There will be pain

Рождество — это время прощать.

— Снова мучают кошмары? — доктор Кристиана Рэйнор слегка склонила голову вперёд, словно пыталась таким образом выдавить из мужчины правду. — Нет, — соврал Барнс, слегка поджав губы.       Ей не требовалось никаких доказательств — она и сама прекрасно видела его мешки под глазами, практически неподвижную позу и немногословность. Барнс умело врал только для самого себя, — но не для других. Что ему нужно было сказать? Что его кошмары сменились на другие, где в каждом присутствовала она? Раньше он видел в своих снах лишь глаза полные страха каждой его жертвы, теперь же — обрывки непонятных воспоминаний, коих ранее не было в его голове. И в каждом Джеймс слышал и видел Соколову. Она то звала его, то смеялась, он даже мог ощущать её прикосновения — настолько всё было реальным. Причиной, по которой он сидел здесь, был вчерашний, не похожий на остальные, сон.       Это нельзя было назвать ни выдумкой его ломанного мозга, ни кошмаром, ведь всё это на самом деле происходило шесть лет назад. Он четко видел перед глазами, как сбросил её с одиннадцатого этажа, намереваясь прикончить. А она, сука такая, посмела выжить. И его выедал не сам поступок, ведь Соколова сотню раз сказала ему о невиновности. Барнса глодало неодолимое чувство вины. Перед глазами всё еще стояла картинка того, как на молочного цвета мраморном полу растекалась её алая кровь. Ему на секунду показалось, что уши заложило от её крика, но не было даже и близко ничего похожего. — Джеймс, — доктор попыталась обратить внимание на себя. — Если вы будете врать мне или молчать — я не смогу вам помочь.       Барнс шумно втянул ноздрями воздух и сжал кулаки. Пустые разговоры с мозгоправом ему не помогали. Они мусолили одну тему несколько терапий подряд, Рэйнор давила на все его болевые точки, словно пробовала толщину льда. Но ничего из этого не облегчало его боль. Он бы предпочёл здесь Соколову, с её вечно безразличным выражением лица и закатыванием глаз. Когда рассказываешь что-то ей, на душе сразу становится намного легче. Но Саши тут, увы, не было, и приходилось выдавливать из себя слова, капля за каплей.       Барнс качнул головой, наконец меняя положение на диване. Теперь его взгляд был устремлен куда-то за окно, а рука покоилась на закинутой на небольшое кресло ноге. — Если держать всё в себе, то… — Соколова, — внезапно проговорил Барнс. — Она причина моих кошмаров. Я вижу её в них. Постоянно. Сначала обрывки того, чего никогда не было, я не помню такого. Потом то, как я столкнул её в отеле в фонтан. — Это было счастливое воспоминание? — доктор осторожно начала записывать каждое слово Барнса в блокнот. Чёртовы врачи ЩИТа.       Барнс рассмеялся, возвращаясь в исходное положение. Поставив локти на колени, он закрыл лицо руками и с силой потёр глаза. Ему жутко хотелось запустить в Рэйнор чем-то тяжёлым, стукнуть её головой об этот чудный стеклянный стол. Но, вместо этого, скрипнув зубами, Джеймс убрал руки от лица и взглянул на психолога. — Я столкнул её с одиннадцатого этажа в роли Зимнего солдата.       Рот докторши слегка приоткрылся и, живо извинившись, она вновь что-то вписала в блокнот. Она должна была что-то сказать, но вместо этого у неё в голове переплетались детали разных историй в одну целостную картину. Она это уже слышала, только от другого героя данной истории. И рассказ был в качестве не обвинения, а выливания потока нескончаемой боли. — Вы невиновны, — спокойно проговорила Рэйнор, наконец подняв взгляд на пациента. — Какие картинки вы ещё видите?       Барнс прикрыл веки. Господь, ему, на самом деле, жутко хотелось, чтобы всё, что он видел, было реальностью. То, как она улыбалась рядом с ним в постели, как танцевала под дождем, как вымазывала мукой, во время готовки сливового пирога. Как стояла напротив солнечных лучей у моря среди посохшей травы в его футболке, и как стонала под ним его имя. Барнс моргнул, отгоняя от себя мысли. Этого док не должна знать. Никто не должен знать о их связи, пусть уже и догадываются. — Никакие. Мне показалось, — Джеймсу хотелось поскорее уйти из этого злополучного кабинета. — Я больше не хочу. До свидания.       Схватив кожаную куртку с подлокотника дивана, Барнс, словно пуля, вылетел из кабинета психолога, снося всё на своём пути. Он на самом деле не видел и не слышал ничего вокруг. Внезапно появившийся в нём приток агрессии следовало куда-то деть, и Барнс, ничего не придумав лучше, со всей силы оттолкнул недавно купленный мотоцикл с обочины. Со скрипом байк слетел в кювет, но это явно никак не помогло хозяину, потерявшемуся между реальностью и выдумкой. И эта грань была для него невероятно опасной.       