There will be pain

«Нельзя отрицать правду, увидев её» — The Musketeers

      — Всё, прекращай, Дже-еймс, — заливисто протянула она, закрывая лицо ладонью. — Это тебе не шутки.       Не шутки. Для неё всё и всегда не было шуткой. Другая. Тогда она была другой. Умевшей в секунду увернуться от пули, обладающей огромной властью над ним и, словно божество у язычников, умела остановить бесконечный поток крови в его сознании. Она не была ведьмой, не была гением. Просто внезапное столкновение идентичного самой себе, подтолкнуло к единичному эксперименту, который получился.       Это была комната в тёмных тонах голубого, но, если раздвинуть шторы и впустить солнечные лучи, можно было сказать, что стены наоборот — были светлые. Но это была выработанная привычка: плотно закрытая дверь балкона и тяжелые задвинутые портьеры, которые совсем не подходили под цветовую палитру. Это вообще не было похоже на квартиру, уж точно не обжитую. Словно две мыши, отыскавшие себе коморку, они ютились в однушке, где им было слишком комфортно.       Ведь действительно так. Скрипучий паркет, пахнущий деревом, будто его недавно уложили, круглый коврик у кровати с её стороны, чтобы холод не так сильно отдавал в ноги, приставка и телевизор в дальнем углу. На полу с десяток пустых бутылок пива — представление советской квартиры двух алкоголиков. На самом же деле, они просто не выходили на улицу. Хотя, если быть точнее, они делали это ночью, тогда, когда вокруг них никого не было.       А ведь идентичными были до мозга костей. Толпа заставляла их задыхаться, испытывать что-то неуютное, хотя всю жизнь они и находились в этой толпе, громкая музыка давила на перепонки, вызывая головные боли, что набатом отдавались где-то в животе. И оба не любили солнечные дни, будто подобная погода была создана только для счастливых. Себя они таковыми не считали. Вообще суждение о счастье было для них не то что ошибочным, — просто нереальным. Счастья нет, всё, точка.       Тогда на небе была полная луна, в силу которой девушка свято верила. Она верила во все, что так или иначе сопротивлялось её «природному» мнению. Если Бога нет, то она верила в человека, если не было ничего сверхъестественного — она верила в домового, который периодически крал любимую пару её носков, если не было сил — она верила в то, что сможет сама себя спасти. Это все противоречило тому, что в неё было заложено много лет назад. Этого попросту не могло существовать в её голове, пока она находилась в сетях. Сейчас, кажется, сеть стала намного прозрачнее, возможно, даже совсем исчезла.       Мужчина следом рассмеялся, заваливаясь сверху на девушку и убирая ее руки от лица. Небольшой шрамик на правой щеке каждый раз задевал его взгляд, и где-то внутри что-то ёкало, выдавая перед глазами картинку того, как он у неё появился. Сухие непропорциональные губы, открытые блестящие глаза, и приподнятые щеки. Ему плевать на всю серьезность, плевать на то, что было раньше, потому что в тот момент он был счастлив. И самое главное — это не было иллюзией.       Она была реальной. Смотрела на него, улыбаясь, протягивала руки к отросшим волосам, наматывая их на указательные пальцы, шептала что-то, как ему казалось, невнятное, ведь он воспринимал её слова как детский лепет, в котором не было смысла, а потом тянулась вверх, оставляя краткий поцелуй на его губах. От этого в животе разливалось тепло, а чувство тревоги тормозилось на долю секунды. И именно в тот краткий миг он начинал чувствовать себя человеком — не солдатом.       — Бак, — внезапно проговорила девушка, беря его лицо в свои ладони и задерживая зрительный контакт. — Что бы ни случилось, пообещай мне, что никогда не станешь меня ненавидеть.       Свет ударил сильно, проник примерно в середину мозга и отдался колющей болью. Сердце бешено колотилось о ребра, а в животе скрутился комок из липкого ощущения, которое принес этот сон. Он буквально ненавидел всё, где видел напоминание о ней. В том числе ненавидел и её. Ему очень сильно хотелось, чтобы какой-то гений изобрел сыворотку, подобную сыворотке супер-солдата, которая смогла бы стирать некоторые воспоминания. Барнсу в сотню раз легче проживать воспоминания о том, как он убивал людей, чем видеть каждый раз её лицо.       