Если коротко (18+)

Больше всего на свете он боялся потерять Чимина. В его страшных снах всегда было одно и то же: вместо ласкового и нежного взгляда — холодный и вежливый. Такой, с которым Чимин был просто неотразим на фотосессиях для разных модных журналов, взахлёб пишущих о талантливом молодом художнике, который покорил выставки Парижа и Рима своими необычными яркими работами. Для своего возраста Чимин был необычайно успешен, да к тому же он был невероятно красив. Неприступный, таинственный, гордый, он вызвал восхищение не только своим дарованием. Чонгук не раз видел в глазах спонсоров и всех этих «творческих» людей, которые окружали их на приёмах, где Чимин был одним из главных гостей, такое жадное и почти не прикрытое желание, что сердце у Чона заходилось от бешенства, а кулаки сжимались сами собой. Он-то на этих приёмах был всего лишь как сопровождающее лицо, что-то вроде секретаря молодой восходящей звезды, один из многих. И далеко не самый яркий. И вовсе не красивый. И наняли-то его только потому, что, как сказал Чимину его менеджер — или продюссер, или как там называют тех, кто продвигает художников? — наличие помощника повысит статус. Да и удобно. Всегда под рукой тот, кто принесёт забытый дорогой зонт или запишет диктуемый по телефону номер спонсора. Мальчик на побегушках в общем. Чонгук, узнав Чимина чуть лучше, вообще страшно удивлялся, что тот его взял практически сразу, почти без собеседования, просто посмотрел внимательно, одобрительно похлопал по плечу и чуть сжал его, говоря: — Хорошо. Надеюсь, сработаемся. И всё. И это Чимин, который с трудом выносил присутствие в своём доме незнакомых людей. Что узнал Чонгук о Пак Чимине? Чимину было всё это противно. Вся эта светская жизнь, приёмы, липкие взгляды, облизывающие его спину и шею, касание потных рук в «доверительном» рукопожатии… И Чонгук, наверно, единственный, кто это понимал в полной мере. Он видел Чимина счастливым только в одном положении: в его большой светлой мастерской, на высоком стуле перед полотном или стоящим около небольшого мольберта. Пак в эти моменты всегда был перемазан краской, потому что имел дурацкую привычку посасывать кончик ручки своих кистей и иногда чесать обоймой нос. Так что к концу сеанса он был весь раскрашен. Чонгук был единственным, кого мог терпеть Чимин во время работы в своей мастерской, — и это тоже было ужасно странно, потому что он получил туда доступ чуть ли не в первый же день своей работы, вызвав подозрительный и, кажется, ревнивый взгляд того самого продюссера-менеджера, который брал его на работу. А Чонгук был счастлив, он сидел тихо, как мышь, и млел от восторга. Он, даже не заглядывая за стойку мольберта, мог сказать, над чем работал сегодня художник: каждое полотно Чимина было выполнено в своей, уникальной, цветовой гамме. И вся эта гамма была на такой милой и невероятно притягательной физиономии «его» художника. Любимого художника. Любимого… Он, конечно, никогда бы не признался Чимину в своих чувствах. Кто он такой, чтобы этому неприступному красавцу быть хоть сколько-нибудь интересным? Он мог только восхищённо следить за каждым его движением. За каждым блестящим и радостным взглядом, когда ему нравилось то, что он делал. За каждой гримасой тоски и отчаяния, когда он срывался с места и швырял в полотно палитру и уходил в дальний угол мастерской на большой диван, валился на него на спину и прикрывал глаза, что-то невнятно бурча себе под нос. В один такой раз Чонгук подошёл к нему, хотя до этого никогда не рисковал так делать, чтобы не навлечь на себя бурю. Но Чимин не лёг, как обычно, на диван, а сел, обхватив голову ладонями и поставив руки локтями на колени. Ему явно было нехорошо. И Чонгук подошёл со стаканом любимой Чимином лимонной воды. Встал рядом и протянул ему этот стакан, молча, потому что не знал, что сказать. Чимин поднял глаза. В них металось отчаяние, а взгляд плыл, как будто Пак выпил. Потом