Психолог стояла около окна, обхватив локти ладонями, и наблюдала за происходящим. Барнс, будто разъярённый бык, пытался куда-то себя деть, а ничего не получалось. У неё в кабинете уже сидел следующий пациент. Они были один в один, оба с кошмарами, неконтролируемой агрессией, оба собственники. Но кое-чем отличались. Он — не мог говорить о своих страхах, а она могла. Завуалированно, но могла.       Закончив наблюдение за зрелищем на улице, Рэйнор медленно, стуча каблуками, прошла к своему месту. Девушка напротив неё выглядела бодро, хотя в глазах была пелена, загораживающая все реальные и живые мысли. На удивление, даже одежда была подобрана не в привычный стиль. Чёрное платье с длинным рукавом до середины бедра довольно хорошо подчеркивало стройные ноги, а вот единственная шуба висела на тремпеле около входа. Всю её сущность выдавали только тяжёлые ботинки на грубой тракторной подошве. Она натянуто улыбнулась. — Не ожидала тебя здесь увидеть сегодня, — проговорила психолог, повторно окидывая взглядом Соколову. — Слушаю тебя.       Саша, сделав глубокий вдох, сцепила пальцы в замок. А на кой чёрт она вообще пришла? Поплакаться о своей паршивой жизни? Или, может, рассказать о сне, вызвавшем у неё нестерпимую боль в бедре. Может, о том насколько она хреновая мать? Или как сильно ей не нравится молчать о собственных чувствах? Вчера она узнала, что её нет. Нет Александры Соколовой. Имя больше ей не принадлежит, в точности также, как и история семьи. Она теперь никто с одной «н». Обернувшись обратно к Рэйнор, Саша слегка прищурилась. Рецепторами она ощущала довольно знакомый запах мужского одеколона вперемешку с бензином. Её глаза лишь слегка округлились. — До меня здесь был Барнс? — Соколовой не требовалось задавать вопросов, она знала ответ. Но всё же хотелось услышать, что её Баки тоже любил поплакаться в плечо. Психолог кивнула. На минуту погрузившись в собственные мысли, девушка и не заметила, как начала расковыривать недавно зажившую заусеницу на большом пальце. — Мне сон снился. Сон, где были изменены слова. Точнее воспоминание, которое поменялось. Барнс сбросил меня с этажа, а потом сказал: «Я тебя помню».       В голове Рэйнор в который раз сложился пазл. Она, что-то быстро черканув себе в блокноте, вновь подняла взгляд на Сашу. — Ты стёрла ему воспоминания о себе, верно? — ведь слова Соколовой о том, что Барнс её помнил, и слова Джеймса о картинках из его жизни, которые никогда не происходили, выглядели как взаимозависимые. Это было банальным предположением — не более. — Откуда вы… — Соколова испуганно оглядела лицо Рэйнор. Теперь эта женщина не казалась ей такой простой. Она даже вселяла в девушку некий страх. — Стерев воспоминания Барнса о себе, ты привязала его к себе. Вы видите одинаковые сны, зачастую можете оказаться в одном месте не по собственному хотению. Он же всегда прибегал к тебе, когда ты теряла сознание, или тебя выворачивало?       Саша замерла. Все слова психолога были абсолютной правдой. Вместе с кодом Соколова стёрла Джеймсу всё хорошее, связанное с ней, будто чувствовав, что надвигается. Она не хотела, чтобы он любил её, или искал, хотя сама готова была жизнь за него отдать. Но даже её ума и способностей не хватило, чтобы сделать всё досконально чисто. А в Ваканде этого не смогли, потому что не знали о предыдущем программировании. Соколова жутко напортачила, да так, что уже опасалась утонуть в собственном ошибочном дерьме. Хотела не подпускать к себе Барнса? Держи — теперь вы мысленно связаны. — То, как ты отстраняешься от него, приводит к тому, что он закрывается в себе, не спит по ночам. Прими факт того, что он не простая пешка в твоей жизни. Заметь, он всегда рядом, когда ты нуждаешься в нём. Но не наоборот. Ты плевать на его чувства хотела. — А он на мои? Он постоянно пытался мне только должное отдать, а под конец «нас» он словно с катушек слетел. Он говорил, что я не нужна ему. Что я ещё малолетняя девчонка, не смыслящая в жизни! — Соколова вскрикнула, буквально подпрыгивая на месте. Такая же неконтролируемая агрессия, как и у Барнса. — Дай своим чувствам быть, Саша! — психолог тоже повысила тон, поднимаясь на ноги. — Позволь себе быть счастливой.       Соколова в который раз опешила. Позволь себе быть счастливой. А ведь счастье она чувствовала только в Питере, в Норвегии и здесь, когда была рядом с Барнсом. Он делал её счастливой, он зашивал все её душевные раны одним своим присутствием, а она всегда гнала его в спину, не желая причинять боль ни себе ни ему. Для Барнса Соколова была именно тем человеком, о котором всегда пели «Hurts». Он готов был за неё умереть. И она была для него смыслом.       