Если коротко (18+)

Всё всегда заканчивается тишиной. Битвы, войны, катастрофы... Каким бы шумным ни был финал — остаётся вечной только тишина. Она забирает в конце концов всё, что горело, пело, лилось и мерцало — всё, что когда-то жило. Хосок не любит тишину. Вокруг него всегда шумно, с ним всегда весело. Спокойный и предпочитающий размеренность Намджун говорит, что Чон даже спит громко: похрапывая, вертясь и вскрикивая. Что же. Тишина — это конец. Тищина — это финал финала. Хосок ненавидит тишину - искренне и всей душой. Тем страшнее, что сейчас он сидит в тишине и не знает, что делать дальше. Куда бежать, кого просить о помощи, кому жаловаться на то, что враг оказался сильнее, на то, что болезнь вернулась и теперь от неё уже никуда не деться — от тишины. Она ждёт его в засаде за ближайшим углом, она схватит его, сожмёт в своих объятиях и будет душить — до конца жизни. Она лишит его всего, чем он так дорожил: шелеста весенней свежей листвы, гула летнего грома, шума осеннего дождя, бьющего по стёклам и ветвям деревьев; воя зимнего ветра, делающего комнату, где тепло и уютно, особенно прекрасной. Музыки, в которой вся жизнь Хосока: он танцор, он живёт движениями под музыку. И главное... Голоса Намджуна. Он больше не будет его слышать... И как без него жить — он не знает. Тикают часы, отсчитывая минуты, которые ему осталось провести в мире, в котором есть всё это — в том числе и это мерное "тик-так", которое он скоро тоже перестанет слышать. Скоро... скоро этот мир покроется удушающей ватой, оглохнет и перестанет радовать Хосока... Он ложится на пол под подоконником и закрывает глаза. Прислушивается. Да, мир уже стал тише, давно стал... Но теперь тишина неизбежна. Он проиграл. Он больше не будет тем, кем был всё это время. Он станет никем в этой тишине, потому что перестанет быть собой.

***

— Чушь, — сердито говорит Намджун. — Медицина не стоит на месте. Есть слуховые аппараты, есть операции, есть в конце концов язык для тех, у кого такие проблемы. — Я не хочу язык, — отстранённо говорит Хосок. — Я ничего не хочу. Аппараты, операции — это время и деньги. У меня нет ни того, ни другого. Мне работать надо, чтобы себя содержать, я один на свете. А теперь я потеряю и себя. И тебя. — Он отводит глаза, упирается стеклянным взглядом в стену и цедит мерно и уверенно, мёртвым голосом: — Так что тянуть ни к чему. Мы расстаёмся. Для того и позвал. — Охренел? — спокойно спрашивает Намджун. — Даже не надейся. — Я всё равно уже не буду тем, кого ты ... кто тебе понравился. Я не смогу танцевать. Я не смогу петь тебе. Я не смогу ... Намджун быстро подрывается с дивана и прижимает Хосока к подоконнику. — Заткнись, придурок, — говорит он и неуклюже обхватывает его руками и вжимает в себя. — Слышишь? Сердце моё слышишь? Так вот: пока оно будет биться, я буду только с тобой, и неважно, будешь ты его слышать или нет. Ты точно узнаешь, когда оно умолкнет. Но пока я буду рядом и раздражаться на твою кипучую энергию — ты ведь будешь знать, что оно звучит? Запомни сейчас, как это — и будешь помнить, пока мы с тобой не заработаем на нормальные протезы или всё, что нужно. Так и с миром. Ты будешь помнить, как он звучит, а я научусь доносить до тебя все его звуки. Ты не останешься без меня, даже не мечтай, мой глупый Хо. Хосок замирает и прислушивается. Сердце Намджуна бьётся чуть торопливо и как-то отчаянно выразительно — как будто тоже пытается его убедить. В том, что врагу его не отдадут. Что он никогда не останется один в тишине. Тишина щурится, хмурится, сжимается, темнеет и отдаляется. Двоих она не потянет.