Сильфур

      Время шло своим чередом. День за днём — долгожданный покой, казалось, был столь сладок и тягуч. Даже омрачаемый болью и страхом он приносил порой нечто, похожее на радость. Странное ощущение где-то в груди, словно щекотка, что появлялось когда он глядел на солнце, играющее в листьях деревьев, на яркие плоды ранней яблони, на белых бабочек. Он словно расцветал, оживал, когда чувствовал запах леса и горячего хлеба, что пёк порой исф.       Мази, бинты, сон, еда, большие когтистые ладони в перчатках — всё из чего теперь состояла его маленькая жизнь. Не считая, конечно, боли, рвоты и ужасно горьких настоек. Но юноша не спорил. Господин знает, как будет лучше и, казалось, действительно не желает ему вреда.       Каждый день человека здесь — лишь короткие моменты бодрствования и неприятно долгий сон без сновидений… Господин говорил редко, подолгу оставляя Данте в тишине. Лишь находясь рядом, молча занимаясь своими делами. Но тишина эта была отчего-то приятна. Тепла. Порой, меж сном и бинтами, юноша наблюдал за исфом. Человеку нравилось наблюдать за ним, пожалуй. Ровно так же, как юный гость интересовал и самого Господина…       Мужчина занимался многими интересными вещами, вёл себя необычно, необычно говорил и двигался. Словно из иного мира. Однако ж, не так ли это? Для Данте всё это — действительно иной мир. Иные запахи, чужая речь и манеры, даже пища и одежды были ему непривычны. Словно и сам воздух здесь был иным. Еле слышно пах солью, мхом и… свободой? Столь сладкой и желанной.       Прошло уж несколько недель с тех пор, как началась новая его жизнь. День ото дня невероятная боль медленно стихала. Стихал и ужас, оставляя лишь тревогу, что всегда была с ним теперь, но редко мучала столь уж сильно. Тогда, немногим раньше, он с трудом верил, что вытерпит, что снова почувствует свои руки, тело, мысли, что перестанет ощущать боль внутри, что мокрая рана, словно всё без конца тлеющая, когда-то начнёт успокаиваться. Что он перестанет смотреть на исфа со страхом и невольной злобой. Но горькие до тошноты травы и тёмные мази творили настоящие чудеса. Успокаивали воспалённый разум и умаляли агонию плоти — словно исф был настоящим чудотворцем…       Молодой человек не спешил открывать глаз. Он задремал накануне, отужинав и позволив Господину привести в порядок его раны. Но сон сегодня был прерывист и тревожен отчего-то. Быть может, от духоты? Этот запах перед летней грозой… Он никогда не позабыл бы его.       Рядом что-то негромко звенело и стучало, порой шуршало. Должно быть, исф, как всегда, был чем-то занят. Кроме тех моментов, когда, поутру, юноша заставал его сидящим в кресле-качалке напротив кровати. Наблюдающим за спящим гостем. Тонкий тёмный силуэт на фоне круглого окошка. Это было странно, пожалуй. Но не более. Должно быть, старый исф слишком долго был один и всё ещё привыкал к новому сожителю. Данте казалось, что это так.       За окном негромко шелестел весенний дождь, изредка стуча о черепицу и травы неосторожными тяжёлыми каплями. Порой прохладный ветер колыхал тонкие занавески, скользя по щеке юноши, словно кончиками нежных пальцев, заставляя мурашки бежать по телу.       Адольф и в правду сидел за тёмным столом рядом. Тусклого света раннего туманного утра и маленькой ночной лампы достаточно было ему для работы. Мерцающие, будто звёзды, глаза, казалось, способны были видеть даже в совершенной темноте.       В ловких когтистых пальцах блестела игла. Должно быть, он подшивал старую одежду для мальчишки, украшал вышивкой и бисером. Господин не скупился на украшения, заставляя человека чувствовать некоторое смущение. Всё это было роскошью для него. Даже простой бисер из цветного стекла, что уж говорить о жемчуге и каменьях. Данте лишь смотрел, как скоро движется тонкая игла в его руках. Сколь выверены и точны были движения Господина. Словно тот успел сотворить сотни, тысячи подобных вышивок и узоров, наизусть запомнив каждый стежок. Ровно как и со звёздами…       Данте смотрел столь же молчаливо, не говоря о своём пробужденьи. Господин и так уже знает. Он всегда знает, когда Данте просыпается. Всегда знает, когда он голоден, когда боится, когда испытывает боль, когда стоит отвлечь его, не