Девушка подскочила с места. На секунду остановившись рядом с дверью, она хотела было что-то сказать, но, тут же махнув рукой, покинула кабинет психолога, захватив за собой шубу.       Она летела сломя голову, без осознания этого разговора. Сев на заднее сиденье машины, Соколова упала лицом вниз и, на секунду задержав дыхание, заорала что есть мочи. Водитель поёжился, следя за происходящим в зеркале дальнего вида. Автомобиль тронулся, а Соколова всё не поднималась, не переставая рыдать. Ей было плевать на то, что с ней происходило, но точно не плевать на то, что, пытаясь избавиться от проблемы, она сделала ещё хуже. Теперь каждый сраный Мститель будет видеть, что между ними что-то есть. Они, твою ж мать, смогут мысленно общаться, а это нихрена не нормально. Что Соколовой оставалось делать? Этого она тоже не знала.       Единственное, что в скором времени должно было произойти, — завтрашняя поездка к Бартону. Завтра Рождество, которое Саша планировала провести в Норвегии, вместе с дочерью. Но, вместо этого, она отправила несколько подарков, а сама будет ошиваться вместе с кучкой идиотов-супергероев в доме «чувака-на-пенсии». У Саши присутствовало ощущение, что её в который раз заперли, запретив показывать свои чувства и говорить банальное «пожалуйста». Она не знала, что её ждёт. Возможно, это будет её концом, а, возможно, началом чего-то нового. По крайней мере она сможет на некоторое время забыть о Уорде, отце и кошмарах.

***

— Что ты помнишь о Рождестве? — Я помню, как отец приносил ель купленную на рынке. Он ради этого праздника всегда брал выходной. Мы пекли печенье, играли в «Джэнгу» и монополию. Я всегда была башмаком. Потом мы наряжали ёлку. В США у меня было два праздника. Мы не католики, но нам нравилась атмосфера. На моей флэшке есть дюжина фотографий. Помню, когда мне было шесть, я уронила на себя всю конструкцию ёлки, и все было так глупо, — из уст девушки послышался тихий смех, сменяемый смущением. — Мы всегда были вдвоём. И всегда ко мне приходил Санта и дед Мороз. Папа всегда смеялся, потому что я получала в два раза больше подарков. На последнее наше рождество он подарил мне куклу-тильду, которая выглядела в точности как я. Красная комната у меня её отобрала.       Соколова резко приняла сидячее положение, тут же вытирая тыльной стороной ладони лоб. Теперь она уже не знала, кто именно лазил в её голове. Воспоминания, вызываемые Дрейковым, действовали как катализатор — болью и криками. То, что произошло только что, выглядело так, словно это был просто сон. Без всякого дерьма, с простыми урывками её жизни. Она любила эту жизнь. А точнее «ту» жизнь. Придерживая голову рукой, Саша криво улыбнулась, вспоминая единственное Рождество, которое она провела с Барнсом. Тогда она впервые за долгое время почувствовала запах и вкус этого праздника. Он подарил ей свою футболку, что валялась в корзине с грязным бельем, она — убрала его код из головы.       Но всё слишком изменилось. В штабе Мстителей стоял настоящий бедлам, потому что собрать подарки для троих детей Клинта — было чрезмерно тяжёло. Соколову не звали. Её тащили туда насильно, поэтому она считала, что не обязана была что-то готовить. Тем более человеку, о котором только читала досье. Хотя, фамилия Бартон, была смутно знакомой. И явно не по лучнику. Не долго думая, что надеть, Саша влезла в джинсы и серую кофту, неизменную шубу и ботинки. В её комнате было чудно спокойно и тихо, и она даже привыкла к этому за время отсутствия Уорда. Скучала Соколова только за одним: за базой данных Красной комнаты. Всё таки Грант не выглядел как тот, кому можно доверять.       К тому моменту, как Соколова спустилась, джет был уже погружён, а Мстители начинали занимать места. Саша зашла следом за Романовой, не удосужившись даже доброго утра пожелать. Её нос покраснел от мороза, а в пальцах покалывало. И это смешило Наташу. Внутри были все, кого Соколова видела раньше, даже Вижн. Кроме одного. Мужчина сидел за рулём вместе со Старком. С сединой в волосах, крепкий в плечах, он обернулся, явно почувствовав на себе колкий взгляд Соколовой. И, только встретившись с ней глазами, он тут же кинул взгляд на Барнса, мостившегося на полу у стенки. Внутри Александры что-то сжалось. В тот момент ей показалось, что этот неизвестный всё знает, но в ту же секунду он к ней заговорил. — Саша! Я рад с тобой познакомиться ближе, — он встал с места водителя и протянул девушке руку. Джет взлетел. Чуть ниже наклонившись, мужчина снизил тон и почти шепотом продолжил: — Я знал твоего отца.       