Тринадцать месяцев

      Гилберт Байльшмидт ненавидел театр.              А ещё больше он ненавидел, когда его заставляли туда идти.              Часы, висевшие на стене противно тикали, отмеряя время до окончания рабочего дня. Нет, его рабочий день кончится определённо позже, потому что он не перепечатал ещё даже и половины отчётов за прошедшую неделю, а Лауре вздумалось вчера потащить его в театр. Гилберт поначалу даже хотел было отказаться. Если бы не её старший брат, который таким милым взглядом посмотрел на него, что лучше уж быть в театре, чем в компании морфинщиков, которых отлавливает этот вечно мрачный громила.              Хотя у него самого кабинет был прокурен чем-то посильней табака.              Гилберт отложил в сторону очередной напечатанный листок и вставил в машинку чистый, тут же принявшись активно набирать нужный текст. Де Вард мог бы иметь и не такой ужасный и неразборчивый почерк в конце то концов!              Офелия! О радость! Помяни мои грехи в своих молитвах, нимфа.              Вспомнился мечтательный взгляд Лауры на вчерашнем представлении и то, как Байльшмидт считал минуты до конца, чтобы наконец пойти домой и нормально выспаться. Потому что с этим расследованием и поиском скрипки он не спал уже толком неделю.              Байльшмидт ослабил галстук, радуясь, что ко нему сейчас вряд ли кто-то придёт, так что он не потревожит тонких ранимых натур своим растрёпанным и не самым очаровательным видом. Рука практически уже не болела, и это не могло не радовать, так как теперь он мог хотя бы не надевать всё время перчатки. В них слишком неудобно печатать.              Порой Гилберту казалось, что вся его жизнь это театр, в которой он форточка на заднем плане. Точно так же все время скрипел и абсолютно никому не был нужен.              Гилберт уже собрался начать философствовать на эту тему, как вдруг кто-то постучал в дверь.              — Войдите.              Дверь открылась, а он даже не обратил внимания на вошедшего, пытаясь разобрать пометки мелким почерком на бумаге. Он просто уверен, что де Вард делает специально так, чтобы было больше работы. Это как раз в его духе. Поняв, что то, что он напечатал, и то, что было у Тима на листке, совершенно разнится, он вырвал лист из печатной машинки и, скомкав, отправил в дальнее путешествие до мусорки.              — Не любите театр, лейтенант Байльшмидт?              Гилберт поднял голову, удивлённо уставившись на Элизабет Эдельштайн, которая явно была довольна тем, что застала его таким вопросом врасплох. Хотя, честно говоря, он просто всё ещё пытался понять, что же там такое написало начальство на листе.              — Старший лейтенант. И если вы пришли по поводу своего брата, то вам прямо по коридору и направо, — пробормотал Гилберт, ища на клавиатуре нужную букву.              — О нет, я пришла именно к вам, — с какой-то приторностью в голосе протянула Элизабет. — И вы так и не ответили на мой вопрос. Вы не любите театр?              Она немного отодвинула стоящий перед столом стул и плавно опустилась на него, пристально глядя на Байльшмидта. Он это чувствовал и от этого у него чуть мороз по коже не пробежал.              Надо сказать, что с госпожой Эдельштайн Гилберта связывала очень долгая и очень запутанная история, из которой получился бы весьма интересный бульварный роман. Знакомы эти двое были ещё с детства. Вместе выросли, ходили в одну школу, в юности даже должны были пожениться, но у Гилберта совершенно внезапно и некстати погибли родители, отправившиеся к родственникам в Америку, большую часть денег забрали на погашение долга, ещё одна часть ушла в уплату налога на наследство, а оставшиеся забрала семья Эдельштайн, приходившаяся Байльшмидтам очень и очень дальними родственниками. По правде говоря, их ветви разошлись ещё в восемнадцатом веке, но это не помешало им прикарманить наследство Гилберта и Людвига, оставив молодому юноше, едва окончившему второй курс университета, и школьнику такую сумму, на какую прожить с учетом всех расходов можно было не больше месяца. Благо им помогал их двоюродный брат, однако тот и сам с трудом перебивался с хлеба на воду. Элизабет, конечно же, родители тут же нашли жениха побогаче в лице Родерих Эдельштайна взамен обедневшему и обносившемуся Гилберту, а Байльшмидт затаил обиду на весь мир вокруг и знал, что час мести ещё настанет. И долго ждать не пришлось.              — Да, я не любитель этого жанра в целом и Шекспира в частности, — Гилберт поджал губы, надеясь, что Элизабет не будет особо допытываться. — А к чему такие вопросы?              Краем глаза он заметил, как девушка странно усмехнулась и незаметно что-то поглубже запихнула в свою сумочку. Ну, это она думала, что незаметно. Но Байльшмидт слишком долго проработал в полиции, чтобы не замечать такое. Надо сказать, что вела себя Элизабет не менее странно, так как она была прекрасно осведомлена о вкусах Гилберта. Впрочем, тот решил особо в причины ее поведения не вникать.              — Видела вас вчера на премьере, — она мило улыбнулась. — И раз вы не любите театры, то что же вас тогда привело туда?              Байльшмидт помедлил, решая, как лучше ответить на этот вопрос.              — Коллега пригласила. Не хотелось ей отказывать.              — О, вот как. Так это она?              — Что?              Гилберт даже отвлёкся от своей работы, посмотрев на Элизабет, которая, кажется, кокетливо поправляла себе причёску, глядя в небольшое зеркальце, которое она видимо достала из сумки. Байльшмидт нервно сглотнул и вернулся к своим слабым попыткам допечатать отчёт, хотя понимал, что это бесполезно. Но если он его сейчас не допечатает, то просто не допечатает никогда.              Дымок из пепельницы медленно поднимался вверх, закручиваясь в замысловатые узоры и притягивая к себе всё внимание. А часы всё также противно тикали, неумолимо приближаясь к «неокончанию» рабочего дня.              — Так зачем вы пришли? — Гилберт вновь взглянул на Элизабет уставшим взглядом, решив позволить ей продолжить эту игру в незнакомцев.              Она снова мило улыбнулась и достала из своей сумочки нечто, похожее на небольшие кусочки бумаги.              — Я надеюсь, что вы любите Чаплина.              Элизабет положила на стол два билета, пододвинула их поближе и медленно поднялась со стула.              — А также я надеюсь, что вы не откажете мне в такой маленькой услуге.              С этими словами она развернулась и вышла из кабинетика, оставив Гилберта в компании недокуренной сигареты и мерзких тикающих всё время часов.              Нет, его жизнь точно один сплошной театр.              Даже после своей помолвки Элизабет не спешила расставаться со старыми друзьями и, на удивление Гилберта, оставила окно в свою спальню открытым. Прямо накануне свадьбы. Для Байльшмидта это был просто великолепный шанс отомстить, хотя умом он понимал, что у него слишком шаткое и невыгодное положение для столь опрометчивых поступков, но не смог ничего с собой поделать.              После свадьбы Элизабет с усиленной частотой начала забрасывать пытающегося забыть о ней Гилберта письмами, посылая из анонимно из соседнего города или передавая через свою горничную. Та, к слову, была премилейшей юной девушкой, которая, разумеется, сразу же приглянулась Байльшмидту, а уже через пару писем оказалась и в его постели. Точно так же, разумеется, в скором времени эта самая горничная объявилась на пороге его дома с требованием денег, так как она будто бы ждала от Гилберта ребёнка, однако тот был точно уверен, что от того, что делал с ней Байльшмидт, у неё максимум должен был появиться понос, но никак не дети. Ну, разве что от Святого Духа. Так как Гилберт был уверен, что она все ещё была девственницей. В каком-то смысле этого слова.              В коридоре раздались громкие шаги и чьи-то недовольные выкрики. По всему было понятно, что посетитель не горел желанием оказаться в полицейском участке. Отбросив прочь нахлынувшие воспоминания, Гилберт принялся с самым ответственным видом изображать активную трудовую деятельность за печатной машинкой, так как после крика «Веди его к Байльшмидту!» и возмущённого ответа «Не пойду я к нему!» дверь в кабинет распахнулась и через неё впихнули нечто слишком розовое.              А, Агнешка.              — Берти, оформишь ее как всегда, ладно? — Хенрик устало вздохнул, подталкивая Агнешку к столу.              Гилберт рассеянно кивнул, искренне не понимая, зачем каждый раз притаскивать ее и оформлять. В конце концов это уже какая-то традиция приводить Агнешку раз в одну-две недели.              — Я знаю свои права! — тут же забастовала девушка, но Бервальд, самый суровый полицейский, который, кажется, одним своим взглядом мог фонарные столбы закрутить бантиком, а потом с такой же лёгкостью их раскрутить, что-то сказал ей, так что та поспешно уселась на стул перед Гилбертом. Даже больше не пыталась возмутиться.              Гилберт тихонько усмехнулся, быстрым взглядом оценив сегодняшний наряд Агнешки. Нет, она всё равно остаётся верна себе. И любимому розовому цвету.              — Вы можете идти.              Хенрик было засмеялся, но осёкся под суровым шведским взглядом Бервальда.              «От него тестостероном несёт за пару километров вокруг. Был бы девушкой, бегал бы за ним как маленькая собачка. Ой, что-то у меня не те мысли пошли…» — еле заметно усмехнулся Байльшмидт.              Когда дверь закрылась, Агнешка самым наглым образом поставила локти на стол и подперла подбородок ладошками, как-то странно на него поглядывая. А ещё Гилберту не нравилась эта ее улыбочка. Она была похожа на половину клиентов Холла. Такая же улыбчивая и такая же подозрительная.              Нет, ему определенно не нравилась ее улыбка.              — Пан начальник, а, пан начальник, а чегой-то вы сегодня такой тота-ально красивый? — приторно, растягивая слова, протянула Агнешка, глядя на Гилберта своим излюбленным томным взглядом, каким его обычно пытались кадрить танцовщицы в кабаре. — Неужто на свида-ание собрались?              Гилберт фыркнул, вспоминая о том, что у него сегодня и так будет практически свидание. С Элизабет. И это было не особо хорошо со мной точек зрения. Особенно учитывая наличие поблизости де Варда.              — Практически, — коротко ответил он, не желая вдаваться в особые подробности. — Итак, за что взяли? — спросил Гилберт.              Хотя уже заранее знал ответ.              — Да всё то же, пан начальник, — Агнешка устало вздохнула. — Сами понимаете. Все зарабатывают на жизнь как могут. А не было бы меня, у вас не было бы работы.              После этих слов девушка покосилась на стопку отчетов на краю стола, поняв, что работа у него была бы. Но не такая интересная. По меньшей мере он был бы лишен радости от общения со столь странными субъектами как она.              — А у вас тут уютненько. В какой-то степени.              Она явно даже не пыталась молчать. Хотя уж лучше такой собеседник, чем никакой. Пусть даже она сидит с розовым боа вокруг шеи в довольно странном платье. Гилберт пару раз встречал ее в кафе, где она работает иногда по вечерам, и мог с уверенностью заявить, что из всех его знакомых, это самый адекватный человек.              — Пан начальник, а у вас девушка есть?              Гилберт посмотрел на нее, как на умалишенную, потому что каждый следующий вопрос напрочь перечёркивал все предыдущие.              — Совсем уже заработалась? — фыркнул Байльшмидт, сосредоточенно пытаясь найти на клавиатуре нужную клавишу. Наверно он смешно выглядел в тот момент.              — Ну просто мало ли вы решили тотально отмахнуться от меня, когда сказали, что у вас свидание, — протянула Агнешка, уже практически развалившись на свободной половине стола.              — А что, хочешь попытать счастье? — Гилберт негромко рассмеялся.              Агнешка как-то странно надула губы, а затем подалась вперед, чуть не столкнувшись со Гилбертом лбом. Он напрягся, прижавшись к спинке стула, и выжидающе уставился на него, приподняв бровь в немом вопросе. Всё-таки хорошо, что в такое чудо, как Агнешка, появлялось у него периодически. А то бы он повесился.              Агнешка внимательным взглядом изучала его лицо, хотя Байльшмидт не представлял, что она могла на нём увидеть, кроме дергающегося глаза и тёмных мешков под глазами, которые приобрели уже такие размеры, что в них можно было паковать картошку, которую на рынке продаёт семья русских эмигрантов, и выделялись на его бледном лице уродливыми, чуть ли не черными кругами.              