позволяя уйти слишком глубоко в мысли. Словно заранее знает он о каждом поступке и помысле молодого человека. — Как Вы себя чувствуете? — взгляд Господина не отрывался от шитья, не сбился ритм. Дрожащий огонёк ещё стоящей с ночи лампы строго очерчивал острые черты лица, переливался на блестящих начищенных рогах. — Неплохо, Господин… — Как Ваша боль? — Мне лучше, благодарю Вас, — коротко ответил юноша. Не трудно было терпеть, зная, что может быть хуже. Намного хуже. Боль калёного железа, зуд невероятной ломки, эта боль прямо внутри его костей, агония разрываемого нутра — и всё это вместе. Казалось, что угодно будет после того наслаждением. Даже малое улучшение было невероятным облегчением.       И вновь это странное-странное, тёплое молчание. Высоко под потолком мерцали светлым золотом нарисованные звёзды. Всё-таки они были дивными… Не было ещё ни одного вечера, когда бы юноша не восхищался ими.       Солнце только вставало. За окном тихо гудел лес, шелестели листья, изредка вскрикивала не спящая уже птица. Густой запах влажной земли и дерева заполнял комнату под крышей, когда слабый ветер колыхал тонкие занавески, затекая внутрь. Этот запах отчего-то приносил невероятную радость и покой. Дождь всё не кончался. За окном, в тумане, ярко голубел лес. Этот гул казался столь нереальным… Тихий, нежный звук жизни врезался в воспалённый разум, но вместе с тем и успокаивал. Крики, смех и стоны давно сменила тишина старого дома, но он всё не мог забыть. Словно это странное ощущение звона, стоящее в ушах, когда вмиг наступает тишина. А сможет ли он позабыть? Его юное тело лечится быстро, но мысли всё ещё кровоточат.       Господин лишь улыбнулся в ответ на слова юноши. Гость казался благодарным человеком. Воспитанным, даже несмотря на своё беспородное происхождение. Хм… Исф думал о том, что был, пожалуй, слишком строг к мальчишке в первые дни. Слишком… груб? Да, Данте необходим уход, даже против его воли, если придётся, однако, не стоило давить на него столь сильно в первые дни. Мальчишка не глуп и сам даётся исфу. Длинные пальцы, крепко сжимающее острое плечо, строгий брезгливый голос — должно быть, это было страшно для юного истерзанного гостя. Исф совершенно не думал о том раньше.       Этот человек казался столь нежным и хрупким. Он не был подобен всем тем людям, что имел когда-то господин, не был подобен невежественным, грубым и грязным людям тех мест, откуда исф увёз его. Не был диким, в дурном смысле, человеком. Было в нём что-то… любопытное. Знаком Адольф был со строптивым, пылким нравом кочевников, в чьих глазах горел огонь, что невозможно было затушить ни ласками, ни плетью. Никогда такой человек не был ему покорен. Казалось ему, что и Данте был той крови, несмотря на оттенок его кожи. Даже затоптанная болью и неволей эта жажда сохранять власть над собою всегда горела в лиловых глазах, там, глубоко в этой мутной пустоте. Однако ж, никогда не имел он общения с цыганёнком столь тихим и сговорчивым. Это пламя не жгло попусту, лишь остерегая, прося быть осторожнее, вверяя себя в когтистые руки.       Его всегда и до этих самых пор удивляло то, насколько люди отличаются друг от друга. Не только внешне. Их запах, манера речи, их нутро, взгляды на жизнь… К удивлению господина, каждый из них требовал свой подход. Ровно так же, как и любой господин или госпожа, конечно же. Не было ещё никого, кто похож был бы во всём на первого его человека… Это… злило. Ужасно злило и завораживало в то же время. Признать, когда-то думал он, что каждого человека можно купить одним и тем же, что все они могут дать ему схожее развлечение, не имея более различий, кроме цвета волос или глаз. Стоило лишь одной игрушке сломаться, как он приобретал новую, почти не придавая тому значения, никогда не обращая внимания на их желания и мольбы. Но замены той, самой первой так никогда и не нашлось. — Не стоит благодарности, — всё так же не глядя отозвался исф. — Поспите ещё, юный гость. Утро ещё совсем молодо.       