Взгляд Соколовой стал более сосредоточенным. Она поняла, кто это был. Брюс Беннер — он же Халк, получивший смертельную дозу гамма-излучений. Саша читала о подобном в работах отца, но никогда не думала, что сможет вот так лицом к лицу встретиться с обладателем реального альтер-эго. Как бы смешно не звучало, но в данном транспорте каждый второй его имел. — Круто, — наконец ответила Саша и дёрнула руку. — Я тоже его знала. А сейчас как-то не знаю.       С этими словами она прошла в самый дальний угол джета, где было что-то похожее на спальное место. Её не интересовали разговоры, вызывавшие у Старка неутолимый громкий смех, не интересовало происходящее вокруг и даже вид из окна. Соколовой было абсолютно плевать. Она терпеть не могла Рождество и всё, что с ним связано. Девушка лишь изредка сталкивалась взглядом с Барнсом, сидящим напротив. В какой-то степени ей бы хотелось встать со своего места и сесть рядом с ним, опустив голову на его живое плечо и спрятав руки под его кофтой. Он всегда был тёплым. Всегда был рядом и всегда недосягаем. Поджав губы, Соколова отвернулась к стене, сжимая коленями ладони в попытке согреться.       В голове всё чаще стал появляться назойливый шум. И, увы, этот шум не имел источника снаружи. Саше жутко хотелось закрыть уши руками, зажмуриться и петь старую колыбельную, которую тихо шептал ей отец около кровати. Она и не заметила, как сделала это. Словно сумасшедшая прижала ладони к голове, прикрыла веки. Так ей действительно было легче. Шум был не таким громким, не таким оглушающим. Баю-баю-бай, ветер, ветер — улетай, и до самого утра я останусь ждать тебя. Соколова не чувствовала вокруг себя ничего, кроме земного притяжения и страха. Она боялась Рождества, потому что в Красной комнате был только злой-Дедушка-Мороз, приходивший только за ней одной.       Внутри что-то с каждым разом сжималось всё сильнее, наверное, даже пищало от боли. Это и были скомканные в один шарик воспоминания, что всё ещё смели жить в её теле. Соколовой от этого хотелось блевать, раздирать себе живот до крови, лишь бы вытащить это блядское ощущение из себя. Дрейков давал ей поощрения в виде конфет. Но стоили ли эти конфеты всех девяти кругов ада? Стоил ли они его грязных рук на её теле, её криков и плача по ночам? А Саша к этому просто привыкла. Привыкла и каждый раз шла к нему в кабинет, не чувствуя ничего, кроме огромной дыры у себя в груди, где когда-то должно было быть сердце. — Медленно убери руки от ушей, — сквозь шум услышала Саша. Голос был родным, обеспокоенным. Барнс нависал сверху, лишь изредка кидая взгляд на девушку. Он больше следил за тем, как Мстители раскидывали покер, и благодарил их за отсутствие интереса. Она убрала трясущиеся руки от лица, но глаза не открывала, будто боялась реальности. — Умница, — с похвалой Джеймс опустился рядом и лёгким движением руки растёр слёзы по щекам Соколовой. — Глазки открывай, — она подчинилась, тут же сталкиваясь с его взглядом серых глаз. — И в следующий раз считай овец перед сном.       Саша шумно втянула носом воздух и, скрипнув зубами, прожгла Барнса взглядом. Эта шутка была не в тему, ведь он знал, что, вместо овец, перед сном она считала лошадей. В тот момент ей уже не хотелось его присутствия рядом, хоть он, как никто другой, мог её успокоить. Соколова на самом деле не понимала почему именно он. Она отбрасывала факт мозговой связи и какой-то банальной привязанности. Возможно, Джеймс был одним из немногих людей, знающих её настоящую. И, может быть, единственный, кто по-настоящему испытывал к ней какие-то искренние чувства, кроме ненависти.       Джет опустился на огромной поляне, окружённой лесом. Бартон хорошо спрятал своё семейство в глуши, там, где никто и искать не станет. Мстители с разговорами начали выходить на улицу. Саша застыла около иллюминатора. Этот дом она уже где-то видела, возможно, на фотографиях или даже в описаниях. Но точно в памяти картинка отображалась. Двухэтажный дом с чердаком и террасой у заднего входа. Сарай, где стояла техника для работы на небольшой ферме, находящейся за жилищем. Снег ложился хрупкими хлопьями на уже притоптанный слой, а рядом с главным входом красовался снеговик. По перилам террасы вилась гирлянда из раза в раз меняющая цвет. Соколова вышла из джета последняя, скрестив в кармане шубы пальцы. Ей было не по себе.       