ходил мимо стендов с самой разной едой, о которой он мог только читать в те года. Джеймсу было не по себе, когда он из раза в раз останавливался с одним и тем же отделом. Ходил просто по кругу, не в состоянии разобраться, где находилась нормальная пища, а не сотни тысяч различных соусов.       И он порядком начинал напрягаться, держа в руках пустую корзинку для продуктов. Со стороны Барнс выглядел смешно. В прямом смысле находился не в своей тарелке, постоянно хмурился, пытаясь вспомнить значение того или иного слова на русском. Словно с программой Зимнего солдата стерлось и минимальные знания языков. Под нос ругнувшись, Джеймс оглянулся по сторонам и наконец заметил проход в другой отдел. Ему уже не хотелось мудрить, и он готов был просто купить упаковку яиц, молоко и сливы (для чистого перекуса), но он вышел в кондитерский отсек.       Такого изобилия еды он давно не видел. А в дальнем углу стоял огромный телевизор, по которому крутили новости. Звука Джеймс не слышал, но видел картинку. На экране было его лицо и заключение суда. Неужели в России больше нечего обсуждать, как его реабилитацию? Будто от этого что-то поменяется. Сцепив зубы, Барнс быстро двинулся в следующий отдел, наконец попав в нужный. Не заглядывая на цены и даты изготовления, взял бутылку молока и яйца. И, на удивление, сразу за молочным, были фрукты и овощи.       Казалось бы — самое сложное позади. Вот только Джеймсу никак нельзя было избежать разговора с кассиршей. Он сделал вид, что просто глухой, жестом указав на уши. Даже от пакета отказался, засунув все подмышку. Только выйдя из супермаркета, мужчина наконец задумался, почему в их квартире есть и свет, и вода. Ведь он о ней практически и не помнил с того времени, как первый раз побывал там. Получалось, Александра оплачивала её, но при этом сама не жила в ней. Какой смысл в этом тогда?       Чем дольше она лежала в отключке, тем больше у Джеймса появлялось вопросов. Он не мог уже молчать, не мог думать, это уничтожало его изнутри. С каждым днём превращался в холодное железо, которое даже не могло здраво мыслить. Перешагнув порог квартиры, разулся, кинув ключи на тумбочку, и тут же зашел в комнату Соколовой. Без изменений.       Он же все сделал правильно. В точности, как на войне. Все раны обеззаразил, перебинтовал, следил за загноениями, пульсом и дыханием. Значит, девушка могла просто так долго заживляться. Но была одна небольшая проблема. В программе инициации, в которую попала Соколова, была химическая разработка, которая стимулировала долгую молодость и сильное здоровье, в том числе и быструю реабилитацию. Он вновь об этом подумал, и вновь разозлился. Со всей силы ударив бионической рукой стену, оставил на ней вмятину, размером с теннисный мячик.       Отвлечься. Включил какую-то программу, что вряд ли несла в себе какой-то смысл, на телевизоре в кухне и принялся готовить яичницу. Метод отвлечения был ни к черту. Первые минут десять, пока разогревал сковороду и перемешивал яйцо, — все остальное время, как идиот пялился в коробку, слов из которой не понимал. Оживился только тогда, когда учуял запах горелого. Тут же подорвался, хватая вилку со столешницы и быстро вываливая пищу на тарелку. Но поесть ему не судилось.       Его слегка передернуло, когда почувствовал что-то холодное в районе затылка. Джеймс аккуратно повел краем глаза и заметил, что сзади него стояла Соколова, держащая пистолет у его головы. Барнс медленно поднял руки, выпустив вилку, думая, что она наконец опустит оружие. До неё тогда, наверное не доходило, что он этот пистолет в мгновение ока из её рук выдернет, и скрутит её напополам. Именно поэтому мужчина и не делал этого. — Отключай свою ебучую программу, Зимний, — резко проговорила Александра. Значит, она думала, что сейчас перед ней находился никто иной как Зимний Солдат. — Она отключена, Саша, — спокойно ответил он и тут же его голова наклонилась ближе к груди — Соколова уткнула дуло сильнее. — Говорю же, перед тобой стою я — Джеймс.       