Юноша вздохнул, прикрыв глаза и откинув всё ещё тяжёлую ото сна голову на подушку. Тонкие подрагивающие пальцы скользнули в каштановые кудри, руки ослабли, ленно опустившись на подушки. Шелест капель дождя стихал, оставляя лишь ароматную тишину, изредка прерываемую трелями птиц и стрёкотом насекомых. Он словно слышал, чуял, как густой прохладный туман расстилается за окном лишь пуще, с тихим шелестом размывая силуэты молодых трав и дерев. — А Вы спали, Господин? — помолчав немного поинтересовался юноша, открыв глаза и бездумно глядя в синий лес за окном. Адольф, наконец, отвлёкся, поглядев на юного гостя с улыбкой. — Не думаете ли Вы, что я способен сидеть над Вами бессонно? — исф хохотнул, отложив шитьё. Глаза его заблестели, словно беззвучно смеясь. А может… ещё отчего-то? Данте, в любом случае, не приметил того, всё глядя в окно… Восходящее солнце красило синий лес золотом. — Пожалуй, это вправду глупо, Вы правы, — мальчишка невольно улыбнулся, осторожно потянувшись. Раны его и шрамы словно стягивали кожу, резкие движения приносили боль.       Свет тёплого солнца заставлял серовато-белую кожу юноши казаться ещё белее в золотых лучах, делая его похожим на мраморную каштанокудрую деву. На изваяние, одновременно изображающее и жизнь и смерть. Признать, Господина удивляло то, что воля в этой плоти столь сильна. Порой, ночами, грудь юноши вздымалась столь незаметно, что тот походил на труп, издохший от голода. Лишь жар и лихорадочный бред среди кровавых снов, да еле заметный румянец на щеках и губах выдавали в нём живого.

***

      Сегодня Данте вновь обедал внизу. Господин уже позволял ему спускаться самостоятельно, гулять по дому какое-то время — ровно столько, чтобы человек не успел устать слишком уж сильно, но удовлетворил свой интерес.       В уютной обеденной пахло свежим белым хлебом с сыром, картошкой и запечёной в горшочке рыбой. Ломоть ароматного, горячего хлеба золотел от пузырящейся сырной корочки. Длинные пальцы мастерски управлялись с ножом и вилкой, избавляя рыбу от костей. Данте оставалось лишь наблюдать за исфом, ожидая, пока тот закончит с подготовкой завтрака. Столовые приборы глухо стучали о расписной фарфор, разбавляя тишину. — Господин? — Да, милый гость? — Что это за город, там, у большой воды? — юноша не отводил взгляда от крошечных домиков вдали и белых парусов, что привлекли его внимание. Тёмная от взбитой копытами грязи дорога спускалась далеко вниз, через чёрные засеянные поля, сливаясь с серой змейкой городского тракта. Он никогда ранее не видел моря, больших кораблей и города подобных размеров. Лишь слышал о них от родных, коим приходилось странствовать раньше. Мерцание волн далеко впереди завораживало его… Ох, правда ли, что большая вода настолько солёна, что её невозможно пить? Раньше он совсем не обращал на домики и корабли внимания, отчего-то. Должно быть, глаза его слишком быстро уставали от света, чтобы приметить эти виды вдалеке. — Альмар. «К морю» с местного. Милый городок, — поставив тарелку пред юношей мужчина сел напротив, сложив ногу на ногу. Он покачивал носком начищенного до блеска сапога, наблюдая за человеком с интересом. Тёплое солнце золотило вновь обретающие блеск волосы, проявляло с трудом различимые пока на бледных щеках веснушки. Заставляло щурить лилово-голубые глаза, всё ещё обрамлённые тенью мучений. — Сейчас Вы находитесь в аннетстве Эльшер. Местный род Эльшеров — чудесные господа. — Там живут только ифы? — помолчав немного, вновь спросил Данте, отведя наконец взгляд от окна, ломая ложкой жёлтые картофелины. Он боялся, что Адольф ответит «да». Честно говоря он, хоть и сторонился сейчас общества, но… не знал, как жить без людей. Как жить без себе подобных. Как относились бы к нему в городе? Как смотрели бы? Страх оказаться одному, столь маленькому, среди подобных Господину… Он и вправду чувствовал себя лишь малой зверюшкой. А сможет ли он уйти, если не сможет жить здесь? Назад он… никогда не вернётся. — Ох, нет, конечно нет. Альмар — яркий, торговый город. На местных улицах не будет чудом встретить и человека, от породистого до дворняжки, и исфа, и мурза. Да и полукровок увидеть здесь — не чудо, в отличие от Севера, — раскуривая тонкую резную трубку с мундштуком ответил мужчина. Терпкий запах трав и табака смешивался с ароматами леса и сырой земли, густой белый дым разводами растекался в воздухе. — Породистые люди? Как это? Здесь принято владеть людьми? — Данте