Оглядываясь по сторонам, она перешагнула порог довольно просторного дома. Мстители уже начинали ютиться по комнатам, расставлять собственные вещи. Было довольно шумно, ведь все друг друга приветствовали, а по гостиной бегало двое детей, пока третий сидел в кресле для кормления на кухне. Саше было подобное чуждо. И не ей одной. Барнс подпирал стенку около двери, не намереваясь делать лишних шагов внутрь. Соколова закрыла за собой, и в гостиной тут же появилась зачинщица. Это была миловидная женщина лет тридцати пяти, с тонким носом расширяющимся у ноздрей, тонкими губами без арки купидона и ямочками на щеках, которые тут же исчезли, когда её взгляд наткнулся на фигуру Соколовой. Она, что-то очень тихо проговорив детям, сделала шаг вперёд. — Вот же пиздец, — прошептала Саша в сторону Джеймса.       В гостиной осталась только хозяйка, Барнс, Романова и причина всей заварухи. Саша сжала кусочек меха, пытаясь не делать резких движений. Пока что она не совсем хорошо понимала происходящее, не знала, как должна повести себя Лора. Но от этого легче не становилось. Женщина сделала ещё несколько шагов вперёд, меняясь в лице. Романова, любезно хотевшая познакомить этих двоих, осторожно отошла подальше. — Что ты здесь делаешь? — прогремел голос Лоры. Теперь уже можно было заметить, что она была жутко злой и при этом напуганной. — Сама не в восторге. Не хотела ехать, — пожала плечами Соколова. Своей вины она, конечно, не чувствовала, но неловкость ситуации добивала её. — Послушай, Лора, всё в прошлом… — В прошлом? — женщина выхватила из-под стола пистолет и одним движением руки сняла его с предохранителя.       Саша, заметив первое резкое движение, мотнулась на месте, выхватывая оружие из едва заметной кобуры на поясе Барнса. Обе наставили дула пистолетов друг другу на головы, будто вот вот собирались сделать выстрел. — В прошлом, — утвердительно кивнула Соколова. — Я со ЩИТом, комната больше не владеет мной, — слова о комнате больно отозвались в подкорках мозга.       Лора кинула осторожный взгляд на Романову, стоящую так, чтобы успеть выхватить оружие что у одной, что у второй. Наташа кивнула. Бартон тут же опустила свой пистолет и, поставив его обратно на предохранитель, швырнула к стене. Руки Соколовой мгновенно отпустили ствол. Её кинуло в жар, оттого, что Лора не сказала ни слова о произошедшем ранее. Будто ничего и не было. Они не перекидывались больше словами, а Романовой больше не было нужды их знакомить. Оба агента чудно знали друг друга в прошлом. Знакомство с Клинтом прошло лояльнее. Он просто широко улыбнулся и пожал Александре руку, пока Лора за спиной прошептала: «Не приближайся к моим детям».       Они прилетели за день до Рождества, чтобы освоиться. В прошлый раз, когда Мстители были здесь, их было в половину меньше. Старк затребовал постелить себе в оружейной Бартона, что находилась на чердаке, аргументировав это тем, что если кто-то захочет его цапнуть во сне, того остановят дюжина растяжек; тем более, Клинт и сам зачастую там ночевал, поэтому комната была приличной. Роджерса поселили с Виженом и Соколом, с первым они не сильно-то ладили, а все из-за того, что Стив не понимал и половины слов, лившихся из рта андроида. Наташа наотрез отказывалась в этот раз ночевать с Бенером в одной комнате, поэтому Лорой было принято решение подселить к ним Ванду. Оставалось расселить только двух опаснейших наёмников планеты. Гостиная была одна, собственно Барнсу выделили надувной матрас, а Соколова с хохотом развалилась на диване. Её забавляло, как Джеймс качал себе место для ночлега.       Ужинали, обсуждая происходящее в мире и внутри Мстителей. Бартон интересовался доверенным заданием Росса, которое оказалось сидящим прямиком перед ним. Соколова была немногословна. Рассказала только об основных его намерениях, утаив, что и сама была носителем чудного титула звания Чёрная вдова. Из старенького радио заиграла песня Криса Исаака, под которую все и разошлись пожелав друг другу доброй ночи.       Соколова, оставшись в одном нижнем белье и майке, накинула на себя шубу и незаметно выскользнула на улицу. Она уселась на ступеньках дома и, подпалив сигарету, вдохнула первую крепкую тягу. Она глядела на мерцающий от света луны снег и прислушивалась к шуму в доме. Старка было слышно сильнее всего, он позволил пропустить себе пару лишних за столом. Малыш Натаниэль требовал маму к кроватке, а размеренный голос Наташи гармонично сливался с нотами Ванды — они стояли у окна в коридоре второго этажа. Сигарета тлела, а Соколовой заходить не хотелось. Приложив запястье ко лбу, Саша глубоко вдохнула. Что ей предстояло делать — она не знала. Но всё это на самом деле походило на затишье перед бурей. Дрейков не оставит её без Рождественского подарка, а если всё-таки оставит, то потом это ей воздастся втройне. Выкинув бычок в снег, девушка быстро нырнула под одеяло в на расстеленном диване.       