Сзади — лишь её дыхание. Она не называла его как другие — Баки. Только изредка, когда просыпались какие-то глубокие чувства, а так — только Джеймс. Послышался звук предохранителя. Тогда Барнс понял, что с головой у неё сейчас непорядок. Он резко сделал шаг назад, хватаясь бионической рукой за пистолет в том месте, где находился цилиндр, и тут же отбросил его в строну с такой силой, что, ударившись об стену, магазин покинул своё назначенное место. Правой рукой сжал ей запястье, заведя за спину, а бионикой сжал горло, не сильно, лишь чтобы напугать.       Теперь она прислонялась к нему спиной. Её грудь тяжело вздымалась, а зубы были сцеплены. Она не смогла ему противостоять, собственно, как всегда. Брови Соколовой сходились на переносице, и она ритмично пыталась выдраться из его хватки. Но была чересчур слаба, и сама того не замечала. — Угомонись, — с нажимом произнес мужчина, ослабевая хватку на горле девушки, чтобы она наконец поняла, что он сейчас ей не враг. — Саша, ты в безопасности. — Пошел к черту, — дернулась, вот только Барнс не отпустил, вновь напряг руку. — Что ты вообще здесь делае…       И тут же замолкла, оглядывая место, где стояла. До нее медленно стало доходить, что это не Красная комната и не Детройт. Это Россия, пригород Питера, где была их с Джеймсом квартира. Эта убогая плитка на стенах, стилизованная под мрамор, въелась в память слишком сильно; скрипучий паркет, блестящий на солнце, и настенные часы, тикающие слишком громко. Её словно откинуло в прошлое, ведь Джеймс не раз вот так заламывал ей руку за спину, а второй прижимал к себе. Но всё равно не верила, что сзади нее стоял именно Баки, а не Зимний. Вот только не знала, как проверить. — Это я, Саша, — повторил мужчина уже ближе к уху девушки. — Зимнего солдата больше нет. — Барнс бы меня не нашел. А вот его второе «я» точно да, — скорее для себя, чем для него, прошептала она, а следом, ухватившись за нужный момент, ударила со всей силы свободной рукой в плечо бионики, что тут же волной перегрузилась и пластом упала на пол.       Для Джеймса это было неожиданно. Он тут же выпустил ее из своих рук, позволяя ей нанести ряд ударов в живот и лицо. Что она вообще думала, ударяя своими от силы пятьюдесятью килограммами? На теле Джеймса вряд ли даже синяк останется. Саша была очень слабой, не замечала, как удары стали хаотичными, а перед глазами плыло. Последний удар пришелся скорее ей, чем мужчине, потому что уже даже кулаки не сжимались. Барнс успел ее подхватить до того, как голова коснулась пола.       Уложив ее на кровать, вновь укутал как было, и осмотрел капельницу. Дура выдрала все с корнями. Он понимал эту ее одержимость, а еще понимал, почему она так среагировала. Сама ведь стала виновницей той ситуации в 2012. Нужно было не оправдываться перед ней сейчас, выиграл бы больше времени и, гляди, не отключилась бы. А так… Вновь без сознания. Посмотрев на нее в минуту, Джеймс вышел из комнаты и наконец получил хоть что-то для желудка. Только вот аппетита не было. Где-то в районе груди жгло, то ли от досады, что Соколова ни помнить, ни знать не хотела его, то ли от того мимолетного прикосновения ее спины с его грудью. Джеймс пытался не зацикливаться над этим, а все равно не получалось.       И что ей теперь говорить? Они разошлись, нет, не так, они разбежались и в тот же миг возненавидели друг друга. Не разбирались в том, кто виноват, а кто белый и пушистый. Случилось так, как случилось.       Доев свою незамысловатую пищу, Джеймс поставил тарелку в раковину, помыл руки и двинулся в комнату, где была Александра. Девичья смелость, конечно, ценная штука, но, учитывая состояние её организма, у нее как минимум разошлись швы на животе. А еще Барнс не скрывал своего интереса к внешней установке на ноге. Это было что-то вроде электромагнита, как у него на креплении бионической руки, только односторонне. Наверное, именно эта штука и позволяла ей передвигаться так, словно перелома и вовсе не было. Но установка не перекрывала многочисленных шрамов вокруг. И Джеймс абсолютно верно подумал, что она перешивала себе всё сама. Шрам на животе лишь немного раскрылся и покрылся сукровицей.       