К счастью Гилберта, вдоволь налюбовавшись на его мешки для картошки, Агнешка как-то немного разочарованно вздохнула и наконец опустила свою пятую точку на стул.              — Что, рожей не вышел? — Байльшмидт вытащил из кармана висящего на спинке стула пиджака зажигалку.              — Да нет. Увы, пан начальник, вы уже тотально заняты, — опять вздохнула она.              Гилберт непонимающе на нее посмотрел, поджигая сигарету, а Агнешка с грустным видом подала плечами и кивнула, указывая на стол. Гилберт проследил за ее взглядом, и до него наконец дошло: она увидела те два билета от Элизабет.              — Ну, значит не судьба, — пожав плечами, Гилберт улыбнулся и закурил.              Повисла гробовая тишина, да ещё и настолько противная, что если бы Гилберт оказался на кладбище ночь и вокруг точно также не было ни звука, то он мог бы поклясться на всё, что угодно, что из могил вот-вот повылезают мертвецы. Да и сейчас они вполне могли начать скелетами вываливаться из стоящего у стены небольшого шкафчика, в который Байльшмидт любил запихивать все ненужные вещи. И чтобы хоть как-то разбавить тишину, он решил вернуться к тому, с чего они с Агнешкой начали.              Гилберт достал чистый лист и заправил его в печатную машинку, после чего пододвинулся вместе со стулом поближе к столу. Выражение лица Агнешки надо было зарисовать, но, увы, художник из Гилберта был такой же, как из Франциска правоверный мусульманин. Гилберт не мог смотреть на эти надутые, как у маленького ребёнка, губы и обиженный взгляд из-под полуопущенных ресниц.              — Так, Агнуся, ну или как там тебя твои друзья поляки зовут, сделай личико попроще и рассказывай, кто, откуда, когда родилась… В общем, как обычно по протоколу, — Гилберт поправил сигарету, сжав её зубами и приготовился печатать.              Конечно, он мог бы спокойно достать какой-нибудь предыдущий протокол и перепечатать с него всю информацию, учитывая то, что приводили ее последний раз на прошлой или позапрошлой недели, но было настолько лень его искать, что ему было проще напечатать всё заново. К тому же с каждым разом Агнешка рассказывала о себе всё более и более интересную информацию.              «Ей богу, однажды я напишу книгу о ее похождениях, основываясь на полицейских протоколах!»              Девушка устало вздохнула и, откинувшись на спинку стула, сложила руки на груди, явно пытаясь просверлить в Гилберте взглядом пару дырок. Но он был не настолько слабым, чтобы позволить какой-то полячке в розовом превратить его «в ту итальянскую фигню для отмерки порции спагетти», которую он недавно увидел у Варгасов.              — Имя, фамилия, — Гилберт набрал на клавиатуре нужные буквы и дал себе слово, что когда будет в отпуске, который слава богу начнётся на следующей неделе, то обязательно потренируется в печати на клавиатуре. А то так и до старости не напечатает все эти отчёты, если продолжит со своей обычной скоростью каждый раз по новой искать клавиши на машинке.              — Агнешка Лукашевич.              — Место и дата рождения.              — Варшава. Одна тысяча девятьсот второй год от Рождества Христова.              — Хорошо сохранилась однако, — съязвил Гилберт, получив в ответ высунутый язык.              — Получше вас, пан начальник. Будете столько курить — сыграете в ящик раньше положенного времени.              Что ж, один-один, как говорится. Гилберту определённо будет скучно, если Агнешка вдруг исчезнет.              — Пан начальник, а вы сами то, когда родились? — она улыбнулась, опять подавшись вперед и заинтересованно глядя на него.              Пальцы Гилберта замерли над клавишами. Он определённо не ожидал от неё такого вопроса, поэтому был в какой-то степени застигнут врасплох.              — Будешь много знать, плохо будешь спать, — огрызнулся Байльшмидт, показывая, что не горит желанием продолжать этот разговор.              Она недовольно фыркнула и начала теребить бантик на своей кофточке, старательно делая вид, что ей не интересно узнать, сколько Гилберту лет и как долго он уже ходит по этой грешной земле и раздражает окружающих своим присутствием. Нет, он не дал бы ей такого компромата на себя. Не дождется.              — За что взяли?              — Проституция, — безразлично ответила она.              Было бы удивительно, если бы ее взяли за что-то другое. О Агнешка знает уже весь район, и если поначалу ее еще пытались доставлять в соседние участки, то в последствии Лукашевич начала истерить и требовать, чтобы ее привозили именно сюда. Видать из-за такого великолепного полицейского, как Байльшмидт, который и поболтает, и особо цепляться не будет.              Пока он печатал, Агнешка то и дело тяжело вздыхала, и, если Гилберту не показалось, пыталась строить глазки. Байльшмидт закатил глаза и потушил сигарету о пепельницу, смерив девушку недовольным взглядом, так что Лукашевич тут же с интересом принялась рассматривать свои ногти.              Гилберт резким движением выдернул последний лист из машинки, заметив, что Агнешка уже изрисовал пару чистых листов своими каракулями, отчего ему даже захотелось пару раз треснуть ее по голове лежащей на краю тяжёлой папкой, но удержался, потому как взыскания и возможного увольнения с работы ему не очень то и хотелось.              — Так, подпиши здесь и свободен, — Гилберт протянул Агнешке ручку и ткнул пальцем в место для подписи.              Байльшмидт не смотрел на неё, но, когда она у него не взяла ручку, пришлось поднять на нее глаза и встретиться с удивлённым и немного растерянным взглядом.              — Что, даже держать тут не будете?              Что ж, кажется, Лукашевич была немного разочарована в том, что он ее так быстро отпустил и даже не подопрашивал.              — Хочешь допроса с пристрастием? — он вопросительно вскинул одну бровь и уставился на Агнешку. — Могу позвать Тима. Он как раз сейчас на работе.              При упоминании начальства Агнешка сразу как-то сникла и потупила взгляд. Встречи с этим мрачным человеком ей не хотелось в виду печального опыта знакомства, когда Тим еще работал с Хенриком и Бервальдом.              Ах да, Лаура. Нужно как-то мимо неё проскользнуть. Лишние проблемы Гилберту не нужны, но было бы гораздо лучше, если бы она пораньше ушла с работы, как делала это обычно.              Байльшмидт мельком взглянул на часы, прикидывая через сколько у Лауры заканчивается рабочий день, и с грустью для себя обнаружил, что уйти незамеченным у него не получится. Его рабочий день кончался гораздо раньше, чем у Лауры.              Он тяжело выдохнул, так что пепел от сигареты взметнулся в воздух, а Агнешка довольно громко чихнула.              Агнешка!              В голове уже начал созревать план побега, а Лукашевич начала на него странно коситься. Девушка пару раз кашлянула, видимо надеясь обратить на себя внимание Байльшмидта, что ей прекрасно удалось, так как Гилберт внезапно понял, что он гений и его план просто гениален.              Посмотрев на девушку, он понял, что она уже всё подписала и даже сложила листочки стопочкой, чтобы облегчить ему работу. Гилберт улыбнулся, забрав ручку, и достал из одного из ящиков свободную от документов папку, куда тут же отправилось очередное дело Лукашевич. Интересно, Тиму реально интересно читать всё то, что он записывал за Агнешкой в протоколы?              Сверив часы на стене с наручными, он отодвинул стул и поднялся на ноги под озадаченный взгляд Феликса. Пришло время для использования своих актерских данных, которые, к счастью, у Гилберта имелись. Он схватился за руку, как будто ее пронзила резкая боль, и отклонился назад на стуле, стая его в очень опасное положение.              — Пан начальник! — Агнешка вскочила со стула и хотела было уже кинуться к Гилберту, но стул ещё больше наклонился и с пронзительным скрипом опрокинулся навзничь, отчего Гилберт не плохо так приложился головой об твёрдый пол.              Перед глазами танцевали красные точки, а в ушах стоял гул, как будто мимо Гилберта только что на полной скорости промчался паровоз, если можно так выразиться. Байльшмидт попытался пошевелить головой, пытаясь привести своё сознание в порядок, но сделал только хуже. Он почувствовал, как по ногам прошла дрожь, а потом взгляд заволокла давящая темнота.       