К тому моменту, как она вернулась, свет в доме уже везде потушили. Барнса не было слышно. Он привык не издавать ни малейшего звука, даже когда спал. Но вряд ли он в тот момент спал. Джеймс был повёрнут спиной к Соколовой, что не давало ей никакой возможности разглядеть его напряжённое лицо. Поэтому, наплевав на всё, Саша уснула. На удивление, в эту ночь в её голове не появилось ни одного кошмара. Чего не скажешь о Барнсе.       Проснуться Соколовой довелось около трёх ночи от всхлипываний. Сначала она думала, что ей показалось, потом предположила, что это плачет ребёнок, и только следом до неё дошло, что этот звук здесь, рядом с ней в комнате. Приняв сидячее положение и дав глазам привыкнуть к темноте, Саша наконец поняла, что было источником звука. А точнее кто. Плечи Барнса подрагивали, голова была вжата в подушку, будто он пытался от кого-то спрятаться. Но, на самом деле Джеймс не мог выйти из собственного сна и пытался подавить рыдания. В данный момент эта комната превратилась в его комнату паники, из которой он не мог выбраться.       Соколова быстро сползла с дивана и, обогнув журнальный стол, перекинула ногу через Барнса. Ей нужно было действовать быстро и осторожно, потому что после подобных кошмаров Джеймс мог размахиваться бионической рукой. Задержав пальцы на стыке кожи и вибраниума, свободной рукой она провела по его щеке, тут же выдергивая мужчину из сна. Он испуганно стал оглядываться, всё ещё пытаясь восстановить дыхание, и, как только их взгляды столкнулись, Джеймс упал лицом в руки Соколовой. Сначала, не зная что делать, Саша просто позволяла ему менять своё положение и сжимать майку, но, услышав повторный приступ истерики, она положила ладонь ему на голову, медленно поглаживая. — Чш-ш, — шептала она, ощущая как в руках появлялся тремор и как сама начинала плакать. — Всё в порядке.       Но Джеймс не переставал. Его всхлипы рубили на Соколовой новые раны, делали ей больно. И в тот момент она бы всё отдала за то, чтобы он смог нормально вдохнуть. Саша не спешила задавать ему вопросы, она готова была сидеть вот так с ним сутки напролёт. И это точно была не привязанность. Соколова любила его. Всеми фибрами души и тела. Она притягивала его за шею ближе, обхватывала тощими руками, пытаясь стать ему той самой опорой, пока он, уткнувшись носом ей в грудную клетку, тихо всхлипывал. Соколовой было больно. И она тихо плакала, перебирая его волосы на затылке. Ей стоило стереть воспоминания об убитых, а не о себе и, возможно, всё было бы намного легче.       Как только всхлипы стали реже, Саша, аккуратно взяв лицо Джеймса в руки, заглянула ему в глаза. Она приложилась лбом к его лбу и криво улыбнулась. — Я люблю тебя, Бак, — она впервые использовала это сокращение его имени. Саше казалось оно каким-то странным, чересчур ласкательным. До этого момента. — Так сильно.       Его взгляд стал яснее, руки сильнее обвились вокруг её талии, словно намереваясь раздавить её. Он хотел это услышать. Как угодно и где угодно. И, наконец, услышал. Соколова смогла себя пнуть на этот поступок, смогла задавить собственную гордость, годами растущую в ней. Их поцелуй был мокрым от слёз и настолько чувственным, каким никогда прежде не был. Целовались так, будто это их последняя ночь, последний вздох, последняя возможность. Искусывали губы до крови, переплетались языками и пальцами, намереваясь быть как можно ближе. Саше хотелось раствориться в Барнсе, стать огромной его частью. А Джеймс и так считал Соколову буквально половиной себя. За год она сумела дать ему больше, чем некоторые за десятилетия.       Оторвавшись друг от друга, Соколова осмотрела лицо Джеймса в поисках каких-то ответов. У неё было множество догадок, ведь подобные эмоции мужчина мог получать не только от снов. Его взгляд был четко направлен в её глаза, что помогало девушке разглядывать его зеницы, в которых он прятал собственные чувства. Соколова была сильным эмпатом, поэтому ощущала практически все эмоции Джеймса. Сквозь призму боли и синонимичных ощущений проглядывалось едва уловимое счастье. Но всё же девушка не решилась задать ему вопрос о сне. Она боялась услышать, что вновь стала причиной его кошмаров. Её рука скользнула по бионике, слегка цепляя место соприкосновения. Барнс дёрнулся.       