Смочив салфетку в спирте, Барнс поднес её к шраму, и тут же почувствовал на себе рефлекс тела Александры. Она, видимо, просто потеряла сознание в кухне, а боль позволила ей очнуться. Девушка схватила Барнса за руку, касающуюся её тела, и прожгла мужчину взглядом. На лбу выступила испарина. Джеймс лишь кинул на нее спокойный взгляд, продолжая делать своё дело. Ей хотелось что-то ему сказать, ведь не было привычки промолчать, но просто упала головой на подушку, шумно втянув воздух. — Я думал, у тебя высокий болевой порог, — сделал это вместо нее Барнс. — Индюк тоже думал, — с явным акцентом отрезала девушка. — Долго еще? — Я только начал. — Кретин, — пробубнила, кусая себя за губу.       Барнс остановился, теперь уже задерживая взгляд серо-голубых глаз на её лице. Начинала ли она его раздражать? Определенно. Хотелось ли ему ответить ей? Чертовски сильно. Но промолчал, лишь сильнее надавив, за что получил коленом по ребрам. — Съеби с моей квартиры, — тут же подорвавшись с места, воскликнула Александра. Но мужчина не шелохнулся, лишь пронзительно смотрел на неё, не вкладывая в тот взгляд абсолютно ничего. — Барнс, ты слышал. — Без меня тебя подадут в розыск, — непринужденно начал. Он и сам не понимал для чего, ведь ему было параллельно на нее ровно до тех пор, пока Красная комната вновь не решила над ней поиздеваться. Сейчас его отношение к ней вернулось к прежнему. — Не показывай мне свой характер и ляг обратно. — Пошел к черту, — вновь за свое взялась Александра. У нее мозг был как у подростка — ни одного аргумента или довода, просто сплошной поток оскорблений. — Мне не нужна твоя помощь, которую ты преподносишь мне, ради своего списка искуплений. Втошнилось, — она приложила ладонь к горлу, показывая где сидел у нее Барнс. — Тебя нет в моем списке, — в прежнем тоне ответил Джеймс. — Ляг на кровать. — Ни-за-что, — по слогам, как ребенок. Обхватила руками свой живот и только тогда поняла, как выглядела перед ним. — Гребанный извращенец. — Из всего этого я не видел только установки на бедре, — указал пальцем Барнс.       Он не обращал внимания на ее внешний вид, пусть хоть бы полноценно обнаженной стояла. Всё, чего в тот момент ему хотелось, — хорошенечко пригвоздить её к кровати, и чтобы она не дергалась. Еще полчаса назад размышлял, может, ей стоило умереть, а сейчас хотел в который раз спасти жизнь, чтобы не чувствовать себя должником. Но нельзя было сказать, что Джеймс был расслаблен, наоборот — напряжен до предела. Не знал, что ещё она может выкинуть, держась за свой изувеченный живот.       Тощая, как спичка. И синяки, скорее всего, уже попросту непроизвольно появлялись. Это не её нормальный вес, потому что ростом была немаленьким. Пятьдесят — слишком мало. Дрейков морил её голодом, ставил эксперименты, избивал до изнеможения, что Барнс хотел увидеть? Полногрудую Александру Соколову, что отлично дралась с ним? От той девки остался лишь отвратительный характер. Бедренные кости торчали, как у анорексички, грудь обвисла, и девушка кое-как пыталась рукой её прикрыть, живот к спине уже прирос, ведь за все четыре дня — всё, что попадало в её организм, это физраствор.       Она не шевелилась, за исключением лихорадочного покусывания нижней губы, где появлялись маленькие капли крови. Конечно, Джеймс мог бы позволить ей вот так продолжать стоять, а сам бы прожигал её взглядом, вот только ему поскорее хотелось это всё закончить. Поэтому он поднялся с кровати и, обхватив её двумя руками, вернул на кровать. Соколова дергалась, будто над ней сейчас опыт ставить будут. Она лупила его по настоящей руке, пыталась коленом попасть в пах, но снова не учитывала разницу в их весе, росте и возможностях.       Джеймс понимал, что если сейчас надавит, то оставит следы, которые не сойдут за несколько дней. И он не знал, что с ней делать. Перехватил обеими руками её запястья, расположив вдоль по телу, а сам прижал своей ногой её ноги в постели. Какое-никакое крепление сотворил, и теперь у неё получалось дрыгаться лишь головой. И для Барнса это была личная маленькая победа — усмирить белку в колесе. Конечно, минуты две ему пришлось еще потерпеть все её попытки выбраться.       