Её до ужаса отвратительное лицо с красными губами, которыми она зажимала сигарету, её серую шубу, в которую она куталась той единственной зимой, острые коленки, которые синели от холода, и трясущиеся руки, когда у неё случались панические атаки. Потекшую тушь, когда плакала, курносый нос, который она всегда задирала, идя по ночной улице, и тощие пальцы, на которые невозможно было подобрать кольцо. Каждую точку, ямочку, шрам. Волосинку, ресничку, тромбоцит и лейкоцит.       Но будь у него возможность убить её — он бы никогда этого не сделал.       У Джеймса было огромное количество вопросов к ней. Не складывался у него пазл. Для чего все это было нужно, чтобы потом, словно по щелчку пальца, всё прекратилось? Конечно, он понимал, что «втереться в доверие» — это лучшая тактика, которая уничтожит по всем фронтам, но всё же какая-то его часть верила и надеялась на то, что причина у неё была абсолютно другая.       Именно эта часть прошлым вечером вывернула Барнса наружу. Он не слышал Романовой, что констатировала факт присутствия на видео Соколовой, единственное, что видел, — это она. Худая как спичка, с редкими волосами, с бледной кожей, окруженная стаей голодных волков в виде запрограммированных девиц, которые выполнят любую команду. На виске у него в тот момент выступила венка, а зубы, кажется, скрипнули. Взгляд заметался по мизерной картинке в руках Романовой.       У него в тот момент сработал инстинкт. Он готов был сорваться с места, схватить кожаную куртку и первым рейсом прилететь в гребаную Россию и снести голову Дрейкову. Но это был лишь инстинкт, мгновенное рвение и желание спасти её, вытянуть из этого логова и поставить на ноги, еще хоть раз коснуться её тела.       — И? Соколова — это вовсе не тот человек, которого я бы посоветовал тебе спасать.       С этими словами ушел, оставив Наташу одну с глазами на мокром месте. Не это она ожидала услышать. И не это она ожидала увидеть. Барнсу было абсолютно плевать на происходящее, в том числе и на Александру, которой, возможно, уже не было в живых. Но и сама она не поедет её вытаскивать. И дело даже не в конце их дружбы. Последняя встреча Дрейкова и Романовой прошла отвратно, учитывая, что теперь девушка знала о намерениях красной комнаты.       Управлять или уничтожить Мстителей. И поджилки у Романовой задергались от понимания того, что она уже давно могла сказать об этом. А теперь на её совести труп Соколовой, что даже спрятаться нормально не смогла. На этом все. Концерт окончен, а вдовья кровь всегда будет течь в её венах.       Послевкусие у сна было долгим и неприятным. Наверное, все сны, которые показывает нам именно память, всегда будут самыми тяжелыми. Он тогда стоял напротив зеркала в ванной, облокотившись ладонями на мраморную поверхность стойки раковины, и неотрывно смотрел на своё отражение. В голове он громко кричал о том, как сильно себя ненавидел. Но это читалось и во взгляде, где не было ничего человечного. И, казалось, Джеймс вот-вот поднимет бионическую руку и ударит зеркало, что то разлетится на миллион кусочков. Но вместо этого идеальную тишину нарушило эхо, сотворенное ударом капли о мрамор.       Барнс тут же опустил взгляд вниз, и тут же поднял его обратно, на своё отражение, где теперь кое-что изменилось: на щеке остался мокрый след от слезы.       — Я же оставляю этот след? — затейливо улыбнулась она, запуская руки в его волосы еще сильнее. — Ну такой след… — начала объяснять, потому что взгляд мужчины ясно давал понять, что он не знает, о чем речь. — Вот не было меня в твоей жизни, а тебе кажется, будто я всегда рядом была. И когда даже не хочешь меня вспоминать, это по случайности случается. Оставляю?       