Тринадцать месяцев

      Гюнтер Байльшмидт считал сквернословие большим грехом. И никогда не уставал напоминать об этом Гилберту. Однако тот в свою очередь предпочитал игнорировать все тщетные попытки спасти его и без того уже грешную и пропащую душу.              — Гилли, миленький, ну подумай хорошенько. Может ещё не поздно все исправить?              Гюнтер Байльшмидт приходился ему кузеном. Их отцы были родными братьями. Оба рано женились, оба обзавелись парой детей, оба рано овдовели. В какой-то момент отношения между ними стали более чем натянутыми, а вскоре все и вовсе закончилось одной громадной ссорой, о которой до сих пор вспоминали в городке с каким-то первобытным трепетом и ужасом. Однако они с Гюнтером все также продолжали общаться.              Гилберт Байльшмидт знал, что не имел права срываться на этом чудеснейшем человеке, который всю свою жизнь напоминал ему ангела. Разве что крыльев за спиной не хватало. Вот только настроение у него было совершенно ни к черту с самого утра. Байльшмидт искренне надеялся, что его жизнь начала налаживаться, но он никогда ещё так сильно не ошибался.              Врач, к которому его направило начальство, сделал неутешительные выводы насчет его состояния. После произошедшего пару дней назад падения и удара головой у него начало периодически сводить левую руку судорогой, так что он не мог даже спокойно держать в руке ручку. К тому же то и дело начали появляться головные боли, причины которых врач не смог объяснить. И хотя времени прошло совсем немного, он посчитал его самочувствие не слишком удовлетворительным.              Гилберт расстегнул верхние пуговицы рубашки, пытаясь избавиться от ощущения, будто его кто-то душит, которое не покидало его последние пару часов. Пальцы дрожали, а перед глазами все немного плыло, как бы он не пытался проморгаться и прийти в себя. Гилберт уже испытывал это чувство раньше. Когда его сказали, что он не может продолжать своё обучение.              В голове роились тяжёлые мысли, темным туманом затягивая все сознание и мешая ясно думать, так что приходилось прикладывать некоторые усилия, чтобы складывать слова в предложения.              — Что тут можно исправить?! — он с силой ударил по спинке стоящей передо мной деревянной скамьи. — Они меня рассчитали, Гюнтер! Ты это понимаешь?!              Гюнтер тяжело вздохнул, потупив взгляд, а Гилберт, оперевшись локтем о спинку той самой скамьи, по которой только что ударил, и сжав кулак, прикусил костяшки пальцев, с трудом сдерживаясь от того, чтобы не разрыдаться. Он уже выкурил добрый десяток сигарет за полчаса, что находился у своего кузена, и поставил свой собственный рекорд, а также вероятно приблизил смерть своих легких, потому как хотя они и были прокуренными, но такая доза была слишком даже для них. Вероятно поэтому он то и дело кашлял, прикрывая рот кулаком, чтобы Гюнтер не видел, но остающиеся после этого на бледной коже следы крови было тяжело не заметить.              Да, Гилберт знал, что поступаю неправильно, крича сейчас на Гюнтера и срывая на нем свою злость, гнев и обиду на весь мир. Он совершенно не был виноват в том положении, в котором сейчас оказался он. А Гилберт вёл себя с ним как последний урод, позволяя эмоциям взять над собой верх.              По правде говоря, он сам не слишком завидовал судьбе Гюнтера. Тот был точно так же, как и Гилберт, старшим сыном в семье, подавал большие надежды, пока юношество не решило все за него. Пылкая страсть молодой и неопытной души к человеку намного старше его, горечь разочарования и обиды, и вот Гюнтер на пороге местной церкви в качестве нового священника.              Ему всегда было интересно, а что если бы все было совершенно по-другому, возможно тогда бы и его судьба сложилась иначе. Возможно тогда бы и Гилберт не оказался сейчас в этой самой церкви рядом с пытающимся успокоить меня Гюнтером.              К тому же Байльшмидт не был большим любителем церкви. Тому было несколько причин, одной из которых было отношение его матери к местным священникам и их отношение к нему. Он до сих пор удивлялся, как его мать, будучи ревностной католичкой из Австрии, смогла связать свою жизнь с не менее ревностным протестантом, который ходил в церковь «к этим еретикам», как она любила часто повторять.               Возможно поэтому, а ещё потому, что священники всегда смотрели на него с плохо скрываемыми злобой и презрением, она старалась ограничивать его общение с этими служителями бога.              — И… Сколько дали? — кротко поинтересовался священник, будто бы боясь сказать что-то лишнее. Гюнтер всегда был слишком мягким и нежным по отношению к Гилберту, так что он не мог слишком долго на него злиться.              — За оставшуюся неделю, — устало выдохнул Гилберту, откинулся на спину и, запрокинув голову, прикрыл глаза. Горло нещадно саднило, а руки уже искали новую пачку сигарет и спички. Благо и того и другого у него сейчас было достаточно.              Гилберт не переживал бы так сильно, если бы не младший брат. Стоило ему только вспомнить взгляд этих практически таких же ангельских, как у Гюнтера, глаз, как сразу хотелось застрелиться или сброситься с ближайшего моста от собственного бессилия. Нет, он не был настолько трусом и слабаком, но чувство собственной беспомощности сейчас сводило его с ума. Работа в полиции, хоть и не приносила ему особо больших денег, но давала хотя бы малейшую надежду устроить Людвига в университет, как тот и мечтал. А теперь все было уже заранее решено. Рабочих мест в городе и так не хватало, а тут ещё один безработный. Впору подумывать о работе вроде той, что у Агнешки. По крайней мере будет на что питаться.              Гюнтер нервно тёр большими пальцами друг о друга, искоса поглядывая на него и то и дело издавая не то вздохи, не то стоны, отвлекая от мыслей.              — Боже, ты можешь прекратить? — не выдержав, с раздражением рявкнул Гилберт, взглянув на Гюнтера.              Священник тут же притих, а Гилберт понял, что снова перестарался.              — Ладно, прости. — он потер красные от бессонной ночи глаза. — Я вообще пришёл, чтобы узнать… нет ли у тебя немного денег. Ну, чтобы продержаться там какое-то время, пока я не найду нормальную работу.              Ему тяжело дались эти слова, так как он никогда не просил у Гюнтера денег и почти всегда отказывался, когда тот пытался предложить ему свою помощь материального рода. Но теперь все было куда хуже, чем до этого. К тому же Гилберт подозревал, что причиной увольнения, была отнюдь не медицинская справка. Он чувствовал, что к этому причастен де Вард, а следовательно найти даже самую грязную в городе работу будет почти невозможно.              Де Вард уже довольно давно слыл весьма принципиальным, амбициозным и беспринципным человеком, наводящим страх на все население города. А он практически собственноручно подписал себе приговор, спутавшись с его сестрой. Нет, он не был против, потому как Лаура была девушкой милой, хотя и не слишком постоянной, но не могло же причиной увольнения быть то, что Тим застал их вдвоем в ее комнате!              Это было бы слишком логично и предсказуемо.              Гюнтер мялся, затянув свой ответ на долгие несколько минут, тишину которых нарушил зашедший в храм мальчик из хора, которого тут же жестом погнал священник. Не хватало, чтобы лишние уши их услышали. И так в городе уже все в курсе отношений Гилберта с окружающим миром, так что он даже в полицию с трудом устроился. А тут ещё это. Поссориться с де Вардом! Нет, конечно, Гилберт не сказал этого Гюнтеру открыто, однако тот не сомневался в том, что Байльшмидт как обычно не смог сдержать либо свой характер в узде, либо кое-что другое в штанах. При мысли о таком Гюнтер даже покраснел и перекрестился, опустив взгляд в пол.              — Опять подумал о чём-то приятном, — ехидно протянул Гилберт, от которого не утаился румянец Гюнтера. — Так, судя по затянувшейся паузе, которой позавидуют актёры нашего захудалого театра, денег ты мне не дашь. Однако. — Байльшмидт поджал губы и изобразил на лице улыбку.              Гюнтер тут же начал бормотать какие-то извинения, как он всегда это делал, и Гилберт был уверен, что кузен чувствует сейчас себя последним мерзавцем на земле, потому как Гюнтер всегда чувствовал себя виноватым перед братом, когда не мог помочь ему. В груди больно закололо. Гилберт приложил руку прямо напротив сердца и сглотнул. В последнее время он что-то себя и правда плохо чувствует.              Поднявшись на ноги, Гилберт осторожно перешагнул через Гюнтера и медленно направился к выходу, поправив шляпу и все также продолжая держаться за сердце. Гюнтер растерялся, потому как обычно Гилберт начинал выяснять отношения и делал это на весьма повышенных тонах, однако на этот раз он был практически идеально тихим. Видимо все слишком серьезно.              — Гилли, ты куда? — Гюнтер все же смог догнать своего брата и схватил его за руку, останавливая.              Гилберт посмотрел в яркие голубые глаза своего брата и осторожно отцепил его руку от себя. У него было несколько вариантов, как провести этот вечер, однако он решил остановиться на своем любимом и проверенном годами способе.              — Пойду напьюсь и, дай бог, наконец сдохну в какой-нибудь канаве.              Гюнтер лишь устало вздохнул и перекрестился, глядя вслед покидающему храм Гилберту.              

