«А»

      Оторвав мысленно прожитый день третьего января с настенного русского календарика, Долохов, поглядывая в большое окно своего кабинета, продолжал наблюдать не порывистый снег, но уходящий призрак Анны, что покинула его ещё первого января.        Она, если он мог верить, беспрепятственно оставалась у Шафиков с тех пор, как вернулась в Англию и заручилась дружбой Китти — его сирой пациентки, страдающей от связи с малолетним гедонистом-любовником; та пациентка, как он знавал из рассказов Анны, не лишенных очевидного презрения, была дочерью Адама Шафика — пожилого верзилы с омерзительной, заплетенной в колосок, седой бородкой, известным ему уже из редких писем Каркарова.        От Игоря он знал, что левой хромой ногой Шафик когда-то давно был вхож в общество Реддла, изредка составляя тому компанию на заседаниях в Малфой-мэноре, пока Долохов, служа и скрываясь в Дании, нарабатывал руку в венерологическом отделении одной из частных клиник Копенгагена. Та бесценная практика обеспечила ему доктора наук и уверение в том, что заработанное ему не пригодиться, пока Каркарова, пораженного банальным инсультом, не обнаружили в одном из подземельных Лондонских пабов, и Анна не начала свое расследование.        Он усмехнулся.        Оставаясь со спутанным сознанием и наслаждением приятной зимней, напоминающей русскую, незримую им, погоду он чувствовал, что жизнь его начинает приобретать то странное возбуждение, вызванное не уточненным предвкушением невнятного наилучшего; то, разумеется, напрямую было связано с Анной, с её эфемерным влиянием на его состояние, не прекращающего цепляться за эталонный, возведенный им в культ божества, призрак Алисы, что от встречи к встрече возвращал его к подобию жизни, к тому самому внутреннему ожиданию искрометного волнения, когда выглядываешь доставку чего-бы то ни было на дом из своего окна. Прямо как и сейчас.        Анна должна была явиться за списком литературы, некоторыми книгами, что были лишь у него, и, не догадываясь о том, некими зимними вещами, которые Долохов заблаговременно выудил из гардеробной своей матери; пара тройка джемперов от довоенной Шанель, часть из кашемира, часть из мягкой твидовой нити.        Будь то некое подобие беспокойства за ее здравие в стенах ледяного Хогвартс, либо буржуазная спесь, он знал, что сколько бы они не встречались — выглядела она неважно и от того страшно переживал, не найдя в себе мочи сыскать для своих же чувств оправдания.       Его личные воспоминания о холоде башни Когтеврана были замылены жаром тела Алисы, согревающего его в те дни, когда он слабее удерживал контроль пред её желанием растоптать последнюю добродетель юноши, но Анну, он знал, согревать было некому, и оттого приходилось не по себе, а впрочем…учитывая её возраст, так Долохову было спокойнее. Лучше его контроль и эта неоправданная щедрость, чем какой-нибудь…не имеющий при себе ничего, кроме гормонов и желания потрепать девичьи нервы.       В голове его на секунду возникла неприятная картинка, от которой мгновенно захотелось отмыться; Анна и некто не соображающий с кем имеет дело. Гадость.        Звук слетевшего с подоконника фарфора пустой чашки заглушил грохот, что донесся из гостиной, и на мгновение привел Долохова в сомнительное чувство от увиденной сцены, где с нею могли обратиться неподобающим образом. Он держался за сердце, пока шел на её голос, не дав себе сообразить точнее: ему показалось или нет?  — Я тут! — глухо донеслось в начале дома.        Не показалось.        Не успев снять халат, он оставил позади  несколько комнат и два больших коридора, но в прихожей, как ни странно, никого не было.  — Прости, я все уберу! — закашливалась она, стряхивая с себя черный снег, что окрасился от сажи старого порт-камина, которым не пользовались по меньшей мере семнадцать лет.       Стоя посреди идеально-убранной гостиной, она тяготела к паркету под тяжестью испачканного и промокшего пальто, не зная куда направить свой взгляд, но в том прослеживался не озноб, а неприятная взвинченность и стыд. Широкие рукава шерстяного пальто служили ей дрянной тряпкой для полов. То, очевидно, была попытка снивелировать ущерб.        Не зная как дышать, Долохов застыл в громоздких, отделанных сложными витражами, дверях; в своем белоснежном халате, как ей думалось, он как бы призывал к вопросу: ты кто такая? И было страшно пошевелиться.  — Ты попала сюда через камин? — осторожно начал Антонин, поспешив таки отложить белоснежный халат на хайборд в коридоре.  — Да, ты ведь сказал не опаздывать…  — Анна! — он не верил своим глазам. — Сейчас же прекрати этот ужас!  — Дай мне десять минут! Обещаю! — не глядя на Антонина, она продолжала оттирать паркет рукавами.  — Сними это чертово пальто и сапоги сейчас же! — он впервые повысил голос.        Анна резко остановилась. Наконец подняв голову, она на мгновение нахмурила брови и провела испачканной ладонью по лицу в попытке стереть удивление, вину и оставшиеся капли растаявшего снега на коже. — В гостевой ванной ты найдешь все, что тебе нужно. Здесь я справлюсь без тебя. — отчеканил он, едва сдерживая зашкаливающее сердцебиение и не то смех, не то ругань.  — Ладно. — отвечает она, стянув с себя высокие широкие сапоги и отяжелевшее пальто. — Куда мне… — Просто иди в ванную! — повторил Долохов.       С грохотом скинув вещи на пол, она разгневанно пронеслась мимо, не успев заметить, как уголки его губ в то же мгновение устремились вверх. Антонин еле сдерживался от желания издевательски рассмеяться.       Как только она закрыла за собой дверь, пальто и сапоги её взмыли в воздух, просушились, разгладились и унеслись в коридор, а стены, полы и камин отчистились от влаги и сажи, будто ничего этого и не было.  — Так хорошо.        Он самодовольно улыбался, не сдерживая внутреннего разрастающегося чувства приятного педагогического превосходства над ее завораживающей юношеской полярностью, в которой в одну и ту же минуту она могла быть очаровательно-виновной, а в другую зверски-рассерженной. Как Алиса. Весьма как Алиса.        Захватив халат с хайборда, улыбающийся новизне своей жизни, Долохов вернулся в свой кабинет для того, чтобы проставить подписи на паре рецептов, убрать бумаги, захватить узелки для Анны и вернуться на кухню, в которой уж с полминуты вскипал невербально-поставленный чайник и терпение чисто-вымытой Анны.  — Aa! S legkim parom!  — не переставал улыбаться он, когда заметил ее красное лицо.        Она сидела за островом, подставив под щеки ладони, не зная что ей здесь позволено; белая нательная футболка подчеркивала костлявость, повязанный на бедрах банный халат того же цвета свисал до самых полов. До чистых полов.  — Более тощая.  — Spasibo! — скоро ответит Анна. И Долохов наконец рассмеется.  — Очень хорошо! Нашел для тебя вещи, если будет холодно в школе. Что-то можешь надеть сейчас.        Анна тут же вскочила с высокого стула и принялась рассматривать его подношение. Свитера и джемперы. Серые, зеленые, синие и бордовые.  — Два, четыре, семь! Семь штук! — визжала она, лениво разглядывая лучшие вещи, что у нее когда-либо были.  — Спасибо! По ощущениям в школе холоднее с каждым годом. — отметила Анна, натягивая поверх футболки бордовый кашемировый джемпер. — Все очень красиво. Мне нравится.  — Я рад. — собирая серебряный поднос с чаем, конфетами, маслом, паштетом и крекером, он стоял к ней спиной, не прекращая улыбаться. — Так могу я узнать?  — Да… — боязливо начала она, когда он спокойно развернулся с ножом для масла.  — Почему камин?        Она растерялась.  — В прошлый визит…я приметила на полке камина какую-то китайскую вазу. Признаюсь, заглянула и обнаружила летучий порох. А сегодня…просто опаздывала. Китти…она…впрочем, ладно.  — Мм? — поставив перед Анной поднос, он сел напротив и принялся, не глядя ей в глаза, распаковывать для себя конфету.   — Нет сил слушать про её…отношения.  — Вот как? — он вновь улыбнулся. — Так ты со свежими сплетнями?  — Разве это интересно?        Наконец Долохов взглянул на нее. Лицо ее сверкало не то неловкостью, не то отчетливым уверением в собственном праве быть здесь на самых комфортных условиях. В нем же пылало любопытство: как далеко это зайдёт?  — Не сплетни, но как они могут повлиять. Ты ведь обо всем уже знаешь, верно?  — Ещё бы Берта и не знает. — неожиданно пронеслось в голове.  — О чем это вы? — едва не подавилась она, пережевывая крекер с маслом. — Берта Блюмингэм не ребенок…       Долохов еле держался. Будто приемы у Хьюбетта, больная комедия.  — Верно. Но и не взрослая женщина. Ответь честно, пожалуйста, давно это с Китти? Она тебя к чему-нибудь склоняет? — аккуратно начал он, подливая ей чай. — Мерлин…вы серьезно? Просветительский разговор про секс? Мне в конце концов не десять.  — Я спрашиваю со всей ответственностью, а не условного наказа ради. Вдобавок, я лечащий врач Китти и ты присутствовала на том приеме, Берта. Помнишь? — Долохов вновь мимолетно улыбнулся.        Анна была в оцепенении.  — Так он переживает? — подумалось ей.  — Я отвечу один раз. Китти не распущена, но Перси залез к ней в голову и с тех пор я её не узнаю. — она не переставала глядеть на свои руки. — Столько драмы и проблем, я становлюсь невольным соучастником их отношений, отношений далеких от идеала. Я смотрю со стороны и ничего не могу сделать, а это неприятно. — наконец подняв голову, Анна продолжила. — Однако я не осуждаю ее за принятые решения, он нужен ей больше, чем она ему. Так тоже бывает. Просто это…оскорбительно, если вы действительно подруги.        Антонин отложил чашку с чаем и внимательно всмотрелся в её лицо; презрение, что махало рукой в зрачке её глаз могло навести на мысли о непринятии него самого, как хозяина и в том у нее было сомнительное, но право, однако в голосе её, словах и напряжении плеч считывался липкий дискомфорт от вынужденности делить комнату с кем-то кто ещё остаточно и терзающе был дорог юному сердцу, и от того приходилось не по себе; он сознательно стягивал броню, как она пальто: с нежеланием, но наверняка.  — Рад это слышать. Как джемпер, удобно?  — Да, все хорошо. Я видела книги…это тоже мне?  — Тоже тебе. — она улыбнулась. — Ещё не передумала на счет медицины? — Долохов не сводил с нее глаз.  — Еще пару дней совместной жизни с Китти и я буду уверена больше твоего. У нее ведь и правда постоянно что-то болит…я даже немного волнуюсь. — Так…что…у всех?  — Мерлин! — пришлось стащить шлем. — Вздор. — Тем хуже для нее, пожалуй, но меня ты успокоил. Спасибо! Тут все о венерологии?        Долохов нахмурился. Казалось, её было невозможно сбить с толку, в отличие от него.  — Не только. При успешном поступлении — первые несколько лет ты будешь изучать основы всего тела.  — Да, я знаю, после того приёма я консультировалась с мадам Помфри, спрашивала как она оказалась в Хогвартс на своей должности. Это непростой путь.  — И долгий, Анна.  — И долгий. — подтвердила она. — Но я не боюсь. Китти нужен врач с более демократичными расценками. — она улыбнулась.        Долохов смешливо сжал губы.  — Здравствуй, Алиса.  — Ты сама сказала, я — герцог Эдинбургский. И съешь всё. — приказал он ей, достав из кармана брюк сложенный лист пергамента. — Твой список. Малую часть я одалживаю тебе до следующих каникул или свободных выходных. Обращайся с ними бережно, таких других больше нет.        Отложив горячий фарфор, она приняла из его рук список и, пробежавшись глазами, невольно нахмурила брови.  — Про бережно мне понятно. Но это, кажется, маггловские книги? Где же мне взять остальное? В Хогвартс такого нет.  — Начни с того, что имеешь. Это первое правило. Поняла?  — Да, ладно. — демонстративно сложив список ещё в несколько раз, она небрежно оттянула свитер и футболку, а затем просунула бумагу через лямку темно-синего лифа.        И снова Алиса. Долохов сходил с ума из-за жара подступающего, неуместного смеха.  — Не потеряешь? — едва сдерживаясь, выпалил он.  — Никогда. Проверено! — она вновь хитренько улыбнулась. — И все же где мне взять остальное?  — Я дам тебе все остальное, когда придет время.  — Как и правду про маму?  — Анна.        Анна. Теперь Анна.  — Я хотела спросить…могу я задержаться здесь до восьми часов? Китти пригласила Перси… — Анна… — повторил он. — Анна, ты…можешь оставаться здесь в первые и последние выходные каждого месяца, на каникулах, если жизнь с Шафиками тебе в тягость. Но ты не должна задавать вопросов, на которые я не могу ответить. Сейчас.  — Сказал.  — Достаточно того, что вы платите за мою жизнь. — выпалила она, сдерживаясь в порыве расплакаться, как в новогоднюю ночь.  — Анна, избавь меня от торгов. Я этого не выношу. Это твои деньги. Прими то, что дают, доешь то, что осталось и ступай в гостевую…в свою комнату. У меня много работы. — отчеканил Долохов, накинув на себя белый халат.  — Если соглашусь, вы сможете учить меня?  — Поверь, ты этого не захочешь.        Оставляя ее одну, он не переставал задыхаться от волнения перед собственным смятением. Было страшно спугнуть, страшно проиграть. — Ну! — неожиданно рявкнула она.  — Какой ответ ты бы предпочла? — секунда на раздумья.  — Алис-а, — Долохов обернулся. — Анна, исполнять желаемое, пренебрегая обязательным — не тот путь, что ведет к результату. Научись уважать правила и наберись терпения. Я оказываю тебе услугу из милости и не стану мириться с встречными требованиями. Ты неизвестна в деле. И я не отказываю, но уже слышу капризы, прикрываемые эфемерным благом для Китти. Мне нет до нее дела. И не будет до тебя, если ты продолжишь в том же духе. Ты услышала меня?         Она не могла пошевелиться.  — Потрудись ответить. — Я этого не заслужила. — начала она.  — Попробуй заслужить иное, тогда приходи. Через дверь, Анна!  — Это моя единственная просьба, господин Долохов. Больше ничего. — едва сдерживая слезы в голосе, продолжила Анна. — Спасибо за приглашение! — донеслось ему вслед.