Он не дал тогда ответа на этот до жути странный вопрос. А теперь наконец понял. Она имела чертовскую способность въедаться во все, чем себя окружала. И да, оставляла след. Спустя время он до сих пор может слышать запах её духов на улице и в толпе видеть похожую темную макушку. И, наверное, именно этим следом ему и придется идти, потому что рука всё-таки сжалась в кулак, а зубы в который раз скрипнули.       — Черт бы тебя побрал, Саша, — плюнул это в пустоту и вышел из ванной.       Его вновь запишут в преступники мирового масштаба, как только он перешагнет за порог штаба Мстителей. Особенно, если он пересечет границу США и отправится по направлению к России, куда сейчас направлены чуть ли не все разведывательные установки Пентагона. Конечно, первым делом вздебоширится Старк, начнет говорить о том, что вообще глупой затеей было доставать Белого волка из Ваканды, пусть лучше там и сидел бы остаток своих дней.       Он больной. Чокнутый идиот, который всю жизнь жаждал свободы и готов так просто от неё ускользнуть, лишь появилась возможность. Это была его реальность, где всегда была одна дорога — обо всем жалеть, испытывая неумолимое чувство обязанности спасти тех, кто даже не заслуживал этого. Он не надеялся попасть в рай, что уж говорить — и в чистилище тоже. Но ему хотелось, чтобы вода в его котле была менее горячей, чем в остальных. Как в старой советской игре, где волк собирал яйца, — он пытался словить людей, которым разрушил жизнь, и хоть чем-то им помочь.       Мстители сейчас лишь условное название, команда Старка и команда Роджерса — не больше. Все они сами по себе — преступники, и, если бы не Росс, половина из них сидели бы сейчас в Тихоокеанской тюрьме, стуча пальчиком о плотное стекло, перекрывающее доступ к выходу. И в голове Барнса мигом сложился хороший такой план так называемого побега. Сейчас он не вспоминал о вчерашних словах, да и вообще у него была стопроцентная уверенность в том, что Соколова жива и невредима.       Жаль только то, что ему не было известно, насколько сильно её затылок бился о бетонный пол при падении, как сжимались её органы в единый комок, когда ноги девушек то и дело вбивались в её живот, или как трещали её кости, когда руки заламывали за спину. Он был точно уверен, что она жива и встретит его с распростертыми объятиями. Но на деле же она даже не догадывалась о намерениях Барнса спасти её зад. У её мозга было семь минут жизни, а тоннель, в конце которого виднелся белый свет, не был таким уж и далеким.       Сутки. Сутки он потратил на то, чтобы купить два билета на самолет с пересадкой во Франции. Не собирал каких-то вещей, через ВПН только зашел на карты, и нашел то место, где ГИДРА когда-то оставляла запасы оружия для его миссий. Ему казалось, что там точно должно было остаться хоть что-то, пусть то будет даже какой-то пистолет. Если в открытую возьмет из оружейной — все тут же поймут, что он пытается усидеть на двух стульях, что, по сути, так и было. В буквальном смысле ничего не взял с собой с базы мстителей.       Вряд ли Дрейков знал, что программа инициации Зимнего солдата развалилась с крахом, поэтому Барнс и решил вести себя так, словно он всё ещё под воздействием. Так на него будет обращено меньше взглядов и попыток убить — ведь его славное имя теперь известно каждой собаке после взрыва в Лагосе. Его ведь привязали и к этому, убийца мирового масштаба как-никак, а значит, замешан во всем. И Джеймс с тяжелой душой, после разморозки, принял этот факт. Все равно хуже уже не будет. Будет, и очень скоро.       Все попытки Барнса слиться с толпой из раза в раз громко разрушались, все же не так давно его историю громко осветили на весь мир, из-за чего он имел теперь некоторые проблемы не только с КПП, но и с тем самым народом, что глазел на него, будто в зоопарке. Его металлическая рука вновь надежно спрятана в кожаной перчатке, взгляд напряжен, но при этом переключается с плитки на плитку на полу аэропорта. Его не могли не выпустить — сейчас-то он полноценно оправдан благодаря борцу за справедливость с фамилией Роджерс. Но от этого легче не становилось.       — Джеймс Бьюкенен Барнс, — держа перед собой паспорт Зимнего солдата, громко зачитал пограничник. И тут же ухмыльнулся, колко цепляясь взглядом за лицо Баки. — Удивлен, как же быстро вы решили покинуть страну, когда-то готовы были за неё воевать.       — Я и сейчас готов, — пробубнил Барнс, крепко сжимая небольшую полочку стола, за которым стоял работник.       — Готов он! Ха-ха, — теперь уже громко рассмеялся и, поддавшись вперед, тихо проговорил: — За тобой тщательно следят, Барнс, и твоя поездка в Россию не останется без присмотра, — вернувшись на прежнее место, замурчал себе под нос гимн США и, будто невзначай добавил: — Если Соколова пересечет границу, сядешь и ты, и она в Тихоокеанскую.       Поставил штамп в паспорте и, словно ничего не было, отдал его Барнсу, крепко сжавшему челюсти. Больше всего он ненавидел псевдо-власть, которой обладали все эти штатные работники. Говорили они так, будто он и сам этого не знал, потому что как только пересечет границу, начнется чистая незаконная деятельность. Ему придется поставить барьер в своей голове, который вновь сделает из него машину для убийств. Но ведь убийство подобных себе не является грехом.       За время полета он даже ни на секунду не задумался о том, что Дрейков действовал радикально, приказав убить Соколову. «Правитель» Красной комнаты знал, что кто-то, да прискачет на помощь этой девахе, которая никогда ничего хорошего никому не сделала, но почему-то её все дико любили. И это проявлялось даже в Мадам Б, которая тренировала остальных девочек до изнеможения, а этой давала поблажки. В Соколовой никогда не видели идеальную убийцу, никогда не пытались сделать верх совершенства, как это делали в Романовой. Ей просто везло.       Слова Барнса о том, что она лучше шпионила, чем убивала, были сущей правдой. Да, если разозлить её, она могла навредить; да, если сосредоточится, она сможет попадать точно в цель, но партизанкой она была в сотню раз лучше. Ей не нужен был пистолет, чтобы узнать, о чем говорят в правительстве, и не нужны были боксерские перчатки, чтобы узнать, с какой стороны на неё кинут западню. Она была своей среди чужих, и только поэтому, нося под юбкой установку, которой могла изничтожить разом десяток человек, не пользовалась ею.       Её не знали в лицо, могли только на слух воспринимать фамилию и хмыкать, когда говорили о роде деятельности. А она, стоя рядом, восхищалась, собственной же личностью. Она могла быть любовницей банкира, горничной президента или стриптизершей известной сети баров. Кем угодно, только не самой собой. В рюкзаке ведь можно было найти с несколько десятков разных паспортов на другие имена и даты рождения. И только благодаря отцу Соколова могла прятаться по всему миру, и речь шла не о деньгах. На простом уровне владела несколькими языками без акцента и могла слиться с толпой, в отличии от Барнса.       Франция не принесла никаких эмоций. Джеймсу лишь по ушам резанул девчачий крик, что оповещал об огромной радости прибытия в Париж. Кому-то было достаточно такой мелочи, чтобы плакать от счастья. Он такие слезы видел всего раз в жизни. И то, сейчас он не был уверен в их искренности. Странно, но последние три часа в его голове была настоящая тишина, не нарушаемая ни мыслями, ни чужими разговорами. За исключением часовни, стрелки которой остановились на полночи. И звук этот намертво въелся в его голове, словно отсчитывал минуты до конца.       Лучше бы это был конец.       Примерно двенадцать часов в дороге, и Барнс ступил на заповедные земли матушки-России. Не было животного страха или даже банальных переживаний. Предстояло просто добраться до пригорода Питера, найти небольшое укрытие ГИДРЫ, где, он был уверен, ещё точно что-то осталось из оружия. А дальше уже наобум, лишь догадки о том, где находилась новая база Красной комнаты.       И только идиот решит, что сможет справиться в одиночку.

***

      Пять.       Четыре.       Три.       Два.       Один.       Песня убийцы.

