«А»

      На больших часах, расположившихся у стены длинного коридора, виднелся поздний вечер. Она очевидно опаздывала, пока за запыленным снегом окном играла непогода, напоминая ему о необходимости ожидать ее, даже если она не явится; порывистый ветер, вьюга, танец снежинок мечтательного Дебюсси и неприятная догадка о том, что он зря старался. 31 декабря.        23:30 прозвенели в колокол, когда Долохов, окруженный левитирующей кухонной утварью, лавировал между духовкой и островом, вмещающим около пяти громадных разделочных досок из камня с мясом, моллюсками, ягодами и прочими закусками. Впервые, казалось, за тысячу лет он готовился к Новому году как к празднику; блюда, то и дело вылетали из кухни прямиком в надушенную запахом ели гостиную, обновленную красивым, на вид абсолютно неподъемным столом. Поодаль от камина, ближе к окну, где располагалась барная тумба уже прохлаждалось ледяное ведерко с тулузским вином, любимым шампанским Алисы.  — Нет, она точно не успеет. — подумал он, проверив наручные часы, когда духовой шкаф просигнализировал о переходе в режим поддержания температуры, а последнее плато закусок проследовало в гостиную.         Скинув льняное полотенце с плеч на стол и оперевшись бедрами о фасад кухни, он устало провел ладонью по лицу, а затем, едва улыбнувшись, нечаянно пропустил мимолетный смешок.  — Глупость какая. — пронеслось в голове. — После всего, что она узнала…прийти сюда вновь? Чтобы что? Поесть?        Он окончательно рассмеялся.  — А кому это все? — непонимающе выпалил он вслух, когда покидал кухню.        Ладонь его, приставленная к губам и подбородку, не сползала с лица, словно нервная, неконтролируемая улыбка, которой он был обязан ожиданием встречи с человеком, как теперь было ясно, просто не должным явиться. То было бы невозможной глупостью с ее стороны и слишком большой радостью для него.  — С чего вдруг? — все думал он.        Пройдя в спальню, он отворил двери гардеробной, выудил белую плотную рубашку, черные кашемировые брюки и платиновые запонки из верхнего отдела большого комода.  — Сойдёт. — уверился Долохов, повертев запонки в руках, когда невербально включенный душ ванной комнаты затарабанил по плитке.        Странные муки волнения, ощущение опасности где-то глубоко под сердцем, сжимающимся в её кулаке, — тогда он ощущал острее, чем капли горячей воды, стекающих по волосам, на торс, ниспадающих вниз к ногам, когда мысли его, заглушенные предвкушением стресса, едино трубили о необходимости самоконтроля, о трезвости, о спокойствии и умиротворяющей тишине дома одинокого человека; нерушимой ни звуком воды, ни треском поленьев в камине, ни гулом вьюги за окном, но не не прозвучавшим дверным звонком, неприятно разнесшимся по стенам его неизбалованного вниманием дома.  — Она. — пронеслось в голове.        Едва не испугавшись, он заполошно вышел из ванны с полотенцем на бедрах, продолжая наслаждаться непрерывающимся гулом дверного звонка.       Белье, рубашка, брюки, запонки и немного мокрые волосы; босиком, взъерошивая голову от остатков воды, он несся в коридор, опасаясь её нетерпения. Вдруг она уйдет? Оскорбится?        Четыре невербальных поворота вправо и попытка скрыть сбитое дыхание. Так гостей не встречают.  — Не стоило спешить. Я совсем не замерзла. — выпалила она, перешагнув порог, прежде, чем заметила испарину на его груди. Сердце Долохова колотилось как бешеное. — Ааа! Вижу. Как там говорят у русских после? Я забыла. — С легким паром?  — Именно. — пыталась шутить она.  — Прими мои извинения. — поспешил он, проведя рукой по ещё теплой груди. — Гостевая уборная по коридору налево. Располагайся.  — Спасибо. — наконец смутилась она, когда влажные ладони Долохова приняли её тяжелое, запыленное снегом, пальто.        Мокрые волосы его, ниспадающие на темно-зеленые глаза, защищали все его мысли о происходящем, но наталкивали на странную, неожиданную оценку видимого, того, что открывалось лишь ей.        От него исходило тепло нагретой ванны, аромат дорогого мыла и тонкий, ненавязчивый, но вкусный шлейф одеколона, что усиливал запах плотного теплого хлопка его безупречной, ещё не до конца застегнутой рубашки.  — Красив. — подумала она, изо всех сил стараясь не выдать своих мыслей ни мимикой, ни внезапно напрягшимся телом. Он ее пугал.  — Жду в гостиной.  — Хорошо. — моментально ответила она, закрывая за собой дверь в уборную.        Гостевая ванная, казалось, была с треть или четверть спальни девочек; молочный  мраморный пол, огромные плиты мрамора на стенах, расписанных классической синей глазурью в единое панно над глубокой ванной, то были морские сюжеты неизвестной страны, напоминающие Ренессанс, — приценивалась тогда Анна. Широкая тумба с двумя врезными раковинами из потертой латуни была не менее трех метров, а над ней огромное зеркало, в котором ее отражение боролось с, казалось, непреодолимым желанием расплакаться здесь и сейчас.  — Мерлин, даже брусок мыла с запахом…ветивера. — раздражалась она, не переставая оглядываться.        Все здесь, казалось, напоминало о том, что ей не следовало приходить.        Быть гостьей, клянчащей в таком доме о правде, где один столовый прибор мог оказаться дороже всего, что она имела за последние семнадцать лет, — было невыносимо. Во всем невинном, что делал Долохов, как говорил и обращался с нею, — она выслеживала несуществующее. Будто обжегшись раз на молоке, она все никак не могла перестать дуть на воду. Сильная, но вежливая позиция хозяина сбивала с толку сильнее прохожей неприкрытой грубости, к которой она была готова, едва переступила порог его дома под именем Берты Блюмингэм, но так, и он давно это обозначил, с ним было нельзя.        Все это сводило её с ума.  — Что за ужасная юбка? — хотелось рыдать.  — Анна, тебе помочь? — донеслось с обратной стороны двери после деликатного стука.       Что-то внутри нее судорожно дернулось от страха; странно чувство, будто тебя застали за кражей в британском музее, не меньше.  — Нет. — ответила она, резко выйдя из ванной, от чего едва не уткнулась носом в уже высохшую грудь Долохова. Застегивать последние две пуговицы он, похоже, и не планировал.        Антонин еле сдержал смешок. Она была напугана и отчего-то это его веселило.  — Проходи в гостиную. Почти пора.  — О! — наконец вспомнилось ей. — Без пяти полночь.       Она мигом прошла по широкому, увешанному живыми портретами предков Антонина, коридору, не силясь обернуться на бесшумно преследующего хозяина. Из гостиной доносился прекрасный запах еды и свежести живой ели. Анна не поспевала глотать слюни, но прежде того — порывы расплакаться.  — Что это со мной? — сокрушалась она.        Невербальным движением, едва они оба сели за стол, Долохов погасил свет и зажег несколько толстых свечей, что были расставлены на столе, барной тумбе и кое-где под высоким потолком, точно как в Хогвартс. — Ааа… — совсем тихо всхлипнула она.        Это было неожиданно красиво…и больно.  — Сегодня можно и шампанского. — заметил он, когда с грохотом откупорил ледяную бутылку Луи Рёдерер.        Все происходило так быстро и естественно, будто нечто подобное уже случалось с обоими или обоим снилось. Анна не поспевала за его уверенностью. А он за ее неозвученными мыслями.        Звонкие, вкусные переливы игристого растянулись по двум хрустальным флюте.  Лед жидкости, подчеркиваемый снежными узорами хрустальной резьбы напоминал о старой памяти по России, которую он едва хранил со дня смерти матери, — последней женщины в его жизни, которой было до памяти дело. Анна, он видел, от бокалов была в странном восторге. Он же, подняв свой, был в восторге от нее. Будто иллюзия прежней жизни.        Она сидела напротив абсолютно неподвижно, не смея тронуть нож или вилки, только неугомонные руки, теребившие кусок юбки под столом, выдавали ее предвкушение тех нескольких часов, ради которых она пришла сюда, пересилив страх и презрение, пойдя на поводу у любопытства и нежелания оставаться одной.        Маятник напольных часов, что пробил двенадцать, — лишь подчеркнул сказочный, эфемерный характер их встречи. Будто, едва пробьет полночь, он очнется в своей спальне с сожалением о прекрасном сне, будто ее не может быть.  — S Novym godom, Anya! — сказал он не своим голосом.       И руки ее замерли.  — Мерлин. — пронеслось в голове. — Держись!       