***

             Если бы Гилберта спросили, чего он хочет больше: задушить Франциска или хорошенько вмазать ему по смазливой мордашке, — он бы ответил, что предпочел бы утопить его в бочке с вином. И то он не был уверен, что тот не выхлебал бы его раньше, чем его легкие наполнились бы жидкостью.              Франциск Бонфуа был типичным героем самых типичных женских романов, который легко мог увести любую девушку с собой. Нет, серьёзно, когда бы они не начинали с ним пить, он всегда уходил с представительницей прекрасного пола. В какой бы степени опьянения он не находился.              Хотя порой Гилберт удивлялся, каким образом он не падал, опустошив в одно горло три бутылки вина. Чудеса да и только.              Нет, Франциск не был худшим человеком, которого Байльшмидт встречал в своей жизни, однако порой ему слишком хотелось внести пару поправок в его внешность. Но тогда он мог потерять работу, а смотреть на его жалкое опечаленное потерей работы лицо ему не слишком то и хотелось. Он всегда строил такие моськи, когда его бросала очередная пассии, как узнавала, что он все ещё встречается с предыдущей, что самому от безысходности хотелось выть.              Франц работал поваром у какого-то местного богатея, которому принадлежала добрая четверть имений в округе и у которого работала большая часть жителей окрестных посёлков, земли которых принадлежали этому самому богатею. И Франциск всегда кичился этим, как и своим милым личиком. Однако Гилберт все равно не мог понять, кто увидит его милое личико на кухне.              По правде говоря, Франциск был редкостным мудаком. Он мог вывести меня из себя только одним своим взглядом. А ещё он был до жути прилипчивый. Прямо как те мухи в туалете в полицейском участке, которые несмотря на охоту, объявленную на них, каким-то образом умудрялись все равно плодиться и размножаться. Точь в точь соседи Гилберта из Индии!              Вот и сейчас он умудрился ещё больше испортить Байльшмидту настроение. Нет, конечно, оно не было прекрасным даже после посещения Гюнтера, дай бог ему здоровья. Но этот французский «мудила» смог сделать больше, чем де Вард и этот редкостный ублюдок-врач.              — Да я тебе отвечаю, — взгляд Франциска уже давно потерял лицо Гилберта из своего фокуса, а язык пытался повторить трюки гимнастов, которых они видели недавно в цирке, — у меня другу нужны работники. Он тебя с распор… распраст… распростертыми объятиями примет. Будь уверен!              Гилберт наклонился, потому как хоть и был уже изрядно пьян, но трехдневный перегар Франциска мигом избавил его от этого чувства. Франц почесал свою отросшую за несколько дней бородку и отхлебнул ещё пива из кружки. Ещё чуть-чуть, и ему придётся тащить на себе Франциска к нему домой.              Больше вопроса, что ему теперь делать, Гилберта интересовало, почему у Франциска такой ужасно помятый вид. Начальство Бонфуа, насколько было известно из его рассказов, было выражено в лице одного омерзительно английского англичанина, заботящегося о внешнем виде каждого своего работника. А то, каким сейчас был Франциск ну никак не подходило под описание идеального работника.              — Эй, слушай, — Байльшмидт сложил руки на столе, забыв обо всех правилах приличия, которым его учили в детстве и о том, что нельзя складывать локти на стол, — а… а чего ты весь такой… бородатый? — он зачем-то хихикнул как девчонка.              Но Франциск, казалось, даже не заметил этого. Он нахмурил брови, явно проводя сложный мыслительный процесс и обрабатывая слова. Он снова почесал свою щетинистую морду и посмотрел на Гилберта затянутым пьяным туманом взглядом, ничего не говоря.              По правде сказать, его молчание заметно затянулось, так что Байльшмидт даже начал нервничать и усадил к себе на колени одну из официанток, которая особо и не сопротивлялась, чтобы успокоить нервы, как вдруг Франциск, икнув и громко рыгнув, что впрочем все равно потонуло в шуме окружающей обстановки, все же соизволил разродиться хоть каким-то объяснением.              — Наш… наш управляющий, — глядя в его нетрезвый взгляд, Гилберт прямо видел, как он пытается вспомнить способы образования предложений и слов, — уехал к…              Франциск осекся, а затем поднял голову и начал тыкать пальцем в потолок. Гилберт тоже поднял голову пытаясь разглядеть, что же там такого увидел, Бонфуа.              — Ну, ты понимаешь к кому, — наконец закончил свою фразу Франциск.              А Байльшмидт замотал головой, не понимая, о ком говорит Франц. Однако тот все снова понял по-своему и продолжил вещать, перейдя уже на французский.              В этот момент Гилберт понял, что потерял его.               Официантка нежно перебирала его волосы, а он смог прижаться к ее мягкой груди. Франциск говорил слишком быстро и бессвязно, чтобы Байльшмидт со своим минимальным знанием матерного французского мог понять хоть слово из его речей. Его больше привлекали большие и чистые глаза этой юной барышни.              Франциск, подозвав ещё одну официантку, заказал себе ещё пару кружек. На самом деле, он никогда не был любителем пива и предпочитал что-нибудь покрепче, однако сегодня было исключение. Пока Бонфуа рассматривал Гилберта сквозь пустое дно кружки, к ним подсел ещё один собутыльник Франца.              «Нет, я не ревную его…» — пронеслась мысль в голове Гилберта.              — Алистер! Любовь моя!              Франциск тут же полез к нему с пьяными объятиями, но был самым наглым образом отвергнут. С Алистером Гилберт знаком лично не был, а за те короткие промежутки, что они пили вместе, времени спросить о нем побольше у него не было. Этот рыжеволосый ему всегда не нравился, и он чувствовал, что между ним и Франциском есть что-то большее, чем просто дружба двух алкашей, к коим Гилберт конечно же не относился.              «Ах, Алистер, давненько я не видел тебя у нас в полиции. Ну вот, опять говорю «у нас». Что ж, когда-нибудь я смирюсь с тем, что меня выкинули за борт без шанса на спасение…»              Франциск тем временем продолжил свои жалкие попытки заключить Алистера в объятия и поцеловать, за что вскоре получил в челюсть. Гилберт подозревал, что Алистер, или Скотт, как его называли местные за его ужаснейший акцент, пьёт с Францем только из-за того, что у него были деньги.              Да что уж там. Он и сам пил с ним по той же причине.              Окружающий шум начинал действовать Гилберту на нервы, что никак не могло сгладить даже влитие в организм достаточного количества алкоголя. К тому же в голове снова начало больно пульсировать, отдаваясь эхом шума в ушах. Девушка на его коленях стала нервно ерзать, намекая на логическое продолжение вечера, вот только настроение у него было совершенно неподходящее для этого. Только зря потратит время и деньги, которых у него и так почти нет.              Махнув с плохо скрываемым раздражением рукой, Гилберт спихнул официантку. Девушка гневно сверкнула на него глазами, а он понял, что надо будет найти новое место, где можно будет в следующий раз выпить, ибо сюда его вряд ли уже впустят.              — Так что… так что ты решил? — сорвавшийся почти что на фальцет голос Франциска на удивление смог перекрыть весь царивший в помещении хаос.              Байльшмидт непонимающе уставился на него, пытаясь понять, о чем он, а затем вспомнил.              — Нет, я как-нибудь уж сам, — Гилберт замотал головой, поудобней сев и подтянув к себе свою шляпу.              За окном слева от него было уже достаточно темно, а значит Людвиг уже должен был быть дома. Черт, он забыл про него. Что ж, он надеялся, что Гюнтер все же заскочил к ним и что-нибудь приготовил брату. Потому что сам Гилберт вернётся домой ещё очень нескоро.              Он потер глаза и широко зевнул.              