      Пять, четыре, три, два, один. Звонкий выстрел раздается вверху. Пять, четыре, три, два, один. Он пришел сюда один. Пять, четыре, три, два, один. Больше не останешься ты один. Ла-ла-ла.       Слабее остальных, выскочка, не умеющая держать язык за зубами, ла-ла-ла.       Воссоздать. Обратить. Преобразовать.       «— Привяжи её сильнее!»       «— Босс, не получится, она сопротивляется».       Схватив её за щеки своими толстыми пальцами, попытался пригвоздить голову к деревяшке позади, будто была пластмассовой куклой, но в ответ лишь получил широкую улыбку, за которой виднелись зубы в крови. В следующий момент она кашлянула, выбрасывая из себя излишки крови, и наконец раскрыла глаза.       Ла-ла-ла.       Это была страшная сказка, где её тело находилось под углом сорок пять градусов над полом, а лопатки дотрагивались друг к другу. Запястья перетянуты железом, поверх которого обвязаны веревки, а по всем открытым участкам кожи можно было увидеть только неестественный цвет. Даже такая тварь, как Дрейков, не мог смотреть в её красные от лопнувших капилляров глаза. Постоянно трясся, намереваясь врезать ей разок-другой, как только она открывала рот.       — Что, дядя, не получилось, да? — Соколова себя не слышала, но если бы смогла сделать это, точно не поняла бы, что это говорит она. Вдовы гатили её безжалостно, полноценно забирая любую возможность дышать.       Голос у неё был, как у советской игрушки — солдатика, которого некачественно изготовили; скрипел и, словно у него садилась батарейка, пропускал по несколько букв. Но смысл был понятен. Она в открытую смеялась Дрейкову, её убийце, в лицо, выводя его из равновесия. Это теперь не просто Красная комната, это личный котел Соколовой, в котором её пытают изо дня в день. Хотя в сознании она пару часов.       — Да если бы не я, — Дрейков ещё сильнее сжал её скулы, — ты бы гнила уже под землей.       Александра вновь потянула носом скопившуюся кровь и выплюнула её к ногам генерала, что тут же отдернулся, будто это не было его достижением — девка наконец-то выплевывала свои органы.       — Так чё мне тебе теперь, ноги целовать? — в этот раз слова были громче и еще сильнее вывели на эмоции Дрейкова.       Он, схватив её за поредевшие волосы, дёрнул на себя, из-за чего тут же услышал крик. Генерал в прямом смысле выламывал ей кости, которые ещё не успели срастись после первых двух раз. Характерный хруст последовал, когда второй присутствующий ещё сильнее затянул железки на локтях Соколовой.       — Можешь и ноги, — процедил Дрейков. — Ты жива, Соколова, а значит, я должен понять, что в тебе такого особенного, что тебя не берет чистая боль.       — Ты мне жизнь испоганил, — неизвестно откуда взяла силы и сама дёрнулась вперёд, пытаясь сомкнуть зубы на запястье Дрейкова, который тут же отдёрнулся от неё. — Всади мне пулю в лоб.       — Обойдешься.       Кивком дал второму знак, чтобы тот начинал, а сам вышел за стеклянную ограду, будто в зоопарке. Клетка для любителей садизма. Все это было совершенной технологией, которая помыкала ею, как хотела. Соколова лишь могла закрыть глаза и молить о скорейшей смерти. Потому что там, среди вдов, она делала всё, чтобы её прикончили. Конечно, инстинкты самозащиты давали о себе знать — отбивалась, вгрызалась зубами, но, так или иначе, не делала этого, чтобы выиграть.       В тот момент она прокляла Наташу. Она же лучшая из вдов, её же не берут пули на вылет и ножи сквозь все тело. Это на ней должны ставить опыты, а никак не на Соколовой. Романовой бы уже прискакали на помощь, вынесли бы двери, снесли бы голову Дрейкову. А Соколова слабое звено только самой себя, и только она могла себя спасти. Но, увы, вывихнутое плечо, кровь, которая стояла у неё в животе, и тошнота еле держали её в сознании, что уж говорить о побеге или попытке сопротивляться.       Звонкий хруст твоих костей послышится на закате. Ла-ла-ла.       