поднял взгляд на Адольфа, не донеся ложку до рта. — Вовсе нет, милый юноша. Однако, было привычным раньше. От того в этих местах полно породистой крови, — Господин пустил несколько колечек дыма в окно, затянувшись вновь. Огонёк трубки на секунду разгорелся ярче. — Люди имели множество пород. На севере, однако ж, некоторые господа всё ещё занимаются разведением. Много здесь людей с пятнами, словно у коровы, рыжих и веснушчатых, светлых и тонких, с заострёнными ушами и многих других, включая и совершенно «обычных» на вид. Декоративные, рабочие, компанейские. Лишь северные породы здесь увидишь редко. Те господа нечасто отпускают людей на вольную жизнь, да и возить «зверька» с собою не желают.       Юноша промолчал. Всё это так странно. Он не мог воспринимать эти слова за правду, совершенно, хоть и слышал о подобном не раз… Породы, разведение, декоративные и рабочие — словно Господин говорил лишь о собаках. Да и пятнистые люди… Признать, это звучало так странно, что он с трудом верил исфу. Разве ж такое бывает? А Господин говорит так, словно каждый день такое видит. Глупость, не иначе. Должно быть, он не узнал в словах исфа шутки.       Продолжали есть молча. Сам господин так и не притронулся к еде, лишь пуская клубы дыма из трубки, не отрывая взгляда от мальчишки. Словно даже и не моргая. Подобное внимание несколько смущало, однако юноша уже успел привыкнуть.       Город… Все его мысли были заняты им. Интересно, есть ли там мурзы, похожие на матушку и отца? Интересно, все ли одеваются столь же пёстро и вычурно, как господин? Интересно… Интересно посмотреть на таких разных людей…

***

      Лампы из старых бутылок и сплавленных кусочков стекла, гирлянды из осколков и полупрозрачных цветных камней тихо звенели, покачиваясь от лёгкого ветерка, мельком залетающего в распахнутую дверь. Яркие солнечные зайчики заходящего уже солнца прыгали по стенам, полу и потолку. Наконец юноша мог рассмотреть лавку Господина получше.       А посмотреть было на что. Никогда ещё в своей жизни не видел он столько украшений, книг, безделиц в одном месте. Он не мог сказать, что жил в детстве совершенно бедно, но такого количества вещей в их доме никогда не водилось. Кольца, браслеты, ожерелья и прочие украшения из ярких каменьев, злата и потемневшего серебра, заполняющие тут и там стоящие шкатулки, деревянные ящики, засыпанные самыми разными кристаллами и камешками, резные статуэтки животных, потёртые пыльные тома в выцветших теснёных обложках, чучела, когти и кости, даже целые черепа, жуткие баночки с заспиртованными ящерками, птичками и змеями, странные обереги с глазами и звёздами, жуткие картины существ, людей со звериными головами и самые обычные портреты и натюрморты. Обилие сухих трав и цветов, что тут и там висели цвсвязанными в тугие букетики. Даже на потолке не оставалось свободного места. Нос забивал густой запах сухоцветов, бумаги и специй. И чего-то ещё. Словно… старости? Словно самого времени.       Каждая поверхность здесь была занята вещами. Даже пол. Лишь пара узких дорожек меж вазами, сундуками и бутылями вела к выходу. Даже небольшие ящички тёмной стойки были забиты до предела. Из одного из них, закрывающегося хуже всех, тянулись мерцающие нити жемчуга и стеклянного бисера… Всё это выглядело словно гнездо, свитое из давно забытых и потерянных кем-то вещей.       Данте сидел в старом потёртом кресле за стойкой, рядом с исфом. С каждым днем погода становилась всё приятнее, уже было почти по-летнему тепло, но холод всё продолжал одолевать юношу. Он кутался в тонкое одеяло, жался в кресло. Усталость теперь накатывала не столь быстро, как раньше, но совершенно не красила его в любом случае… Впалые пустые глаза, тощие дрожащие руки, слабый еле слышный голос… Господин никогда не видел подобного взгляда у человека раньше, хотя, должно быть, прошлые его люди порой выглядели так же. Возможно, он не обращал на них внимания? Должно быть. Взгляд Данте был настолько холоден и пуст, что сравнить это исф мог лишь со взглядом трупа, остекленевшим и потухшим. Несмотря на весь интерес юноши и любопытство эта дымка всё никак не сходила. Порой юноша и вовсе замирал, глядя в одну точку. Взгляд на тысячу миль — эти слова слышал Господин от солдат, ещё давно.       