Чимин сфокусировался на лице Чонгука, и тот слегка улыбнулся и кивнул на стакан. Молча. Чимин, не отводя от него взгляда, протянул руку, но вместо того чтобы взять стакан, внезапно схватил Чонгука за кисть и дёрнул на себя. Вода выплеснулась на лицо и грудь художника, стакан полетел в сторону, а Чонгук через несколько секунд оказался прижатым к дивану изящным, но, как внезапно оказалось, сильным и гибким телом своего начальника. Вообще-то Чонгук был выше, сильнее, никогда не жаловался на реакцию и бегал по утрам. Он знал, что Чимин регулярно посещает спортзал, но с ним туда не ходил, его на это время отпускали. Зря, видимо. Может, это бы подготовило его к тому, что однажды он будет не в силах вырваться из захвата крепких рук, прижимающих его кисти к дивану, пока жаркие губы, перемазанные, как и всегда, в краске, оставляют на его шее живописные отметины. Чонгук же только моргает и не понимает, что происходит. Ориентация Чимина всегда была спорным вопросом, хотя девочек рядом с ним крутилось очень много, и Чонгук даже видел, как Чимин пару раз всерьёз флиртовал с кем-то из них, но так чтобы близко и по-настоящему — такого не было ни разу. Хотя и с мальчиками тоже. Наоборот, Чимин достаточно брезгливо морщился, когда приходилось общаться с на что-то намекающими спонсорами-мужчинами. Но вот сейчас, кусая соски Чонгука и уверенно двигая рукой между его ног, Чимин был вообще не похож на гетеро. Как и чуть позже, когда выгибался под Чонгуком, выстанывая его имя. Потому что Чонгук точно гетеро не был. Хотя ещё час назад мысль о том, чтобы покуситься на тело обожаемого тысячами поклонников талантливого художника, ему и в голову не могла прийти: он слишком уважал его, хотя втайне, конечно, не просто восхищался — был искренне влюблён. Но держал себя в руках. Пока Чимин не прижал эти руки с подрагивающими от только что испытанного оргазма пальцами к собственному каменно-твёрдому под одеждой паху и не прошептал: — Ну же, мальчик мой… Твоя очередь. Отношения? Чонгук бы так это не назвал. На людях ничего не изменилось. Холодный, уверенный взгляд, неизменная вежливая улыбка, иногда очаровательная усмешка и искренний смех в ответ на удачную шутку ведущего вечерней программы, куда пригласили звезду Пак Чимина. А Чонгуку лишь вежливое «Будь добр…», «Э, Чонгук, прошу, принеси…», «Давай-ка мы с тобой заедем» — и всё. Всё как всегда. Но утром дома на кухне… И на диване в мастерской… И вечером в беседке в саду… Они говорили, они смеялись, они делились своими историями. Они строили несбыточные планы и жестковато шутили друг над другом. Они рассказывали друг другу свои мечты и сны. Они сплетничали и ругали время, людей и жизнь. Чимин был таким невероятно милым, таким искренним и порывистым, таким обидчивым и ревнивым! Да, да, ревнивым! Потому что «чёрт возьми, Чонгук, я всё понимаю, но держать Ли Юнми за руку в том чёртовом коридоре было необязательно! знаю я этих секретарш, не надо мне рассказывать, прощались они!» А Чонгук не ревновал. Нет. Он был готов делиться спокойным и уверенным в себе Чимином, с его несколько высокомерной усмешкой и таинственно-манящим взглядом на фото со всем миром. Пожалуйста. Только, чтобы он никогда так не смотрел на самого Чонгука в «их» время. Чонгук страшно боится потерять Чимина. Он ведь не уверен: а не было ли то, что тогда случилось на диване, в их первый раз, просто от отчаяния, от творческого бессилия. И может, потом просто Чимин не знал, как всё это закончить… И поэтому, только поэтому… В общем, накручивать себя Чонгук тоже умел. — Ты ведь меня не любишь, да? Чимин… Я так боюсь… — Чего? — Что ты разочаруешься во мне. И уйдёшь. — Во-первых, это моя мастерская, так что никуда я не уйду. А во-вторых, нет, не люблю. Я жить без тебя не могу, дышать не могу. Люблю — это слишком простое слово. Надо искать или придумывать какое-то другое, чтобы выражать моё к тебе отношение. Отношение художника к своей музе.