Вот только не песня это была. А её крик будто из другого измерения, который вырвался из глотки, когда на ней впервые применили то, что применяли на Зимнем солдате. Для обычного человека — это поход на электрический стул, для неё же — процедура на семь минут в физический и моральный ад. Дрейков неотрывно смотрел на то, как дергалось её тело, через которое проносился ток, и беспрекословно думал, что его программа чистки была совершенной.       Та, которой давали поблажки, та, которая не могла пробежать и с десяток кругов, переживала муки, которые ещё ни один человек после Барнса не смог пережить. Сейчас он создаст его копию, буквально две минуты, и у него будет Таскмастер, которого можно будет использовать, как угодно, а не просто для убийств. Добро пожаловать в мир Красной комнаты.       Минута.       — Система безопасности? — спросил работник, чья рука внезапно дрогнула над экраном.       Дрейков дернулся в сторону, где стоял экран, и тут же его черты будто проняло судорогой. Глаза расширились, а обросшее жиром сердце забарабанило о ребра с бешеной скоростью.       — Не завершать, пока не прикажу! — провел жирным пальцем по панели, тут же срывая вдов на главный вход. — Не знал я, Сашка, что всё-таки ты его спасла.       Пробубнил и тут же повернулся к людям, которые будут спасать его зад от обстрелов. Чуть ли не под белые рученьки его схватили и поволокли вниз, где были другие проходы. Он же, глупый, думал, что его голова кому-то нужна, поэтому и кинулся. И на самом деле считал, что с несколько десятков девушек смогут остановить мирового убийцу со сломанным рассудком.       Барнс не пытался убивать, просто расчищал себе путь, периодически выпуская пулю в лоб, когда не мог отбиться. Всё-таки он знал, что они не по собственной воле. Но раньше он убивал даже тех, кто просто видел лишнее. Сейчас всё же чувствовал вину за то, что делал, но помнил об основной цели.       Сирена, разносящаяся по всем этажам эхом, красный мигающий свет — всё это смешивалось в её голове и рту, заставляя просто рыдать и умолять о том, чтобы прекратили. Либо прекратили, либо быстрее убили. А вот врач, которому приказали не останавливаться, и не собирался этого делать. Он нажимал кнопку за кнопкой и не видел границы. Для него это была просто игра, простая работа, за которую он получал деньги.       — Пожалуйста, — в минутном перерыве послышался её голос. Руки уже свободны, она лежала на небольшой кушеточке с начерченным на лбу пунктиром. — Умоляю вас. Прошу, хватит. Убейте меня, но не мучайте.       Врач обратил на неё свой взгляд, где не было ни капли сострадания, а следом ввел иглу ей в вену.       — Что там? — прошептала, не в состоянии сдерживать слезы, что уже просто непроизвольно текли.       — Паралитик, блокирующий голосовые связки, — ухмыльнулся, тут же увидев, как Соколова отвернула голову в сторону.       Он был готов продолжить, вот только увидел реакцию девушки. Её зрачки расширились, а тощие пальцы ухватились за его запястье. Тогда врач, несмотря на страх, который его пробирал от надвигающейся фигуры, всё равно нажал на кнопку. Лучше бы он этого не делал. Свинцовая пуля влетела ему прямиком в центр лба, вышибая все содержимое головы на белоснежную стену.       С одного удара, Барнс вынес электронный замок, и двери машинально открылись.       Мне тогда захотелось убить Дрейкова. Не просто убить, разделить на миллион маленьких кусочков, уничтожить до атомов.       Его слегка грубоватые руки дотронулись её лица, на котором были разводы грязи и слез, и он снял с её головы установку, что ровно до того момента пропускала через неё заряд. Она не могла говорить, еле-еле подняла руку и слабо сжала его большой палец настоящей руки, словно ей было пять лет. Она вряд ли тогда понимала, что перед ней стоял Барнс, настоящий, не тот из воспоминаний, но все равно держалась за него, словно за единственную нить спасения.       Пелена перед ней расплывалась всё сильнее, и это внезапное спокойствие дало телу толчок. Она хотела было что-то произнести, но не смогла, просто моргнула в знак благодарности и отключилась.       Я не мог отрицать то, что видел. Это уже была не Соколова, а её мелкое подобие. Но я не мог отрицать того, что, стоя возле неё такой, мне не хотелось её ненавидеть.