А вот Франциск, кажется, обиделся, что он отказался от помощи такого великолепного повара, как он. Пускай он и не предлагал помощь в качестве повара. Вообще, Бонфуа был весьма и весьма специфическим человеком, потому как обидеть его можно было даже просто сморщив нос над его очередным кулинарным шедевром. Нет, Гилберт не отрицал того, что Франциск гений в своём деле, но порой его блюда не вызывали у него ничего кроме желания запереться в ванной и проблеваться. Один раз он пытался скормить ему лягушек под видом курицы. Благо он вовремя заметил. Правда все равно он не представлял, сколько ему пришлось их ловить.              В горле заскребли кошки, и он еле успел достать платок, чтобы не забрызгать Франциска и Алистера своими слюнями и кровью. Правда они все равно заметили проступившие сквозь белоснежную ткань алые разводы и старые засохшие коричневые пятна.              Каждый раз, когда у него начинался кашель, Гилберт начинал размышлять о том, сколько он ещё так протянет. Их квартира была слишком маленькой и сырой для того, чтобы поддерживать хоть какое-то здоровье, так что он предпочитал все свое время ошиваться вне дома, чтобы не заразить Людвига. Хотя и знал, что это уже бесполезно. Плесень, сырость и холод сделали своё тёмное дело.              Будь она неладна, эта чертова Англия! Лучше б вообще никогда сюда не приезжали. После переезда в их семье не было почти ничего счастливого. Только смерти, болезни и страдания близких ему людей. Сначала мать с отцом, потом Гюнтер, а теперь и Людвиг. Хотя он и держался, Гилберт видел, каким бледным юноша стал.              Гилберту было все равно на свое здоровье.              Но он слишком любил Людвига, чтобы позволить ему так рано умереть.              — Я… Я пожалуй пойду.              Байльшмидт спешно спрятал платок в карман, думая, что пока никто ничего не заметил, взял в руку заметно помятую шляпу и, получив в ответ одобрительный кивок Франциска, направился к выходу. Это было то, за что Гилберт любил Бонфуа: он никогда не задавал лишних вопросов.              Когда Байльшмидт скрылся за захлопнувшейся дверью, Алистер, до этого момента хорошо изображавший в стельку пьяного алкаша, пересел на место Гилберта и пару раз ударил Франциска по щекам, приводя того в чувство. На удивление, удары по одной из своих самых любимых частей тела быстро частично выбили из Бонфуа алкоголь для того, чтобы тот был в состоянии говорить, а не издавать звуки.              — Ну, рассказывай, — Алистер отодвинул в сторону полупустую кружку Гилберта и пристально уставился в глаза Франциску.              Бонфуа мотнул головой и непонимающе воззрился на Алистера.              — О чем?              — О твоём предложении Байльшмидту. Я слышал ваш разговор и мне это чертовски не нравится.              Надо сказать, Алистер, из которого так и рвалось наружу раздражение, довольно хорошо владел языком для человека, проводившего большую часть своей жизни в пабах, кабаках и канавах. Франциск уклончиво отвел взгляд, явно не намереваясь говорить все то же самое Алистеру, однако тот довольно быстро поменял его мнение, схватив за грудки и приподняв над столом.              — Либо ты сейчас же говоришь мне, что ты там ему сказал, во всех подробностях, либо мы идем к твоему начальству, чтобы оно увидело тебя в таком виде.              При упоминании начальства глаза Франциска сделались с пару хороших монет, а сам француз тут же согласно закивал. Алистер отпустил одежду Бонфуа и смахнул с неё несуществующие пылинки, и опустился на скамью. Франциск выдохнул, проморгавшись, и последовал примеру собутыльника.              — Ну, — неуверенно промямлил Франциск, — ты ведь знаешь, что у нас один из лакеев стал камердинером, и теперь Эдвард один за всех все делает. А ты ведь знаешь, как он все делает… — закатил глаза он.              — Ага, — согласно кивнул Алистер. — И поэтому ты решил ещё больше разозлить дворецкого, — мужчина поджал губы, развернувшись вполоборота к Франциску, так что тот теперь мог видеть только отросшую за последнее время длинную рыжую чёлку.              Бонфуа цокнул языком.              — Не разозлить, а помочь. Ик, — многозначительно протянул Франциск. — Мы уже несколько месяцев не можем найти нового лакея. А ты ведь знаешь…              — Да я знаю, — прервал его Алистер. — Я знаю, что это, черт возьми, Гилберт Байльшмидт, который скорее удавится или с голоду сдохнет, но не пойдет работать у кого-нибудь прислугой! — шёпотом прокричал Алистер. — Да и к тому же мой брат не возьмёт на работу человека без рекомендаций. Как ты с этим собрался разбираться?!              — Тшш, — попытался успокоить его Франциск. — Это уже мелочи. Он согласится, потому что у меня есть к нему подход. Он не сможет отказать такому великолепному человеку, как я, — Бонфуа широко улыбнулся.              Алистер фыркнул, закатил глаза и сложил руки на груди.              — А Байльшмидт?              — А что Байльшмидт? — удивлённо вскинул брови Франциск.              — А его ты как собираешься заставить пойти на эту работу?              Франциск открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его. Вопрос Алистера имел определённый смысл, так как пока что план Франциска распространялся только на одного маленького и вредного дворецкого. А вот о самом претенденте на эту должность Франциск как-то и забыл.              Бонфуа отхлебнул пива и загадочно потянул:              — О, мой дорогой друг, к каждому человеку есть свой собственный подход…              Алистер смерил Франциска взглядом а-ля «совсем уже крыша от своих пьянок поехала», но решил на этот раз промолчать, позволив французу углубиться в свои мысли. На самом деле за столько лет организм Алистера уже перестал реагировать на алкоголь так, как того требовала природа, так что мужчина оставался в ясном сознании довольно продолжительное время и умело скрывал это от своих коллег по трудному ремеслу выпивки. За счёт чего он знал все про всех и был в курсе самых последних сплетен и новостей. Например, он первым узнал об увольнении Гилберта от Хенрика, когда ещё даже сам Байльшмидт об это не догадывался.              — В этом деле самое главное — твой брат, — Франциск прищурил глаза и указал пальцем на Алистера. — Разберусь с ним, и с Гилбертом все пойдет как по маслу. Он конечно конченный мудак и засранец с непомерным чувством гордости… Но ради брата он сделает все, что угодно.              А вот это звучало уже гораздо интересней.              Алистер смерил Франциска заинтересованным взглядом, поддавшись вперёд и облокотившись об стол.              — Продолжай, — с улыбкой протянул Алистер.              Бонфуа понял, что попал не в бровь, а в глаз, и мысленно уже праздновал победу. Маленькие златокудрые ангелочки в его голове уже пели ему хвалебные оды, а фейерверки взрывались яркими красками, унося Байльшмидта в мир грёз и фантазий.              — И как только он согласится — все. Он будет в наших руках. А там, — взгляд Франциска опасно блеснул, — а там можно будет перейти и к первому акту нашей пьесы.              Алистер откинулся на спинку скамьи и громко захлопал в ладоши, захохотав во весь голос, чем привлёк к себе внимание остальных посетителей данного заведения. Да, он знал, что не зря связался с Франциском. Котелок этого «лягушатника» варил настолько хорошо, что можно было не сомневаться в том, что их дело не прогорит.              — В таком случае, — на губах Алистера была самая яркая из его улыбок, — это надо отметить. Официант, бутылку виски!              Пока персонал паба засуетился в поисках самой лучшей бутылки, потому как Алистер, несмотря ни на что, был здесь на хорошем счету, Франциск победно улыбался, предвкушая будущий триумф их с Алистером предприятия. Бонфуа уже нисколько не жалел о том, что ввязался во все это. И теперь, когда призрачная надежда начинала обретать материальную форму, он уже не собирался отступать.              Правда, оставалась одна малюсенькая и немного осложняющая все деталь в лице брата Алистера, а по совместительству дворецкого и начальника Бонфуа.              Потому что Франциск совершенно не представлял, как будет с ним договариваться.