Голова закружилась. Воспоминания о прошлой встрече, правда, с которой едва предстояло сжиться, он, кипящий в собственной буржуазности, сбивающий с толку, не дающий повода для скандала, для самозащиты и она, — оголенный провод, мотылек, летящий на свет со знанием неминуемой смерти по мере приближения к желаемому огню истины, в которой вся её жизнь до Долохова могла обратиться в прах, — все это едва не рушило её ледяной, эмоционально-недоступный образ не леди, но может очень молодой, неглупой женщины, которой было что сказать и чем ужалить.  — Я сказал…с Новым годом, Аня! Это уменьшительная форма твоего имени. Живи ты в России, твои друзья и близкие звали бы тебя именно так.  — Друзья и близкие. А ты из них кто? — с раздражением пронеслось в голове. — С Новым годом! — ответила она, просияв несвойственным счастьем. — А-ня значит? Звучит мягко, но я пока привыкаю к Анне.  — Анна тоже прекрасно. — он искренне улыбнулся. — Я люблю полные формы имен. Как шампанское?  — Вкусно, но мне не с чем сравнивать. Я бы что-нибудь съела.  — Когда вкусно, то искать сравнения и не нужно. — поставив бокал на стол, он не мог отвести от нее взгляд, не подразумевая в сказанном ничего о съедобном. — Не знал, что ты любишь. Моллюски, Рокфор, Морбье, Мюнстер и Реблошон, блинчики с перепелкой и лисичками, клюква в сахаре с вяленой говядиной, на горячее оленина с вишневым соусом, запеченная нерка с овощами под сливками и на десерт — Павлова. Что будешь первым?        Она была заворожена. Он говорил так, словно где-то за кадром, запыленном табачным дымом, квадратике этой громадной гостиной восседал Хичкок, вот-вот собирающийся радостно рявкнуть «Снято!» или сама Марта Стюарт — в качестве его гордой матери, разумеется. Как он выражался! Осознавал ли Долохов с кем в самом деле разговаривал? Или все это было проявлением буржуазной спеси? Желанием прижать её к плинтусу посильнее, да пониже?  — Первым предпочту отведать пулю в лоб. — хотелось промычать ей. — Неужто, ты, мерзавец, не видишь, что я умираю? И застегни же, в конце концов, свою рубашку!  — Ты…сам это приготовил?  — Миссис Мардж живет с мыслью, что я не способен поджарить и тосты! — усмехнулся он, когда, не уточняя у Анны, взял инициативу в свои руки и положил в ее блюдо всего понемногу за исключением десерта.  — Спасибо! — поблагодарила она, когда приняла из его сухих, рельефных ладоней свою тарелку.  — Буду ли я более нелепой, если попрошу смешать жаропонижающее с шампанским? — теребя свободной рукой, ещё помнящей его прикосновение, свои будто бы заледеневшие подушечки указательного и большого пальцев, думала Анна. В комнате было тепло.  — Выглядит потрясающе!        Первым делом она проглотила блинчик. Нежная рубленная перепелка с лисичками, тонкое, ажурное тесто, а затем вкуснейший глоток Луи Рёдерер.  — И на вкус…так же! — открыв глаза, абсолютно искренне отметила она. — Вы…вы где-то учились этому?  — Книга моей матери. По правде говоря, готовить нужды не было. Отец дворянин, в нашем доме всегда было много работы и много работников. Софья Павловна их обожала, особенно главную кухарку Хариту. Эта женщина помнила моего отца ребенком, вместе с ним эмигрировала в Венгрию, потом растила меня. Мать обожала землю, бесконечно пропадала в ней, высаживая то одно, то другое, открывая для себя новые сорта. Её труды охотно подхватывала Харита Афанасьевна, после полуденного полива, мама мчалась к ней на кухню, а к вечеру…перед самым ужином отмывалась от запаха еды в банях, чтобы отец не прознал об этом.  — Это ещё почему? — возмутилась она, пока соображала на счет корректной транскрипции полного имени кухарки. Клюква, что таяла на языке под его медленный, привлекающий к дружбе, рассказ — была изумительна.  — Так не принято. Спроси любую дворянскую семью Англии, леди не должна вмешиваться в дела дома наравне с прислугой. Задача хозяйки — ознакомиться с меню, но не разрабатывать его и уж точно не давить землянику для соуса к ягненку. Отец был старых правил. Он это не приветствовал, но Софья Павловна…при всем своём благородстве — никогда не была леди. — она видела, что ему было приятно вспоминать о матери в её присутствии. Будто бы они оба одна семья или могли быть ею.  — Что ты делаешь? — гадала Анна, не отрывая глаз от его лица.  — Со-фья Павлвна. Со-фя Павловна. — нарочно пытаясь отвлечься от размышлений о правилах проклятых дворян, произносила она. — Со-фья. Пав-лов-на. — Пав-лов-на! Всегда хотела спросить: почему у русских такие длинные имена? Это…как второе имя? Или я чего-то не понимаю?  — Otchestvo. Почти у всех русскоязычных людей есть отчество. Отчество — это своеобразная форма имени отца. Некая идентификация. Чья ты дочь? Чей сын? Отца моей матери звали Павел, соответственно её полное имя Софья Павловна. Если буквально, то Софья — дочь Павла.  —  Никогда бы не догадалась. Выходит, у тебя тоже есть отчество? Какое, если не секрет? — допивая второй бокал, избранная позиция держать дистанцию с помощью удобного обращения во втором лице сходила на нет столь стремительно, сколь стремительно вино раскрывалось потрясающим яблочно-лимонным послевкусием. Сравнивать ей действительно было не с чем, ей просто хотелось ещё и ещё.  — Довольно нелепое. Меня назвали в честь отца. Это…родовое имя. — не скрывал он, не спеша допивать свой.  — Значит ты Антонин Ан-то-ни-нов-на? — Применительно к мужчинам - окончание у отчества меняется. Я Антонин Антонинович.  — Довольно сложно для понимания. — признается Анна, не постесняясь слов, что два бокала назад сочла бы за поражение.  — Русский постигается чувством. Правил для него всегда недостаточно.  — Хм! — едва не скорчив гримасу, пробубнила она. И зачем были нужны эти клочки поэзии в её обществе? — Из этого правила, очевидно, следует, что я…Анна Отто-вна?  — Отто немец. У немцев нет отчества. — отрезал он, отставив вино в сторону. — У меня для тебя кое что есть. Подожди здесь.        Едва он вышел из гостиной, лицо ее прогорело тем странным пунцовым румянцем, столь долго сдерживаемым пробитой холодной стеной презрения к хозяину этого дома, в котором ей было одинаково как хорошо, так и страшно. Смятение и внутренний торг не давали ей наслаждаться праздником.       Вспомнив о необходимости дышать, она прикрыла голову руками, наконец оторвав руки от темно-синей, ассиметричной юбки, край которой бесконечно держала под столом, не смея найти другой опоры. Все в его естестве призывало довериться, расслабиться и слушать, будто все, что между ними было — было глупостью бандерлогов перед гипнотизирующими, сбивающими с толку, узорами беспощадного Каа. И страшно, и не оторваться. Ещё это вино!  — Он пьет то же самое. Все в порядке. — размышляла она, ожидая его появления.        Спешно подойдя к едва-открытому окну, Грюнберг приподняла голову в надежде остудить разум и вспомнить зачем он ушел. Очевидно она была немного пьяна.  — Анна! — произнесет он совсем низко. — Это тебе.       Обернувшись, лицо ее на мгновение приобретет ту световую иллюзию, в которой в их первую встречу он наблюдал Алису и никого кроме, если постараться не обращать внимания на волосы. Жесткий, но не злой взгляд, немного растрепавшиеся пряди у яркого лица, синяя плотная рубашка и такая же ассиметричная юбка, едва прикрывающая линию бедра, а ниже бордовые колготки.  — Было бы странно предложить сделать ей фото на память? — думал тогда Долохов, не зная как подойти ближе, чтобы отдать темно-зеленую плоскую коробку с таким же темно-зеленым платьем из шелкового жаккарда.  — Я…благодарю. — прикрыв шторы, она подошла сама и приняла из его рук подарок, не зная, что нечто подобное, если не точно такое же…когда-то носила ее мать. А-силуэт, подчеркнутая талия, никаких рукавов, открытая спина и длина до колен.  — Если не хочешь — не носи. Я налью тебе ещё. — отчеканил он, стараясь не сводить с нее глаз. Она не могла оторваться от платья и трех слоев дорогой подарочной бумаги внутри коробки. Руки ее немного дрожали. А он не мог оторваться от нее.  — Это очень красиво. Спасибо…большое — произнесет Анна, принимая третий бокал. Ее первый подарок в жизни. — Правда…не знаю где в нем можно появиться. Оно… — Это Живанши. Надень его на бал в школе, если захочешь.  — Живанши? — пронеслось в голове. — На бал?  — А что? Их больше не устраивают?  — Устраивают конечно, но боюсь я буду занята подготовкой к экзаменам. Мне нужно сосредоточиться на предметах, я…немного отстала. Все мои мысли занимал адрес твоего дома. — зеленые глаза ее, обращенные к хозяину, стремительно темнели и начинали колоться. Он видел, что она была пьяна и тем больше походила на Алису. — Я ещё не понимаю кем хочу стать.  — Если тебя это утешит, — Антонин искренне улыбнулся. — ты превосходно справилась. Думаю, что ответ о твоем предназначении не будет слишком сложным, по крайней мере не сложнее того, что ты уже сделала.  — А ты…всегда хотел быть доктором?  — Всегда. — почти ласково ответил он, разглядывая неподдельный интерес в ее умном лице.        Все в ней причиняло ему неудобное удовольствие наблюдения за красивым существом, не принадлежим ему ни единой связующей эмоцией. Не семья, не враг, не друг, не любовница. Странное сожаление о невозможности быть родственником той гостеприимной семье, в которой однажды случайно удается побывать некоторым. Частое, но странное детское чувство.  — Что это такое? — гадал Долохов, не переставая смотреть ей в глаза.  — А я бы смогла? — неожиданно выпалит она, снизойдя не то до странного флирта, не то до попытки быть ему кем-то, кем он мечтал быть для нее самой. Вопрос к взрослому.  — Зная чья ты дочь — у тебя хватило бы мочи стать кем угодно. Но это работа задолго до начала работы. Каждый день. — Чья дочь? Мы оба знаем, что точно не твоя, но тебе это будто-бы не нравится, не так ли? — размышляла Анна. — Я…расскажи как ты пришел к этому, пожалуйста.  — Как и отчество, моя профессия — это родовая история. Несколько поколений мужчин в моей семье имели отношение к медицине. Некоторые мужчины по материнской линии также служили лейб-медиками при императорском дворе России.  — Ты герцог Эдинбургский, не так ли?  — Больше нет. — ему было весело.  — Здесь у тебя нет титулов, но…ты живешь и говоришь, как один из тех, кто имеет отношение к Кенсингтонскому дворцу или вроде того. Я не смогу объяснить точнее.  — И не стоит. Я оценил шутку. — Долохов искренне улыбался. — А тебе выходит интересна медицина? Что ты любишь?  — Меня впечатлил приём, который ты провел для Китти. Китти Шафик. Она конечно… — Проследи, чтобы Клара Блюмингэм придерживалась рекомендаций, ведь оборотное зелье не замаскировало ее проблемы. Ты ведь сможешь об этом позаботиться?        Голос его из располагающего к ответам внезапно превратился в тот, который она слышала там и тогда впервые, расплачиваясь с ним чеком; холодный, но заинтересованный.  — А вот и доктор Долохов! — веселилась она.  — Мы не очень близки и Китти почти ничего не помнит об этом приёме, но я постараюсь.  — Тебе кто-то помог ее принудить, не так ли? — Помог, но эта помощь извне была добыта мной лично. Так что успехами делиться не стану.        Антонин громко рассмеялся. Он явно говорил с Алисой.        Впервые за вечер Анна ему улыбнулась.  — Я бы могла стать венерологом. Что-то в этом есть. Правда? Такой себе демиург в мире любви.  — Что-то есть. — он искренне улыбался. — Но это работа. Может так и не кажется, но в своем кабинете я не царствую, а служу. Даже если не очень хочется.  — Например?  — Без примеров, Анна. Лучше съешь что-нибудь еще, мм? — ласково, но исчерпывающе ответил Долохов. — Вот так, да? — подумала она.  — Можно без примеров. Просто сориентируйте на чем сделать акцент, чему уделить время, боюсь, что у Китти я больше не остановлюсь, я не очень-то нравлюсь ее отцу. — Анна улыбнулась. — Или всем отцам вообще. Но суть не в этом. Мы долго не увидимся. Посоветуйте мне что-нибудь, литературу, авторов, доктор Долохов.       Антонин не мог расслышать Алису. Все в его теле и душе откликалось на этот зов и слова, не имея силы тому сопротивляться. Это была Алиса, собирающаяся стать им.  — Ты говоришь серьезно?  — А что не похоже?        Сопротивляться не получалось. Как человек разумный он понимал, что ей не следует доверять, но пара фраз в верной повелительно-клянчащей интонации и он готов служить так, как ей будет угодно.        «Понимает ли она это?» — то был риторический вопрос его вечера.  — Я составлю тебе список. — немедленно отвечает Долохов, не сдерживаясь от улыбки.