***

      Приходить в себя он начал от чьих-то настойчивых пощечин по лицу и сладковатого до одури дыма, ударившего в нос.              Гилберт медленно открыл глаза, тут же зажмурился от так нагло ворвавшегося в его пока еще замутненное сознание света от лампочки, под которой он лежал. Над ним нависла странно знакомая тень, которая с изучающим видом рассматривала его. В этом он точно мог быть уверен по тому, как двигалась голова этой тени. Лица к сожалению он пока не мог толком рассмотреть. Зато запах этот он бы узнал даже если бы лишился обоняния. Настолько он был въедливым и до одури омерзительно приятным, что со временем начинаешь ненавидеть его.              — Господин начальник, какими судьбами? — смог выдавить Байльшмидт, пытаясь сфокусировать свой взгляд на Тиме.              За его спиной замаячила ещё одна фигура, и Гилберт почему-то ничуть не сомневался в том, что это была Агнешка. Всё-таки у них никто не носил розовые шляпки. Даже Лаура, которой это как бы полагалось.              — Сколько пальцев видишь?              По правде говоря он не видел ничего из-за того, что кое-кто дымил, как паровоз, своей новенькой кубинской сигарой. Жмот. Мог бы и поделиться.              — Э-э-э… Три? — с надеждой в голосе спросил Гилберт.              Тим промолчал, видимо и сам силясь понять, сколько он ему показал пальцев, а затем тяжело выдохнул и поднялся на ноги.              — Дело плохо, — бесстрастным голосом сказал Тим.              «Конечно, дело плохо. Я валяюсь на полу, и никто, кажется, не собирается помогать мне подняться. Ну и ладно. Ну и буду вот так вот лежать…» — попытавшись обидеться, подумал про себя Гилберт.              — Пан начальник, а, пан начальник…              Лукашевич начала что-то быстро тараторить, отчего Гилберт ничего не понимал сквозь ее ужаснейший акцент и уже хотел было очень вежливо попросить ее заткнуться и послать на пару знакомых букв, но внезапно вспомнил, что ему вроде как бы больно и что та обращалась к Тиму.              Кажется, единственный доступный для него сейчас способ хоть что-нибудь понимать в происходящем тоже показал ему средний палец, потому как голоса сливались в один сплошной гул, от которого хотелось разбить голову обо что-нибудь крепкое лишь бы избавиться от этого давящего на сознание чувство.              Байльшмидт схватился за голову, до крови впиваясь в кожу ногтями, и почувствовал, как на щёку капнуло что-то теплое и тягучее. Непонятно зачем он пытался сильнее сжать голову, будто бы от этого ему становилось легче. По позвоночнику словно пропустили электрический разряд, против его воли выгнувший его тело, а из горла вырывался незнакомый ему чужой крик.              Тим схватил его за плечи, сильно встряхивая, а Агнешка (Гилберт точно был уверен, что это Агнешка) взвизгнула.              Гилберту казалось, будто ему в голову всаживают огромные зазубренные иглы и поворачивают их. Как та пытка с иголками под ногти, только тут в роли ногтей была его голова.              Всё закончилось также внезапно, как и началось, и о произошедшем напоминало только сбившееся дыхание и непонимающие взгляды Тима и Агнешки, которые явно с трудом понимали происходящее. Да Гилберт прочем тоже с трудом понимал, что это такое только что было.              — Пан начальник кажется сильно ударился головой… — промямлила Лукашевич, сжав в руках маленькую женскую сумочку.              Тим опять склонился над ним и выдохнул облачко плотного дыма, от которого у Гилберта заслезились глаза, а горло начало нещадно саднить, так что даже захотелось сначала хорошенько прокашляться, а потом заехать начальнику в его красивые зеленые глаза.              — Пан начальник, — взволнованно заговорила Агнешка, тронув Тима за плечо, — вы на него не дышите так. Он не привычный: ещё отключится. А у него сегодня встреча.              