А юноша, признать, совершенно изголодался по разговорам и компании, но всё не решался спрашивать у Господина больше, лишь бросая любопытные взгляды на большие ловкие руки, на строгое лицо, блестящие рога, длинный хвост. Данте всё удивляло то, как интересно выглядел исф. Даже за эти недели не смог он окончательно с этим свыкнуться. Похож на человека, но очень высок. С когтями, хвостом, клыками… И раздвоенным языком, как у змеи, но шире. Словно зверь и человек вместе. Словно какое-то существо из страшных сказок матушки. Трудно было поверить, что таких, как господин — ещё много, целый город и даже больше. И все они — точно такие же, как Данте. Так же спят, так же живут и едят хлеб, так же радуются солнцу. Совершенно обычные но такие… странные. — А расскажите ещё. Про город. Пожалуйста, Господин, — помолчав, попросил наконец юноша, наблюдая, как ловко исф рассыпает по баночкам молотые в ступке травы, растирает их с маслом в густую зеленовато-серую смесь, режет на бинты для мальчишки старые рубашки. — Про город? Что же ещё я могу рассказать Вам? — тонкие серые губы вытянулись в учтивой улыбке, обнажая несколько пар острых клыков. Улыбка Господина напоминала оскал, однако, в каком-то смысле уже успела стать родной. — Про Ваших знакомых, про местный народ. Расскажите, как здесь живут. Я бы хотел узнать, — человек не поднимал взгляда от рук господина, всё наблюдая, как тот перетирает травы в мазь. Как серовато-зелёные листья и стебли сначала становятся порошком, а затем темнеют, почти чернеют, растворяясь в маслах. — О моих знакомых? Что же… В городе немногие ведут знакомства со мной, отчего-то, — Господин глухо усмехнулся, — но, всё же, про нескольких господ я могу Вам поведать, юноша. Господин Пантагрюэль — один из их числа. Пантагрюэль Роймс, если говорить точнее — хозяин местного Дома отдыха, именуемого «Дом Роз». Он, насколько мне известно, выходец с Севера и характер его столь же холоден и строг, как и ветра в тех краях. Да и сам он будто из снега — совершенно бел и голубоглаз. Его расположения в полной мере мне добиться не удалось, отчего-то и господин Роймс предпочитает меня избегать, когда у него есть подобная возможность, — продолжал господин, растирая мазь в фарфоровой ступке медленными круговыми движениями, словно гипнотизируя. Продолжал о причудливом «Доме Роз», где чайная столь странно соседствовала с публичным домом, о чудных курительных смесях господина Пантагрюэля, приторно-сладких на запах и дымящих красным, об аннете Мортише Эльшере и его щедром и мягком нраве, о ярком рынке, полном всевозможных закусок за сущие гроши и пестрящем тканями и одеждами.       Пред глазами так и мелькали яркие образы. Разум, не привыкший ещё к появившемуся вновь общению не успевал скакать с темы на тему и, увлечённый рассказами исфа, Данте не сразу почувствовал густой запах благовоний, что незаметно для человека успел разжечь исф. На каждой вещи в этой лавке ясно отпечатался этот аромат. Должно быть, Господину он нравится… От пряного дыма клонило в сон, он удивительно расслаблял.       Господин не прекращал историй, всё рассказывая о дивных морских рыбах, блестящих сталью и цветных жемчугах, снимая старые бинты с ослабших рук, бережно нанося мазь на раны. Исф в последнее время не надевал перчаток. Когти, коих боялся раньше юноша, оказались не столь уж страшными. Адольф тупил их, скругляя и полируя до блеска.       Густой терпкий запах и бархатистый голос расслабляли, глаза слипались, а тело становилось ватным. Данте уже мало что понимал, лишь слушал этот мягкий голос, невольно упуская смысл. — Вы слушаете, юноша? — Господин склонился ниже, почти заглядывая в лиловые глаза, заставляя вздронуть. Взгляд его был столь глубок и тяжел, что Данте сразу же отвёл глаза, не в силах долго смотреть в эти мерцающие звёзды. — Конечно, Господин, я лишь задремал, — тут же отозвался негромко юноша, потерев глаза тыльной стороной ладони, — Прошу прощения. — Не стоит просить прощения, — исф улыбнулся, отстранившись. — Вам пора спать. Должно быть, Вы не заметили, однако солнце уже давно зашло за горизонт. Скоро Вы и сами сможете посмотреть на город, в следующий раз я возьму Вас с собой.