Этого было достаточно, чтобы Саша поняла причину его рыданий. Скорее всего он прогонял через свою голову события ГИДРы, чтобы притупить воспоминания о ней. Его шрамы оживали в точности как и её. Она испуганно осмотрела его лицо, а следом и шрам. Даже в темноте было видно, как кожа на стыке изменила цвет на тёмно-красный. Быстро поднявшись на ноги, Саша дёрнула рюкзак за ручку, пододвигая его к себе. Внутри она таскала за собой всё, что имела. И кое-что у неё оставалось из далекого прошлого. Запасы Соколовой удалось пополнить в ту ночь, когда она пыталась найти снотворное. Раскрыв ампулу, Соколова набрала содержимое в шприц. — Это питофенона гидрохлорид и метамизол натрия, — начала говорить Соколова, возвращаясь на место, — оба входят в мидокалм, но действуют именно на место укола. Не наркотические и не седативные. Будет больно во время укола и около десяти минут после, потерпи.       Барнс внимательно слушал, будто понимал о чем говорила Соколова. Подставив плечо, он, сцепив зубы, смог выдержать режущую боль, что разносилась буквально по всему телу. Вот только Соколовой пришлось намечать место укола раз пять, потому что руки её всё также продолжали трястись. Попала она именно туда, куда целилась. Саша слышала тяжёлое дыхание Джеймса, чувствовала, как сократились живые мышцы его руки, и как скрипнули зубы, когда она достала иглу. — Часто такое? — спросила она, отложив шприц на стол. — В Норвегии началось, — тихо проговорил Барнс, беря руку Соколовой в свою. Он проводил пальцами по её тонкому запястью, вырисовывал понятные лишь одному ему узоры, словно не хотел, чтобы она с ним говорила. — Там же у меня зачастили кошмары.       Саша поджала губы, понимая о чём шла речь. Это из-за неё всё происходило. Её чувства оживали — его тоже. И оба не знали, что с этим делать. Поэтому приняли решение быть подальше друг от друга и тихо ненавидеть собственные судьбы. А теперь, сидя на матрасе в гостиной дома Бартонов, всё было наоборот. Рядом они не чувствовали ни опустошения, ни боли, выжигающей их изнутри. Словно Барнс и Соколова дополняли друг друга. Притянув Джеймса за шею, Саша заключила его в объятия, позволив мужчине наконец стать маленьким мальчиком.       Не было существенного разговора, не было буквально ничего. Как и не появится на утро. Они снова будут делать вид, что не знакомы, что им плевать. А ночью снова сидеть на полу и плакаться друг другу в плечо. Всё чего хотел Барнс — получить каплю любви Соколовой, которую получал шесть лет назад. А Соколова хотела лишь избавиться от человека в её мозгах, чтобы наконец понимать свои эмоции.

***

— Нот всего семь, — Соколова улыбалась во все тридцать два, глядя в экран телефона. Мишель сидела за подарком, который всё так не терпелось раскрыть. Синтезатор, видимо, был лишь деталью для полноценного счастья ребёнка. Девочка поочередно нажимала клавиши, слушая, как менялись звуки. — До, ре, ми, фа, соль, ля, си, умница! — девушка сидела на лавочке около дерева. В гостиной стало слишком тесно, ведь все приступили к вручению подарков и готовке праздничного завтрака. — Джес покажет тебе простые комбинации. А когда я приеду, сыграем «К Элизе» или что-то другое, что захочешь. — Хочу собачий вальс! — воскликнула Мишель, проводя пальчиками по нескольким клавишам сразу. — Будет и собачий вальс, — тихо рассмеялась Саша. В тот момент ей приходилось находить в себе последние силы, чтобы не расплакаться. Она впервые за долгое время отсутствия могла находиться рядом с дочерью, но даже это отобрал у неё ЩИТ. — Смотри-ка, у тебя получается, — отреагировала она, услышав, как Мишель упорно повторяет движения рук Джессики на другой тональности. — К моему приезду сама научишься.       Параллельно в месенджер Джэс присылала фотографии и видео, сделанные за весь прошедший день. Рождество в Хаммэрфесте подходило к концу. Девушки кратко обговорили переезд, который с каждым днём всё откладывался, и Саша сболтнула, что, возможно, и переезжать никуда не придётся. Попрощавшись с Мишель, она сильнее укуталась в шубу и вдохнула полной грудью морозный воздух. Соколова осталась бы на этой лавочке жить, ведь тут не было суматохи, постоянных разговоров и смеха. Она бы предпочла жить на отдельной планете, лишь бы не касаться людей. Но вернуться в дом всё же пришлось.       Кратко кинув: «С праздником», Соколова попыталась взглядом найти Барнса. Но в доме его не было. Лишь обеспокоенный взгляд Наташи везде и всюду её сопровождал. Романова будто боялась, что Саша в любой момент могла сорваться. На самом деле это так и было, ведь в голове девушки творились настоящие джунгли, где вряд ли можно было найти здравые мысли. Оглянувшись по сторонам, Соколова заметила Джеймса из окна. Он, облокотившись на перила, стоял на небольшом мостике через речку и глядел вдаль. Саша в который раз ретировалась из общества Мстителей. Если ей не давали свободу, это вовсе не значило, что она внезапно станет послушной девочкой.       