И, как только она, поджав губы, прекратила, он продолжил обрабатывать и зашивать рану. Отпустив её руки, он расположил ноги по обе стороны от её бедер, и теперь ему на глаза упали отросшие волосы. Соколова судорожно хотела пнуть его коленом в лицо, но сдерживалась, потому что понимала, что тогда игла войдет ей глубоко под кожу, а никак не ему. Александра съедала эпителий с губ так, словно не чувствовала боли и привкуса крови вовсе. — Зачем? — нарушила тишину, когда Барнс дошел до середины раны. — Зачем что? — Джеймс, не поднимая взгляда, мотнул головой, убирая волосы с лица. — Спас меня зачем, — и тут же начала свою внутреннюю дискуссию: — Барнс, ты ненавидишь меня во всех смыслах. Ладно бы Зимний солдат — спас бы и прикончил бы. Но не ты. Как ты вообще нашел меня? Столько лет прошло.       Джеймс выровнялся, крепко сжимая в руке изогнутую медицинскую иглу. Что ей сказать? Что в нём что-то щелкнуло, когда он увидел видео? Или что он на самом деле через три минуты прикончит её? Сказал излюбленную фразу, как тогда Стиву: — Не знаю.       И продолжил своё дело. — Хорошо, — спокойно кивнула, хотя спокойствием там и не пахло. Она до треска сжимала простыню в своей руке, лишь бы не начать все в третий раз. — А сейчас зачем?       Шумно выдохнул, но взгляда не поднимал. — Я не могу на тебя смотреть. Такого не было даже со мной под воздействием ГИДРы, и точно не было с Наташей, чей мозг буквально Ванда разобрала на миллион маленьких кусочков, — он уже вышел из своей зоны комфорта, говоря о том, что изучил за последние полторы недели так называемой свободы. — Тебя уничтожили, Саша.       Девушка хмыкнула, отводя взгляд к окну. Ей тогда внезапно захотелось расплакаться от жалости к самой себе. Потому что она действительно не заслужила этого. Ведь Дрейкову, до поры до времени служила верой и правдой. И, когда должна была сбежать вместе с Наташей, не сбежала. А теперь являлась носителем третьей программы и штуки, способной изничтожить её мозг как диск при форматировании. — Откуда ты узнал о новом месте Красной комнаты? Даже я не знала о нём, — теперь уже хмурясь, начала девушка.       Барнс остановился. Сказать ей правду — и она сорвется, распсихуется. Ведь Мстители на самом деле хотели её прибрать к своим рукам. А он — потенциальный член их шарашкиной конторы. Нужно было очень быстро придумать какой-то бред, который сможет её образумить. И теперь он даже готов был соврать о собственных чувствах к ней. Это будет менее опасно, чем действительность. — Считай, я следовал нашей клятве.       Не осмелился заглянуть к ней в глаза, но его резануло где-то в районе груди, когда она, фыркнув, громко рассмеялась, превращая его слова в прах. «Клятва». Слова, которые обнулились в тот декабрь две тысячи двенадцатого. — Тогда скажи мне правду, — резко переменившись в тоне, Александра приподнялась на локтях, тем самым вновь заставляя мужчину остановиться. — Я отвечу только на один твой вопрос, Соколова, — резко поднявшись, проговорил Барнс.       Соколова. Сказал так, словно её фамилия была самой отвратительной вещью в мире. И она, будто всю жизнь мечтала задать вопрос, прошептала: — Зимний жив?       Взгляд Джеймса столкнулся с её взглядом, полный надежды и непонимания. Она правда боялась, что его вторая личность всё ещё существует. Александра казалась ему такой беспомощной в тот момент, как маленький ребенок, который замерз на холоде. Так её кожа становилась гусиной, а на губах выступали всё новые и новые капли крови. Какая-то часть его хотела обнять её, и сделать всё для защиты, а вторая — разорвать на части, лишить рассудка. И именно вторая часть считала, что всё сделанное руками и приказами Дрейкова — меньшее, чего она заслуживала. — Эта часть меня мертва. Он мертв.       Это казалось нереальным. Барнс и сам не верил в то, что теперь свободно мог говорить это, зная, что тот злополучный код больше не подействует на его мозг.       Соколова громко выдохнула, упав головой обратно на подушку. Из её рта прозвучал сдавленный всхлип, которому она попыталась попрепятствовать тыльной стороной ладони.