На лице Тима, кажется, впервые за все время промелькнули хоть какие-то эмоции, но и те тут же скрылись за обычной маской безразличности к окружающим.              — Сам дойти до дома сможешь? — Тим поднял Гилберта в вертикальное положение, так что перед глазами заплясали тёмные точки.              Байльшмидт попытался сфокусировать свой взгляд на начальнике, но не смог выбрать, на которое из его трёх лиц смотреть, поэтому просто закрыл глаза и глубоко вздохнул.              — Со мной все в порядке, — Байльшмидт слабо улыбнулся. — Можете не переживать.              Гилберт был уверен, что Тим фыркнул. Конечно, если его не обманывал мой слух. А затем его отпустили. Так резко, что пришлось опереться руками о пол, чтобы не упасть навзничь и не расшибить себе головушку.              «Не думаю, что мои мозги будут красиво смотреться на сером бетоне.»              Гилберт открыл глаза и наконец смог более-менее нормально оглядеть своих «спасителей», в коих он ничуть не нуждался. Ну, он пытался себя в этом убедить.              Агнешка что-то мямлила про себя, теребя в руках подол светло-розового платья, а Тим с безразличным видом рылся в себя в кошельке. Затем он развернулся и вручил Лукашевич несколько купюр, которые, как Гилберту показались, были не самого низкого номинала. Девушка растерянно посмотрела сначала на деньги, потом на Тима, а потом на растерянного Байльшмидта. Гилберт был готов поспорить, вид у него был, как у Хенрика после знатной пьянки.              — Вызовешь такси и доведёшь его до дома, — Тим погасил свою сигарету о пепельницу, а Гилберт подумал о том, что придётся несколько дней выветривать из кабинета этот типично тимовский запах курева, который вкупе с дешевенькими сигаретами Байльшмидта создавал идеальные условия для удушья.              Лукашевич пробормотала что-то по-польски, а затем, наклонив голову, добавила своё излюбленное:              — Пан начальник…              Кряхтя, Гилберт поднялся на ноги и, подковыляв к своему стулу, устало плюхнулся на него, запрокинув голову назад и приоткрыв рот, чтобы было легче дышать.              — Я в полном порядке, — в который раз повторил Байльшмидт. — Я и сам смогу спокойно добраться до дома и…              — И упасть в обморок где-нибудь в тёмном переулке. И тогда твоя встреча точно сорвётся, — резко бросил Тим, вынуждая Гилберта посмотреть на него. — Так что, будь добр, засунь себе своё самолюбие в жопу и прими помощь, если твое здоровье сейчас не может обеспечить тебе полной безопасности! Посиди пару дней дома, сходи к нашему врачу. А через три дня подойди в бухгалтерию. Нужно будет уладить кое-какие дела. Со справкой.              Тим ещё пару секунд испытывающим взглядом изучал Байльшмидта и, развернувшись на каблуках, вылетел из кабинета. Сначала он, а потом его шарф, всегда развевающийся за его спиной, как флаг в ветреный день.              — Пан начальник… — в очередной раз неловко начала Агнешка.              — Все хорошо, Агнуся, все очень хорошо…              Гилберт тяжело запыхтел, пытаясь вернуть своему сердцу нормальный ритм, а в голове все ещё болью пульсировали яркие удары. Он бы сейчас все отдал за то, чтобы только почувствовать облегчение. Пускай даже только на пару минут. Если так продолжится и дальше, то я просто сойду с ума. Судя по всему он и вправду слишком сильно ударился головой об пол. Что ж, хотел как лучше, а получилось как всегда. Ничего не поделаешь. Такова, увы, была жизнь Гилберта.              Байльшмидт снова тяжело вздохнул, надавливая пальцами на глаза и поднял свой взгляд на немного испуганную, но уже порядком успокоившуюся Агнешку.              Ах да, надо же ещё приготовить Людвигу ужин.