Снег хрустел под ногами, из-за чего подойти незаметно не получилось. Барнс лишь слегка повел головой, краем глаза замечая присутствие Соколовой. Хотя он вполне мог узнать её по звуку шагов. То, как она переминалась с ноги на ногу и то, каким напористым был её шаг, создавало ощущение, что приближается ребёнок, требующий от родителя сладостей. Но это была она. Остановившись в паре метров, Соколова собиралась с какими-то своими мыслями, будто собиралась приносить все извинения мира, и, сжав руки в кулаки, поравнялась с Барнсом.       Они не приветствовали друг друга. Саша лишь наблюдала, как его бионическая рука была зарыта в снег на перилах, а настоящая грелась в кармане куртки. Она изучала его позу, взгляд, дыхание, даже пыталась прислушаться к биению сердца. Не зная, как подобраться, Соколова облокотилась бёдрами на перила и коснулась пальцами щеки мужчины. Он нарушил тишину первым. — Я не понимаю тебя, — он отдёрнул её руку от себя, но с места не сдвинулся. — То ты сама лезешь ко мне, пытаясь всё вернуть, то отталкиваешь. Вчера же вообще могла не помогать, к чему вся эта забота, Саша? — его брови сошлись морщинкой на переносице, ноздри раздулись.       Соколова укусила себя за внутреннюю сторону щёки, пытаясь сдержать себя. Ей хотелось огрызнуться, сказать: «Ты же, блять, в точности также делал со мной», — но смогла промолчать, лишь отведя взгляд. — Я запуталась в самой себе, Бак, — спокойно проговорила она, убрав руки в карманы. — Но кое-что я знаю точно, — её взгляд снова был прикован к лицу мужчины, — я не хочу тебя терять. Я хочу с тобой что-то построить, исправить. Вчерашние слова не были шуткой.

І крила так важко розправити пташці Коли бідолашку так губить любов

      Барнс вернул зрительный контакт, словно намеревался вычитать в глазах Соколовой какой-то подвох. Но ничего не было. Она говорила искренне, была полностью открыта для него. Словно умоляла Джеймса делать с ней что угодно, лишь бы оставался рядом. Он встал напротив неё, беря лицо девушки в свои ладони. Контраст температур сразу же отразился на её щеках, и Соколова слегка поморщилась. — А это нормально? — Старк качнул головой по направлению окна. — Наташа, у нас два наёмника очень близко друг к другу.       Романова подошла к окну и, открыв вторую занавеску, подавила улыбку. — Старк, угомонись, старый дед, они шесть лет не виделись, пусть разбираются, — ни капли не задумываясь говорила она, — о, чёрт… — картинка изменилась. Словно два экспоната на выставке — Соколова и Барнс целовались, не замечая никого вокруг. Теперь им явно было плевать на то, что скажут им другие. — Они смотрятся, — послышался голос Бартона, что присел рядом с окном и облизывал ложку. — У нас теперь любовь тоже очередным договором запрещена? — Наташа легонько пнула Клинта за такие высказывания, отчего тот, смеясь, покрутил у виска пальцем. — Вашей Соколовой даже тридцатника нет, пусть ребёнок развлекается, пристали, опекуны хреновы.       Бартон был одним из немногих, кому Соколова понравилась, хотя они и не говорили содержательно. Она показалась ему миловидной девочкой с характером. А тараканов он списал на Красную комнату, ведь сам чудесно помнил, как вела себя Романова после промывки. Что отличало Мстителей от этих двоих? Каждый из команды завалил дюжину человек, некоторые даже больше, чем Соколова и Барнс вместе взятые. Поэтому никто не мог их осуждать. Точно не за поцелуи. — Двое промытых. А что будет если у них ребенок будет. У-ужас, — Тони перекрестился, наконец опустив занавеску.       Романова лишь в который раз подавила улыбку и, кинув взгляд на пару, тоже отошла от окна.       Соколова разблокировала телефон и, повысив яркость, протянула его Джеймсу. Там была Мишель, играющая на синтезаторе простую детскую песенку. — Представляешь, я всего дважды при ней играла, а она так загорелась этой идеей, — подбородок девушки покоился на плече у мужчины.       Барнс улыбался, словно готов был наблюдать за этим целую вечность. — А мне ты не играла.       Саша опешила. Играла. Огромное количество раз играла и пела колыбельную, когда со сном у Барнса были проблемы. Только он этого помнить не мог, потому что она стёрла эти воспоминания, а точнее спрятала их под семью замками в его же голове, не оставив буквально ничего. Проведя пальцами по волосам Джеймса, Саша тихо прошептала: — У нас впереди вечность.